Раскаты грома (II).

— Созданы из света мы — не из материи грубой… Чирканье спички о короб, шипящее рождение огонька. — Сила течёт в нас, и мы едины с Силой. Мы приходим из Неё и возвращаемся в Неё. Смерть — это только начало… Струйки дыма из палочек благовоний. — Нет эмоции, есть покой, — бросить спичку в чистую пепельницу. Прикрыть глаза. — Нет неведения, есть знания. Нет страстей, есть ясность мысли. Нет хаоса, есть гармония. Нет смерти, есть Сила. Она течёт в нас, и мы едины с Ней. Тесса вперил невидящий взгляд перед собой. Сморгнул рассеянность. Тяжело вздохнул. — Сила течёт в нас, и мы едины с Силой, — заговорил снова, сосредоточившись. — Мы приходим из Неё и возвращаемся в Неё. Смерть — это только начало… Молитву донесли до него ветры, и Тесса, на тот момент бесплотный, пропитанный благовониями, сберёг её. Она прошла с ним сквозь смерть и Великую Силу, теперь сопровождала его и в жизни. Тесса не знал, за кого молился или за что, только имел понимание, что в слова вслушивались — и в этом находил покой. До своей гибели от рук Сасори он едва ли во что-то верил. Боги не отзывались, пустыня безмолвствовала, люди были грешнее нынешних, ожесточённее, безумнее; но мир изменился, и Тесса изменился вместе с ним. Аромат кофе наполнил гостиную, выскользнул из распахнутых дверей на балкон, мягко минуя тяжёлые шторы. Стоял предрассветный час, и звёзды баюкали Суну в пышном одеяле синих сумерек, позволяя горожанам досматривать последние сны. Стояла тишина, и каждый шорох в ней казался громким. Тесса устроился поудобнее за столиком своего балкона, позволяя себе медленное пробуждение. Чёрный свитер защищал от пустынного холода так искусно, что не было желания тратить чакру на обогрев. Пальцы задумчиво коснулись рукава, и бледные губы невольно дрогнули. Он позволял себе думать о Канаде именно в предрассветные часы, поскольку в это время едва ли кто-то решился бы посягнуть на эти мысли, и можно было предаваться размышлениям, воспоминаниям, чувствам, не остерегаясь паузы. Можно было рисовать её портрет в своём воображении раз за разом, вспоминать мягкий, но звонкий голос, запах розмарина и соли, мягкость кожи под ладонью, обманчивую хрупкость кисти, и лицо, и выражения на нём, и свободную непредсказуемость чужой натуры — и мечтать, мечтать с уважением, с осторожностью, почти робко, прокручивая раз за разом в голове киноленту впечатлений. Канаде не знала и не могла знать, что Тесса вернулся не столько из-за неё, сколько ради неё. Он собирался и дальше об этом молчать. Канаде была птицей свободного полёта, светлой и ширококрылой. Ей не нужно было знать, что Тесса, застряв между миром живых и мёртвых, будучи в могиле по плечи, полюбил чужую душу — он не мог полюбить что-либо ещё; в Силе не существовало ни обмана, ни похоти. Ей не нужно было знать, что желание взглянуть на чужое лицо своими живыми глазами не позволило Третьему Казекаге упокоиться. Любовь противостояла вечности, не отрекаясь от неё. Именно так Тесса и задержался. И ни разу об этом не пожалел, хотя никаких гарантий ему никто не дал. Он закурил, и чернильно-синий воздух подёрнулся сизой дымкой. «Никаких гарантий всё ещё нет», — подумал. Свитер грел его новые кости; он пах табаком, розмарином и солью. Дружеский подарок, тёплый и искренний. Тесса не позволял себе рассматривать жест Канаде, как что-то большее — тот мог быть иллюзией, миражом. Тем не менее, не только собственная предосторожность останавливала его, ведь Тесса, как любой состоявшийся мужчина, умел «брать своё». И он не хотел запирать Канаде в клетку собственных ожиданий; и он не хотел думать об её обнажённом теле, лёжа в постели, стоя в ванной комнате; и он не собирался валяться в её ногах, как прокажённый, выклянчивая нежность; и он скорее раскроил бы себе вены, чем унизил бы её, унизившись сам — и не из собственной гордости, и без того поражённой ядом Сасори, но поскольку алчность, жадность, похоть, тщеславие запятнали бы честь Канаде. Она уже не была невинной девушкой, она состоялась как личность, и, разумеется, мужская жажда владеть успела коснуться её — не единожды, но дважды. Желание оградить перешивало в нём суетливость. Желание уважать во всём противостояло порыву замарать собственной дурью. И Тесса принимал естественные муки, связанные со своим выбором. Они не шли ни в какое сравнение с тем, что готовил для него Сасори; с неразделённой любовью можно было жить. По крайней мере, с такой. Тем более, что она была не совсем неразделённой; не стоило недооценивать платонические узы. Тесса позволил себе вздох. Жизнь текла, несмотря ни на что, спокойно. Но голос Канаде, её улыбки, смех, жесты — всё это добавляло обычным пейзажам и натюрмортам неуловимую прелесть, словно прохладный ветер в жаркий день, или тепло чашки в промозглую ночь, фейерверки на пике праздника, или умиротворение после отгремевшего шума. Без всего этого можно было жить; но как хорошо становилось всякий раз, когда Канаде улыбалась ему, когда отвечала его словам, когда касалась чужого тела… Тесса не мог бы сказать, как именно ему удалось вернуться. На самом деле Шукаку и Канкуро лишь поспособствовали, сократили ему время и силы. Но почему он вернулся, это осознание ударило Тессу почти наотмашь. Обомлел, как мальчик, увидев Канаде своими глазами, услышав своими ушами её голос, и что-то ухнуло в груди, и распрямились плечи, и почувствовал влагу тумана на своих щеках, и жизнь стала чёткой, яркой, и бесконечность мира сузилась до момента, одного, другого, третьего, «и всё это время я шёл сюда, гонимый ветрами судьбы, и эти ветры были твоим дыханием». Сквозь мягкость её черт лица и тела светила прекрасная, удивительная душа, человеческая до трепета, и хотелось встать рядом и продержаться подле столько, сколько было можно, не только наслаждаясь чужим присутствием, но оберегая, защищая, делая всё возможное, чтобы эта внутренняя сила с прожилками нежных слабостей никогда не иссякла. О, как он жаждал близости с Канаде, как мечтал стать ей достойным мужем — выйти в отставку, построить им дом на побережье (страны Ветра или Воды — не имело значения), сыграть свадьбу, дать Канаде силы, и время, и вдохновение на сад, на проекты, слушать день ото дня её впечатления, видеть как искрятся радостью, покоем, весельем, счастьем серо-голубые глаза, и видеть улыбку на губах от имени «Тесса», и обнимать жену, и чтобы запах волос раз за разом будоражил ноздри, и падать вместе на постель вечерам, и касаться мягких форм и линий её тела, воспевать их; и дети, и чтобы были дети, смастерить вместе колыбель, класть ладони на круглый живот Канаде, быть с ней на родах; видеть, как Канаде кормит грудью их младенцев, просыпаться в ночи баюкать, оставляя жену, нежную, тёплую, спать; и Тесса хотел сына и хотя бы одну дочь, и чтобы они были похожи на мать… Третий Казекаге страдальчески потёр лицо. Не спешить было невыносимо. «Она может тебя не выбрать», — попытался приструнить себя Тесса. — «Канаде может предпочесть другого и построить свою жизнь с ним так, как сочтёт нужным». — Но я дам ей больше, — глухо и тихо возразил собственным мыслям. — Если мне будет позволено, я буду любить её постоянно, день за днём, час за часом, минута за минутой, и в разлуке, и в ссорах, и в усталости… И мы сможем цвести вместе, и пожинать плоды вместе, и время будет иметь значение… Дай мне шанс, Великая Сила, дай мне шанс; я достоин твоей дочери, и я буду доказывать это до самого конца, вырасту над собой, только дай мне шанс. Тесса знал, что одну возможность ему уже дали, ведь стоило им с Канаде в первый раз встретиться, Хатаке Какаши исчез. О, как Третьему Казекаге, ещё не привыкшему к новоприобретённым земным чувствам, стало тяжело, когда Канкуро вернулся из своей первой самостоятельной поездки в Кири с известием; казалось тогда, что сам воздух потяжелел, навалившись на грудь, спину и плечи — и Тесса ещё не знал, почему. И не знал, почему отправился на собрание Каге, как приговорённый на казнь. Но встретив Канаде, он понял. И в мыслях появилась молитва, одна. И мечта тоже появилась, одна. И Тесса перековал её в цель. И запретил себе торопиться. Побледнела ночь, уступив место сонным предрассветным сумеркам. Вторая горячая чашка опустилась на стол, и снова запахло кофе и кардамоном. И Тесса, решившись, распечатал себе бумагу, чернила и перьевую ручку. «Здравствуй, Канаде», — его почерк был аккуратным, понятным. «Прости мне моё любопытство, не сдержался. Я не успел спросить, как именно стирать свитеры. Лучше вручную? Или можно в стиральной машине? Какой температуры должна быть вода? К слову, искренне благодарен тебе за подарок. Пишу тебе это письмо, сидя в чёрном свитере. Ночами сейчас действительно холодно, температура опускается почти до нуля, и это только начало. Тем не менее, днём комфортно, воздух нагревается до двадцати пяти. Так или иначе, могу себе позволить не тратить чакру на обогрев за чашкой кофе; ты ведь знаешь, что я предпочитаю встречать рассвет. Мне приятно видеть город спящим. Таким образом я напоминаю себе, ради чего стал шиноби, затем лидером. Спасибо тебе. Надеюсь, у вас всё в порядке. Даже не надеюсь, а знаю — ты следишь за своим городом, как за родным домом, и это правильно. Цветёт ли что-нибудь сейчас в твоём саду? Кажется, ты говорила, что изначальный замысел был именно в том, чтобы в нём что-нибудь постоянно благоухало. Сходил под хенге на день открытых дверей к мастеру мозаики. Унёс оттуда табличку. Получилось неплохо, поскольку «смухлевал», тайно используя стихию земли; кажется, предрасположенности к этому виду искусства у меня нет. Оно претит моему внутреннему чувству перфекционизма. С другой стороны, я рад, что попробовал. Тебе удалось выкроить время, чтобы заняться вокалом? Не помню, говорил ли тебе, но я умею немного играть на гитаре. Не идёт в сравнение с кларнетом, разумеется, слишком мало практики, но гитара лучше сочетается с пением. Кларнет и сам звучит как песня. Я к тому, что если займёшься, можем попробовать дуэт при встрече. Не забывай отдыхать и разгружать мысли. Это важно. В жизни далеко не всегда можно всё контролировать, ты и сама это знаешь. Но можно контролировать свою реакцию на жизнь. Она ведь течёт, несмотря ни на что, порой и вовсе вопреки. Я дорожу общением с тобой, и хочу видеть тебя здоровой и полной сил. Впрочем, если покажешься в ответе на это письмо уставшей, не осужу. Только спрошу, могу ли чем-нибудь помочь. Береги себя. И доброй тебе недели. И не только недели.

Твой,

Т.»

Он запечатал письмо сначала в конверт, затем в свиток. Прикусив палец, призвал сову. — Лично в руки, — произнёс тихо. — Ты знаешь, кому. — Уху, — моргнула сова. — Тут не ошибиться. — И ещё кое-что, — Тесса позволил себе призрак лукавой улыбки. И посерьёзнел. — Если заметишь на её лице грусть, я попрошу тебя об одолжении. Сова наклонила голову вбок. — Покажешь ей свои «штанишки». — Десять мышей. — Хоть пятнадцать, — Тесса был серьёзен. — Двадцать. — Договорились. — Живых, — и сова схватила когтями свиток. И осуждающе моргнула. — И я это сделаю только потому что ты, может быть, женишься! «Штанишки» не показывают кому угодно, уху! — Мыши будут живыми, — степенно кивнул Тесса. — Но ты на ней женишься? — сова наклонила голову вбок. Тесса моргнул. — Постараюсь. — Клювами надо тыкаться, а не «штанишки» показывать, — нахохлилась сова. — И демонстрировать, как хорошо ты летаешь на нас! И еду приносить! У Окабе Канаде чайки, если сама не поймёт, ей растолкуют. — Думаешь? — Тесса наклонил голову вбок. — Я могу прислать ей небольшой мешок молотого кофе со специями. — Тащи, — великодушно разрешила сова. — Клади к письму в свиток, чтобы пропахло. И Тесса принёс. Запечатал. — Правильно, уху. А то «штанишки», «штанишки»… — Но ты же всё равно покажешь, если Канаде покажется тебе грустной? — Уговор есть уговор, — нахохлилась сова. — Двадцать живых мышей. Призови через шесть часов, отчитаюсь. И разберёмся, уху. И улетела. Тесса отхлебнул свой остывший кофе, глядя ей вслед.

***

Если бы Орочимару кто-нибудь спросил, нравилась ли ему текущая ситуация, он бы сказал: «нет», — и распустил бы ауру убийства. К сожалению, в современной Конохе не было принято подобным интересоваться, поскольку повестка дня была очень простой — Пятый, метафорически выражаясь, велел прыгать, и единственной достойной реакцией были вопросы «как высоко», «куда» и «откуда». В принципе, Орочимару это одобрял; Конохе давно была пора заиметь приличного диктатора. Но теперь и сам Змеиный Саннин оказался в ситуации, которая ему не нравилась. Их вместе с Наруто сослали в мир призывов подальше от всякой угрозы. Аргумент был такой: «Орочимару-сан, против вашей Силы Юности мало кто посмеет!» — и Орочимару-сан послушно чуть не ослеп от белозубой улыбки, брошенной в его сторону. И поскольку Гай поставил точку в разговоре, злорадная Анко воспользовалась моментом и утащила своего бывшего наставника и неформально приёмного брата к Манде на хвост, в прямом смысле, на своеобразные «семейные каникулы». Орочимару в гробу видел такое времяпровождение. Он вообще считал, что два экстраверта на одного исключительно умного и интеллигентного человека — это нечестно. Ему было заявлено, что отработка кармы — дело непростое. Орочимару отбился от попыток наладить семейное времяпровождение и ушёл пить с Мандой. Дети учиняли беспредел друг с другом уже третью неделю, и Змеиному Саннину начинало медленно претить рисовое вино. Разумеется, Орочимару посылал гонцов в Коноху за новостями; в конце концов, ему было любопытно, и Гай не имел причины отказывать в предоставлении информации, поскольку саннин послушно бдел единственного джинчуурики страны Огня. Новостей было мало, впрочем, и они, к сожалению, никак не радовали. Орочимару понятия не имел, зачем Акацуки понадобились биджу. Между тем, за похищениями джинчуурики не мог стоять кто-то другой, поскольку требовались нукенины определённого калибра. Во времена, когда Орочимару состоял в организации, Акацуки занимались зачисткой книжки Бинго, а также ходили на регулярные миссии класса S от Амегакуре — в стране Дождя настолько не хватало своих джонинов, что Пейн даже не держал АНБУ. Иначе говоря, нукенинов определённого уровня приглашали Акацуки, чтобы те несли, своего рода, контрактную службу. Взамен их обеспечивали стабильностью и безопасностью. Не шло никаких разговоров о биджу. Значит, было два вывода: кто-то сделал Акацуки очень дорогой заказ, или они коллективно сошли с ума. Именно так Орочимару и объяснил на собрании верхушки Конохи, прибегая к максимально простым словам. Похищать джинчуурики, на самом деле, не имело никакого смысла. Развитие событий могло быть или одним, или другим, и каждое из них неизбежно вело к войне. И отправили на поиски чужой логики не Орочимару, что было бы весьма разумно, а Джирайю, поскольку тому полагалось. Змеиный Саннин остался недоволен. Он был бы рад или заниматься исследованиями, или кровожадно искать возможности спросить, какого чёрта. Но именно Джирайя ушёл, благословлённый монологом Майто Гая, а Орочимару сослали нянчить детей. — Ну вы что тут, сенсей? Скучаете? Белобрысая голова показалась из-за дерева. Наруто в свои пятнадцать лет казался типичным подростком. Он вытянулся за последний год, и с координацией движений у него было не очень. Большеглазый, худой, с аппетитом трёх взрослых мужчин, с ломавшимся голосом и кожей ребёнка, Наруто казался абсолютно невинным. Орочимару искренне желал худшей участи своим бывшим коллегам за попытку навредить мальчику. В конце концов, у Наруто словно на лице было написано: «и мухи не трону». — Медитирую, — спокойно отозвался Орочимару. — А новости есть? Наруто неуклюже плюхнулся рядом; поелозил на массивном корне дерева, пытаясь устроиться поудобнее. В мире призывов змеи обитали в любопытной части леса, красивой, с очень высокими кронами — дети часами напролёт гонялись с ветки на ветку, как белки. Впрочем, надо было отдать Анко должное, Наруто действительно научился лучше уворачиваться. — Новостей нет, — констатировал Орочимару. — Всё ещё непонятно, как обстоят дела с джинчуурики Ивы и Таки. Коноха очень сильно сдала в плане ведения разведки с момента настоящего роспуска Корня. На самом деле, Орочимару поэтому посылал «гонца» теперь раз в два дня. — А Какаши-сенсей как? — Как обычно, полагаю. Хатаке, после своей неудачной любовной авантюры, обратно маску не надел, поэтому теперь мог выбирать себе постельных подружек почти вслепую. Он этим не брезговал, но, тем не менее, в своих связах был разборчив. Наруто обмолвился, что его сенсей месяцами, на первых порах, ждал письма, надеясь, что его позовут обратно в Кири вместо Узуки Югао, но прогадал — Окабе Канаде поставила на первое место крепость альянса, а не пылкую влюблённость. И после полугода ожидания Хатаке «пошёл по женщинам». Орочимару, Джирайя и Цунаде, конечно, между собой на эту тему не раз посплетничали. И пришли к выводу, что, хотя Окабе Канаде не была вдовой, поскольку они с Сабаку но Расой не были женаты, «вдовьи тонкости» всё же имели место быть в их с Хатаке недолговечных отношениях. Мальчик воспылал страстной влюблённостью, возвышенной, поэтической, и его можно было прекрасно понять, Окабе наверняка было сложно любить как бы то ни было иначе, за счёт совокупности её личных качеств. И она позволила себя таким образом полюбить, чтобы сердце ожило после страшной потери. Иначе говоря, даже если бы Эй не был так категоричен в плане Конохи во время переговоров, отношения между Мизукаге и Хатаке всё равно бы закончились. Сабаку но Раса, согласно слухам, был первой любовью Окабе Канаде; она при всём желании не смогла бы ответить взаимностью навязавшемуся ей так быстро Копирующему Ниндзя Конохи. Тем более, что он полюбил её страстно, то есть отчасти слепо. Орочимару и Джирайя, в конце концов, в своё время действительно знали толк в безутешных вдовах. И не раз, и не два они сыграли свою роль, отогрев женские сердца так, чтобы после некоторых утех те остались открытыми для того, чтобы попробовать полюбить снова. Орочимару и Джирайя это цинично трактовали, как благотворительность. Цунаде, узнав, отвесила им за это по подзатыльнику; впрочем, не слишком сильно, поскольку среди вдов были и их общие знакомые, которые действительно потом вышли замуж снова. Когда поползли слухи о том, что Окабе Канаде сблизилась с Третьим Казекаге, Хатаке Какаши начал ломиться обратно в АНБУ — и Майто Гай обратно под маску его не пустил. И правильно сделал, по мнению Орочимару. Во-первых, слухи ходили именно о дружбе; во-вторых, дела чужих Каге никак не могли касаться рядового джонина Конохи, пусть и известного. Майто Гай всё равно, разумеется, начал активнее выпускать своего друга детства на задания, но не на категории «победить или умереть», а так, чтобы тот был занят. Орочимару, тем не менее, думал, ни с кем этими мыслями не делясь, что была бы доля иронии в ещё одной любви между Мизукаге и Казекаге. Тем не менее, имелась бы и своя логика. Раса своему кузену и в подмётки не годился, как лидер. Сам Сасори так говорил. Стоило заметить, что даже пребывая в своём безумии, Змеиный Саннин осуждал методы самого известного кукловода Суны. Орочимару, находясь на пике своего сумасшествия, вызванного болезнью системы чакры, старался, тем не менее, никого не мучить. Он или работал с трупами, или с людьми в глубоко бессознательном состоянии; его мысли текли в направлении: «ну да, тебе не повезло попасться мне на глаза и проиграть, но уже почти всё кончилось». Орочимару не искал оправданий своему поведению в прошлом, он действительно совершил достаточно грехов. Тем не менее, Змеиный Саннин никогда не упивался чужой болью, или унижением, сохраняя даже в самый мрачный период своей жизни хоть какую-то этику. Сасори же издевался над своими жертвами. И «Железному» Тессе, как выяснилось, пришлось хуже всех. И тем не менее, он вернулся, под новой плотью, с новой кровью и незамутнённым рассудком. Орочимару был им, пожалуй, восхищён. И если бы Третьим Казекаге восхитилась Окабе Канаде, то Змеиный Саннин счёл бы это вполне логичным. В конце концов, «Железный» Тесса прошёл как естественный отбор, так и неестественный, и даже противоестественный. Да, будь Орочимару женщиной, он был бы заинтригован Третьим Казекаге. И Хатаке Какаши, к сожалению, побледнел бы в сравнении; слишком сильной в нём была склонность к депрессии. Любой умной женщине, рано или поздно, надоело бы нянчиться с таким избранником. Голова Наруто опустилась на плечо своего наставника. — Хочу домой, — признался мальчик. Орочимару, не думая, рассеянно взъерошил ему волосы: — Переждём и вернёмся. Как бы то ни было, Гай правильно рассудил. Тебе не стоит сейчас быть в Конохе. — Переждём чего? — буркнул Наруто, насупившись. Орочимару не знал, что ему ответить. — Не хочешь пойти поискать Анко? — Нет, — покачал головой Наруто. — Она пошла дремать на солнышке. — Между прочим, хорошая идея. — Мне скучно. — Могу дать тебе что-нибудь, чтобы стало весело, — сухо пошутил Орочимару. Наруто, повернувшись к нему, доверчиво хлопнул светлыми ресницами. — Это шутка, — вздохнул саннин. — Но если тебе скучно, выпей литр воды перед сном. — И что, будет весело? — Тебе обязательно что-нибудь приснится, если мочевой пузырь будет переполнен. — Правда? — Правда. Но за твои сны я ответственность нести не буду. — А почему приснится? — Тело до конца не расслабится. Мозг, соответственно, тоже. — Хм, — Наруто поудобнее устроился на чужом плече. — Да не, мне и так хорошо. — Даже не думай. Наруто зевнул. Орочимару в который раз за последние два года подумал о жизни. — Только на солнце, — и сдался.