Раскаты грома (IV).

Шикаку мог спокойно признаться себе, что наибольшую часть последних двух лет жил отчасти как в бреду — слишком многое изменилось слишком быстро. На своём не таком уж и большом веку глава Нара успел повидать многое, и концепция «переобуться в воздухе» была ему знакома. Сначала Минато принялся переделывать Деревню, закладывая фундамент нового мира для родины — и атака Кьюби всё смела к чертям девятью хвостами, оставив за собой пепелище. Затем старый Сарутоби вернулся, когда не нашлось новых кандидатов на должность, и старые уклады обнажили свои гнилые пережитки — безумие Орочимару, Данзо и Корень (как потом выяснилось), геноцид клана Учиха… И смена власти, планировавшаяся как государственный переворот, а в итоге едва не приведшая к гражданской войне. И на всё это наложилось отсутствие нормального отпуска, разумеется, поскольку Шикаку всё время был кому-нибудь очень нужен. В принципе, глава клана Нара уже почти привык, и Пятый Хокаге нуждался в нём с каждым месяцем всё меньше. Но стоило покинуть Башню, например, в середине рабочего дня, выдохнуть за сигаретой или бутылкой пива в публичном пространстве, как тут же в нос ударял запах ветра перемен — и Шикаку невольно терялся. Новый уклад уже начал давать свои плоды, и быстро, и Коноха менялась… И глава клана Нара даже думал, что не успевал меняться вместе с ней. Сравнительно неудачный посольский опыт Какаши, например, и последовавшее за ним назначение Узуки Югао в Кири подтолкнули солидное количество чуунинов побороться за повышение в ранге. Иначе говоря, народу стало ясно, что открылась новая перспектива реализовать себя в профессиональном плане на дипломатическом поприще. В конце концов, раз Кири дала шанс, то через несколько месяцев или лет могли поступить предложения от Суны и Кумо. На самом деле, это было важным изменением в менталитете шиноби Скрытого Листа. Как бы Коноха ни любила исторически «брать численностью», плотные ряды из зелёных жилетов состояли, в основном, из среднестатических чуунинов, и они между собой едва ли отличались боевыми навыками. Разумеется, необходимо было разделять их на категории, но чуунины из Хьюга, по досье, все были одинаковыми, как и чуунины Нары, или Яманака, Акимичи, Инузука, и так далее. И бесклановые чуунины тоже были, в принципе, одинаковыми. Если среди них замечали кого-то, кто «выбивался», то дальше следовали тренировки, повышение — и маска АНБУ. И только потом джонин «выходил в люди» и зарабатывал себе имя. Отчасти была виновата в посредственности бесклановых Академия, действительно дававшая хорошую базу. Отчасти виновата была система миссий — чуунины зарабатывали достаточно на заданиях ранга С и Б, чтобы позволить себе неплохое жилье, пусть и в ипотеку; ко всему прочему, не так уж сильно они и рисковали жизнями на регулярных заданиях. Что же касалось клановых, то они зачастую не имели амбиций, а за уровень достатка им не приходилось бороться. В итоге, джонинами, в основном, становились или талантливые воины, или гении, или чокнутые — и у людей, принадлежавших к пресловутым категориям, нередко далеко не всё было в порядке с дипломатичностью. В конце концов, от АНБУ общительность никогда не требовалась. И вдруг появился запрос на новый вид джонина — он должен был выделяться из толпы, отличаться учтивостью, спокойно заниматься документооборотом, с уважением относиться к чужой культуре, представлять Коноху в лучшем свете и не лезть на рожон. Шикамару, удивив отца, подействовал на нервы Асумы до той степени, что тот его передал под крыло Ширануи Генме. Чоджи тоже решил не отставать — и Чоза всерьёз занялся сыном; Ино, всеми правдами и неправдами, выбила себе место секретарши Ибики; Киба отсутствовал в Деревне чаще, чем присутствовал, «прыгая» из одной команды в другую на задания по сопровождению высокопоставленных особ, и чаще всего за ним увязывался Учиха Саске. Умино Ирука вообще недавно сообщил Шикаку, что их теперь нередко «резервировали» вдвоём, расценивая, как тандем. Последнее удивляло в частности. В общем, Коноха изменилась за последние два года; и были все основания полагать, что трансформация ещё не закончилась. И самым обычным новшеством оказались пенсионеры в парках ранним утром или вечером, занимавшиеся какими-то упражнениями под музыку из стереосистемы того или другого пожилого чуунина. Разумеется, угроза, которую представляли Акацуки, висела в воздухе. Но впервые за столько лет дышалось так свежо и свободно в Конохе, и было так интересно бродить по городу, вслушиваясь и всматриваясь в происходившее вокруг, что, на самом деле, никто не нервничал. Люди устали бояться, и старые слёзы высохли. И было хорошо, и новая стабильность, продиктованная Силой Юности, била в голову, придавая сил, и будто имелся смысл на что-то надеяться. И жить хотелось куда больше, чем героически умереть на полуслове. Время близилось к полудню; улицы вокруг Башни бурлили жизнью. Гай тренировался с учениками на полигоне подальше, поэтому Шикаку главенствовал в офисе, за столом советника. Третья чашка с кофе медленно подходила к концу, и глава клана Нара мысленно сетовал на самого себя, что купил по дороге на работу не два пончика, а всего один. Стопка документов уже почти кончилась перед его носом, когда вдруг перед ним оказался почти чистый лист. И Шикаку немедленно согнал с себя расслабленность. На листе была печать. И текст. «Всего их шесть. И они контролируются извне. Их ничем не удивишь. Ремонтирует и восстанавливает один, пирсинг по диагонали на лице. Избавитесь от него — будет вам надежда». — Что за чёрт? — пробормотал Шикаку. — Ибики! Но он забыл, что теперь обитал в том крыле, в котором его точно не услышит старый коллега. Выругался. Потом вспомнил, что по углам в офисе остались сидеть два АНБУ. — Ибики мне, срочно, — гаркнул им. И одна тень послушно метнулась в сторону двери. Шикаку потёр бородку. — Нет, знаете ли, — прикусив палец, аккуратно капнул кровью на печать. — Чтобы джонин и не рисковал, — и чуть не отпрыгнул в закрытое окно за спиной. На его столе, на чистых бумагах, раскинулся Джирайя, грязный, окровавленный, мокрый — мёртвый. Шикаку невольно побелел. Жабий Саннин в последний раз отправил сообщение всего тремя сутками ранее — он искал наиболее безопасный «вход» на территорию Амегакуре. — Джирайя, старый ты осёл, — вслух огорчился Шикаку. — Мировой ты олух и самодур… Я же чётко сказал тебе: «если слишком опасно — не лезь!». И пнул стену за неимением возможности стукнуть кулаком по столу. — Что сидишь? — гаркнул единственному оставшемуся АНБУ. — Гая беги отлавливать! АНБУ будто замялся. — Марш! — и приказ понеслись исполнять. «Совсем молодой рекрут», — с осуждением подумал Шикаку. Постоял, подумал. Открыл окно нараспашку, закурил — на улицах текла жизнь, а на столе за спиной лежала смерть. Не хотелось смотреть на Джирайю. Тело уже остыло, и оно больше походило на восковую куклу, чем на человека. Шикаку всегда поражало в мертвецах то, как быстро в них отражалось отсутствие жизни. И каждый раз создавалось ощущение, что тело — это лишь оболочка, и что весь шарм человеку придавала именно его душа. Шикаку не хотел запоминать Джирайю мёртвым; тёмные глаза рассеянно моргали на потоки людей под окном. В горле предательски чесалось, и вовсе не от сигареты. На самом деле, глава Нара любил громких людей, поскольку сам никогда таким не был; они умели заражать своими эмоциями, и от их шуток действительно было смешно… «Чёрт бы побрал это всё», — подумал Шикаку. — «Мы ведь только встали на тот путь мира, который нам обещал Минато… А ты не дотянул, Джирайя. И мне потом утешать Цунаде… и пытаться утешить Орочимару». — Я же тебе говорил, — произнёс тихо Шикаку. «Самонадеянный дуралей. А мне потом пить после твоих похорон… И крестника оставил, и ученика последнего до повышения не довёл… И книжку не дописал». Ибики всё не шёл. Видимо, АНБУ не донёс до него критичность ситуации. Шикаку устало прикрыл глаза.

***

В половину первого дня Коноха уже дымилась, и дрожь земли ощущалась даже в воздухе. На сенсорном радаре чувствовались смерти — огоньки чакр гражданских и шиноби меркли, как раздавленные светлячки, застревая в переполошенной природной чакре. Беспокойные птицы, сбившиеся в стаи, не знали, куда лететь. Приближаясь к Конохе, мрачно молчали. Канаде заранее распечатала меч. Она не хотела никого щадить; и что-то светлое, джедайское, что-то из детства, сопротивлялось внутреннему настрою жестокости. Хороший джедай должен был уметь прощать; хороший джедай старался подтолкнуть даже отпетого негодяя к переосмыслению, к раскаянию… Но не получалось заставить себя оставить в сердце щёлочку для помилования. Слишком ярко вспыхивали на сенсорном радаре чужие души перед последним вздохом; слишком сильно отзывалась чужая боль, пропитавшая землю и воздух; слишком многие умирали в отчаянии и ужасе — и слишком много среди них было беззащитных, невиновных. За такое можно было только карать. «Сила простит», — подумала Канаде, прикрывая глаза. Ей было совестно за внутреннюю жестокость, но и дрогнуть было нельзя. Джедай, кондуит между миром смертных и миром вечности, рано или поздно оказывался перед выбором, как именно ему было судить — и Канаде решила предоставить окончательный вердикт Великой Силе. Они проникли в окрестности Конохи под иллюзиями, именно поэтому Пейн, возвысившийся над пыльным, кричавшим, дымившимся городом, не заметил чужого появления. И мощным пассом Силы рассвирепевшая Канаде сбила его на землю. Мёртвое тело упало, как камень. — По местам! — гаркнула она. Кисаме и Кимимаро, спрыгнув с птиц, немедленно понеслись на поиски других тел Пейна. Сама Мизукаге вместе с Чоджуро оказалась на земле перед самым главным. Немедленно в поле зрения возник Гай, пыльный, серьёзный, с отпечатком собственной свирепости на лице, но Канаде с ним не поздоровалась. Её взгляд был прикован к марионетке-трупу. — Что, ублюдок, не ждал? — оскалилась она. Её чакра засияла, как тысяча солнц, и тело, отражая звёздный свет, налилось неземной красотой. — Я попорчу тебе игрушку, не обессудь. Порицаю, знаешь ли, рабство. И засияла ещё ярче, свирепее, обнажая меч. — Грешники будут покараны, — ответил Пейн. Канаде неотрывно смотрела на него, мысленно прикидывая, как именно путём манипуляции Силы вытащить многочисленные пирсинги. Сведения Дейдары были очень полезны. В теории, Канаде и Гай были худшими противниками, с которыми мог столкнуться Пейн. — И не тобой, — она елейно улыбнулась. — Или ты относишь себя к их числу, а, ущербный? Чужая злость на сенсорном радаре. Пейн метнулся вперёд, но Гай, засиявший своей известной техникой, кинулся в ответ. Рядом с Канаде приземлился Шикаку. — Мы нейтрализовали тело, которое восстанавливает другие, — сообщил. — Оно ещё не уничтожено. Сможете запечатать? — Кисаме и Кимимаро, — ответила Канаде, не отрывая взгляда от сцепившихся Пейна и Гая. Она мысленно прикидывала, как именно влиться в ритм Пятого Хокаге. — Главная опасность исходит от этого тела, — констатировала. — Нейтрализация остальных существенно облегчит нам задачу. Щелчком пальцев призывала туман. — Поиграем, — мрачно произнесла. И тоже метнулась вперёд. Пейну стоило планировать своё нападение на какое-нибудь отсутствие Гая, поскольку Пятый Хокаге был не только мощен, но и быстр. Даже при печальном положении дел Конохи, при жертвах, обстоятельства были на стороне шиноби Листа. Согласно Дейдаре, покуда Шинра Тенсей не была применена, имелась надежда, причём существенная, и Канаде ему верила. — Созданы из света мы — не из материи грубой, — начала она молитву, вливаясь в ритм Гая, чтобы Пейн не успевал использовать собственные толчки Силы. Молитва должна была создать существенные помехи Пейну; Канаде чувствовала, что души в человеческих марионетках не были упокоены. Чоджуро уже занял свою позицию, чтобы враг не получал никаких пауз, подвергаясь обстрелу из Хирамекарей. Гай, свирепый от боли своих людей, бился быстро и сильно, пылая огнём своей чакры; его тело работало, как машина, и именно его Пейн старался отбрасывать, накапливая свои секунды, поскольку тайдзюцу Пятого Хокаге действительно не знало себе равных. Яростная жизнь Пятого Хокаге противостояла чужой смерти ярко, и в моменты, когда не могла, Канаде сталкивалась с рыжим телом, и на её лице был написан судный час. — Чоджуро! — крикнула она через несколько минут. — Помоги другим, мы разберёмся сами. Не дайте остальным «марионеткам» помешать нам. И владелец Хирамекарей послушно скрылся. — Неразумно, — сказал Пейн, которому не нужно было дышать. Его кунай был сцеплен с клинком Мизукаге. — Посмотрим, — и Канаде засияла ярче. Раскаяния в чакре, транслируемой сквозь пирсинги, не было. Канаде, отпрыгнув назад, сложила пальцы в печати, пуская в свою технику поток природной чакры, и туман загустел, запах розмарином и солью, и ещё… и ещё свежим щебнем и влажным камнем. Померещилось чужое присутствие в чакре, как призрачное послевкусие, и Канаде с удивлением распахнула глаза шире. Координация Пейна немного ухудшилась. Он всё равно мастерски уворачивался от Гая, но в его атаках появилась еле заметная нерешительность — туман мешал ему. Канаде, сосредоточившись, отдала больше чакры своей технике, увеличивая радиус, сгущая белую пелену, и запах свежего щебня и влажного камня так смешался с солью и розмарином, что едва не пошла голова кругом. На периферии померещился высокий силуэт — и растаял. «Второй Мизукаге погиб на чужбине нарочно», — невольно подумала Канаде, хотя не время было для таких размышлений. — «Точно так же, как Третий избрал свою смерть в Кири». «Где тогда умирать мне?» Со стороны прогремел взрыв, к нему прибавился шум воды; команда из Кири оприходовала то или иное рыжее тело. Канаде и Гай, между тем, продолжили свой смертельный танец против Пейна, сменяясь, чтобы у того не было времени восстановить энергию для толчка. Это была быстрая схватка, динамичная, в которой каждая секунда была на вес золота. Гай был молчалив в своей свирепости; в долгие мгновения битвы за Коноху он не счёл нужным держаться за свою громкую и добрую маску. Как летний день, Пятый Хокаге обычно нёс в себе радость жизни, распространяя её вокруг, заражая окружающих тёплыми лучами; теперь же его внутреннее солнце было жестоко, и оно было готово не только жечь, но испепелять. И Канаде абсолютно его понимала. Со всех сторон в Силе ощущалось человеческое горе. Оно оседало на коже и волосах, проникало в кровь, стараясь осесть в костях, и только праведной яростью можно было сохранить в себе ясность, стремительность, хладнокровие. «Не такой уж я и хороший джедай», — с мрачной отрешённостью подумала Канаде. Пейн начинал понимать, что не мог противостоять им обоим. Он пытался переместить схватку ближе к границе города, но ему не позволяли — Канаде и Гай молча решили, что ему не было суждено никуда уйти. Они «танцевали» несколько минут, когда Мизукаге удалось, наконец, невероятно аккуратной манипуляцией Силы, лишить Пейна пирсинга на носу и ушах. Тот покачнулся, и Гай едва не врезал ему; пасс — Пятый Хокаге отлетел вверх, но, пара кульбитов в воздухе, приземлился на ноги, как кошка. — Очень умно, — сказал Пейн. Пока он это говорил, оставшийся на лице пирсинг тоже был вытащен Силой. Туман и свет собственной чакры позволили Мизукаге пойти на эту хитрость. Пейн не заметил готовившейся для него ловушки. — А я умнее, — заметила Канаде. — Хотя дело здесь не в уме, — и бросилась на противника с клинком. Пейн теперь больше не мог говорить, и лицо Яхико казалось совсем мёртвым. — Дело в том, что правда за нами. Мы возьмём тебя измором, а не наоборот, как ты планировал. Нагато пытался накачать чакрой тело своего мёртвого друга. Шум со стороны, ликующие возгласы — ещё одно из тел запечатали. Оставшиеся марионетки поспешили к главной, чтобы дать решающий отпор. Сенсорный радар разил отчаянием, страхом, ужасом, насилием, кровью. Канаде, объятая Силой, чувствовала чужое горе. Всё ещё гасли жизни на улицах, на больничных койках, под обвалами. Где-то в стороне надрывно кричал детский голос, кричал по-взрослому, несмотря на совсем юный возраст, зовя свою уже погибшую бабушку — кричал и плакал, не понимая, за что, почему. — Тебя никто не пожалеет, — Канаде, сходясь в ближнем бое, пыталась незаметно «прицепиться» чакрой к чужим пирсингам. — Тебе будет отказано в помиловании. Праведный гнев пересиливал в ней установку о милосердии. Канаде чувствовала, как Гай, сосредоточенный на поединке, был с ней абсолютно согласен. Оставшиеся марионетки Пейна приближались, но за ними следовали Кисаме, Кимимаро, Чоджуро, Нара Шикаку, Яманака Иноичи и другие шиноби Конохи. Переломный момент битвы уже произошёл. И когда-то скоро, едва ли через несколько минут, в траектории своих движений, покачнулись и рухнули тела, как куклы с подрезанными нитями. Чужая чакра резко покинула их. — Это та женщина, наверное. Конан, или как там, — подумал вслух запыхавшийся Кисаме, после долгого мига ошарашенного молчания. Его обнажённый торс, испещрённый ссадинами, блестел от воды и пота. — Не уверена, — нахмурилась Канаде. — По словам Дейдары, она тоже в Акацуки на правах, считай, заложницы, из-за постоянной слежки. — О чём вы? — хрипло спросил Гай, вперив серьёзный и властный взгляд в Мизукаге. Канаде прикусила губу. — Сегодня утром к нам дезертировал член Акацуки, предавая организацию, — поделилась она, спокойно посмотрев Гаю в лицо. — Дейдара из Ивы. Он и сообщил нам о том, что на Коноху и Кумо были спланированы нападения сегодня, одновременно. Неплохой юноша, — она неловко пожала плечами, — рассказал нам всё, что знал, как только мы пообещали исполнить его требование… И оно должно быть исполнено, Дейдара специально прилетел именно сегодня, чтобы мы успели к вам на подмогу. Пейн планировал предать Коноху абсолютному разрушению. — Требование таково, — влез Кисаме, почувствовав усталость Канаде. — У кукловода вот этих жмуриков, — он повёл подбородком в сторону тел, — есть напарница, которая, по сути, как и Дейдара из Ивы, своего рода заложница. Конан из Аме, кеккей-генкай бумаги. Они с Дейдарой в сговоре. Нас попросили приложить все усилия, чтобы она тоже смогла уйти. — Хм. Вот кто, значит, предупредил нас о ключевом теле Пейне, — потёр бородку Шикаку. Вид у него был невероятно уставший. — И вот кто вернул там тело Джирайи. — Он мёртв? — у Канаде невольно дрогнуло сердце. Глава клана Нара, тяжело вздохнув, кивнул. — Я понял, — сменил тему Гай, посмотрел на Канаде. — Госпожа Окабе, могу я рассчитывать на вашу помощь в поиске тела… главного врага? Бой ещё не окончен. — Разумеется, — кивнула та. — Я и моя команда к вашим услугам.

***

Найти укрытие лидера Акацуки не оказалось чрезмерно сложной задачей — нити чакры всё ещё связывали пирсинги со своим настоящим хозяином. И хотя на след вышли быстро, и прибыли на место второпях, они всё равно опоздали. Медленно осыпалось разноцветной бумагой большое и толстое дерево. И внутри него, в темноте, в непонятном сооружении, явно позволявшем хозяину контролировать своих кукол, сидело тело, безобразное от худобы, бледное и мёртвое. Окровавленные пустые глазницы таращились в пустоту. Канаде, подавив инстинктивный приступ тошноты, немедленно опустилась рядом с другим телом, распростёртым на полу, в луже собственной крови. Яркие глаза осоловело и испуганно уставились на Пятую Мизукаге. Бумага закрывала рану на шее. — Кимимаро. Рядом с Канаде немедленно опустился её ученик. — Помоги ей, чтобы дотянула до Конохи. Канаде, поднявшись, серьёзно посмотрела на Гая. — Я вынуждена попросить, чтобы её пустили к Цунаде вне очереди.

***

В воздухе всё ещё витало тяжёлое человеческое горе, когда вернулись в Коноху. Канаде, уставшая, не имела в себе сил, чтобы закрыться от чужих чувств; она казалась себе оглушённой и разбитой. Конан, на скорые четыре руки, готовили к перевозке за океан; за её жизнь боролись. Канаде отрешённо курила под окном чудом уцелевшего госпиталя. Кто-то плакал, слева, справа, вдали, вблизи, и чужое отчаяние оседало на коже. «Именно этого когда-то хотела Рин», — ненароком подумалось. Канаде велела себе пресечь эту мысль, отложить в дальний ящик. Чоджуро маячил рядом. Кимимаро и Кисаме были отправлены помочь медперсоналу хоть чем-нибудь. Хотелось домой, спать… Затем проснуться, и чтобы рядом каким-нибудь чудом оказался Тесса, и чтобы узел развязался в груди, и чтобы расслабилась напряжённая челюсть. Канаде позволила себе подумать об этих несбыточных фантазиях. Привкус знакомой чакры на периферии вынудил моргнуть, заземлиться. Ласковый шорох листьев. — Не найдётся сигареты для старого знакомого? — тихий голос. И фигура с обманчивой расслабленностью облокотилась о дерево. — Какаши, — констатировала Канаде, тихо и мягко. Его тёмные глаза прищурились в улыбке, но бледные губы не дрогнули. — Тебе «починили» Шаринган, — заметила вслух Канаде, чтобы не возникло неловкой паузы. — Да, — он взъерошил грязные и пыльные волосы. — Знаешь, у меня ведь была возможность поговорить с Ао о глазах… Так что Цунаде оказала мне милость. Я теперь абсолютно здоров, и койку в госпитале мне более не резервируют. — А раньше резервировали? — Было дело, да, — с нарочитой безмятежностью отозвался он. — Так угостишь меня сигаретой? — Бери, — и ему протянули пачку. Их пальцы бегло соприкоснулись — нарочно, разумеется. Канаде ему это простила. — Ты и выглядишь здоровым, — произнесла она. — Я рада. И тому, что ты выжил, тоже рада. — Меня не так просто убить. К счастью, опыт показывает, что довольно живуч. Он прикурил с щелчка, и Канаде вернули пачку. Их пальцы на этот раз не соприкоснулись. — И ты всё-таки не надел маску по возвращении, — Канаде чуть улыбнулась. — Это тоже хорошо. — Ну не зна-а-аю, — протянул Какаши. — Я стал крайне популярен у женщин. Сомнительная слава, — и тёмный взгляд многозначительно сосредоточился на чужом лице. Помолчали. — У нас бы ничего не вышло, — произнесла наконец Канаде, опустив взгляд. Вздохнула. — По очень многим причинам. — Ты не можешь этого знать наверняка. — Но я знаю. — Канаде. И она подняла взгляд, повиновавшись чужой мольбе. Даже уставший, потный, потрёпанный, взъерошенный, с царапинами и ссадинами, с печатью горя на лице, Какаши, в своей неотразимой мужской красоте, стоял перед глазами, как мираж, как дурман, как сказка, и смотрел на Канаде, как волк на луну, с глубокой тоской, с толикой отчаяния, с бессилием. И защемило сердце, и стало жаль-жаль-жаль, бесконечно жаль, но он был не тот — Канаде не принимала в свою сторону ни поклонения, ни раболепия. — Не ищи во мне спасения, — почти прошептала она. Какаши ничего не сказал, но его лицо ответило: «ты — это всё, что я когда-либо хотел». — И это ложь, — мягко произнесла Канаде. — И в этом нет ничего страшного. Я обманулась и сама, и… — Тогда я бы обманывался всю жизнь, — не удержавшись, он шагнул вперёд. Жалкий метр разделял их. — Канаде, — он произнёс её имя, как молитву. Она сглотнула. — Нет, — ответила тихо. Заглянула к нему в глаза. — Я ещё не знаю до конца всех причин, но нет, Какаши. — Почему? Казалось, он готов был схватить её, лишь бы не выскользнула, не растаяла, как сон. Его грудь тяжело вздымалась. Чёрт возьми, всё в нём было красиво. — Ситуация изменилась, — произнёс он хрипло. — Я смогу вернуться в Кири. Так почему нет? Я более не мил тебе? Только скажи, и снова стану. — Какаши, не надо. — Но я могу. — Какаши, — и Канаде инстинктивно опустила ладонь на его щёку. Кожа под пальцами была мягкой и тёплой. Он замер, и тёмные глаза заблестели. Его ладонь дрогнула, опускаясь на её пальцы. — Почему, Канаде? — спросил он с такой тоской, что захотелось плакать. Она сглотнула, чувствуя и стыд, и вину, хотя и стыдиться ей было нечего, и виноватой перед ним не была. «Я полюбила другого», — чуть не ответила Канаде, поскольку эту истину уже удалось принять и осознать. Но в момент разрыва отношений Тесса был для неё незнакомцем. Она прикрыла глаза. Нет, Канаде помнила что, помимо претензий Эя, были ещё причины, еле уловимые взгляду, как рыбы под толщей воды. Она помнила, как сильно обострилось в ней восприятие Силы, как упал на спину какой-то тяжёлый и строгий вердикт, пока ещё не открытый к пониманию… И было в этом неизбежное. И развеялась власть обманчивой луны над её исстрадавшимся сердцем. — Ты бы никогда не принадлежал мне, как бы сильно ни хотел, — произнесла она тихо, распахивая глаза. Её взгляд был затуманен. — И я бы никогда не принадлежала тебе, даже если бы и хотела, — слова выскальзывали из губ сами собой; это Сила говорила в ней. — Нас приговорила та ночь в пещере… Всех нас, — и холодок пробежал по коже. — Мой удел был… заблуждаться в моих мечтах, и я платила за него крахом моих иллюзий. И у тебя свой удел. Её ладонь соскользнула с чужой щеки. — Жажда быть принятым теми, кто меня отвергает? — мрачно, сардонически усмехнулся он. — Но отвергать тех, кто хочет быть со мной? Канаде промолчала, потому что не знала ответа. Но доля истины всё же прозвенела в его словах. — Ты не любишь меня, — заключил он тихо, печально. Она моргнула, но туман не покинул её глаз. — Как человека, люблю. Но не как мужчину, — произнесла тихо. — Я могу заслужить тебя, — и снова тихое отчаяние в его голосе, упрямство. — Если Великое Всё и приговорило меня, то я расплачусь, а потом… если ты всё же сохранишь хотя бы уголок своего сердца для меня… «Нет», — отрешённо подумала Канаде. Перед глазами возник образ Тессы. «Нет, тогда я буду лишь позволять тебе любить меня. Это совсем другое… Не раболепие мне нужно, и не поклонение, и не служба… Но равный мне, и друг, и… И тот, кому мне не нужно объяснять моё естество на пальцах. И это не ты, Какаши. И таким человеком тебе никогда не стать». — Прости меня, если сможешь, — произнесла она тихо и глухо. Её глаза прояснились. Их сигареты дотлели в пальцах. — Я желаю тебе счастья, — добавила искренне. Тёмные глаза влажно блестели. Какаши открыл рот, но передумал, не став ничего говорить. Прижав кулак к губам, прочистил горло. Сглотнул. Вперил взгляд куда-то в сторону. — Я не согласен с тем, что ты не моё счастье, — произнёс наконец хрипло. — И не согласен с тем, что кто-то сможет, в теории, любить тебя лучше меня… Я ведь преданнее собаки, Канаде. «Но мне не нужна собака», — не сказала она. Какаши всё равно эту мысль словно почувствовал, посмотрел на неё снова. — Я не буду более настаивать, — решил тихо. Его голос предательски хрипел. — Но если, — и прервал самого себя. Снова прочистил горло. — Боги, я люблю тебя, — и снова блеснуло в его взгляде и отчаяние, и бессилие. — И никогда в жизни я никого так не любил… И не полюблю. — Возможно, полюбишь иначе, — Канаде произнесла это мягко. — И если это тебя утешит… Никого так, как тебя, я тоже более не полюблю. Какаши эти слова будто приободрили. — Но всё кончено, и давно, — добавила Канаде, чтобы не давать ему ложных надежд. Он хотел было что-то на это возразить, но со стороны вдруг выразительно кашлянул Чоджуро. — Канаде, — Какаши жадно впитывал её образ своими глазами. — Отпусти из своего сердца, — попросила она тихо, — не мучай себя. Упрямство на его лице боролось с обречённостью. — Вам мешают, госпожа Мизукаге? — рядом с ней возник Чоджуро. Он выглядел настолько сурово и строго, насколько мог. И Какаши пропал в шуншине. Канаде моргнула несколько раз. Устало потёрла лицо. Чоджуро скрестил руки на груди. — Все всё понимают, — заметил он холодно, — но клянчить — убейте. И подставил локоть, всё ещё буравя взглядом пространство, на котором прежде находился Хатаке. — Не будь так строг, — мягко и устало попросила Канаде. — Идёмте, моя госпожа, я заварю нам чай, — произнёс Чоджуро громко, на случай, если кто-то подслушивал. — И больше никаких паломничеств. Хватит с нас. И почему-то с особенным презрением посмотрел на пышный куст орешника метрах в семи: — Я понятно выразился? — и на миг скользнул острой, как скальпель, аурой убийства. И ретировался вместе со своей Мизукаге под локтем в место потише. — Чоджуро, — она, физически уставшая, эмоционально изнеможденная, всё же не смогла не спросить. — Почему ты так посмотрел на куст? Там же никого не было. — И чёрт с ним, — не думая, ответил Чоджуро. — Не понравился.