Скрытые в метели (I).

Скрытый Лист понёс существенные потери, и истончились многочисленные ряды зелёных жилетов. Канаде, переспорив почти всё своё окружение, вернулась в Коноху на несколько часов в день массовых похорон, чтобы проводить почивших. Высокое небо было затянуто равномерным белым саваном облаков, и воздух стоял яркий, сухой, неуютный. Конохе не шла к лицу зима, особенно скорбная. Среди моря чёрного и серого на кладбище Канаде особенно запомнился сложный и яркий взгляд Орочимару. — Второй раз вижу, — произнёс он тихо, и его голос, естественно хриплый, звучал почти болезненно, — ваше милосердие, госпожа Окабе. И всё здесь… на родной почве. Бледная, осунувшаяся, она тогда посмотрела на него и вяло улыбнулась. — Наше с вами знакомство началось интересным образом, — заметила тихо вслух. Они стояли перед могилой Джирайи. Канаде предложила Орочимару сигарету, и он, подумав, взял. Им обоим уже было известно, что Узумаки Нагато не столько преследовал цель захватить Наруто, сколько ждал возможности обрушить на Коноху свою страшную месть. Его Канаде тоже упокоила. Лже-лидер Акацуки был слабым человеком с огромной силой, умным, но совсем не мудрым и не умудрённым, и в этом ему не повезло. Изначально Канаде не хотела отпускать его душу на свободу, но… Именно Орочимару её попросил, и пришлось найти в себе милосердие. — Печально, что детям не свойственно видеть в своих родителях живых людей, — произнёс Змеиный Саннин, выдохнув дым. — Есть доля иронии в том, что Нагато его убил. Да… Странное дело, в учениках можно найти следы своего учителя. Минато унаследовал жажду Джирайи работать, не покладая рук, и надежду на будущее… Яхико достались доверчивость и вера в справедливость… Конан взяла и пассивность, и непокорность, как выяснилось… А Нагато впитал в себя страхи и обиды, — Орочимару затянулся сигаретой, выдохнул. — И один только Саске додумался унаследовать наблюдательность. Возможно, ему достанется и мудрость. Мальчишка успел определиться со своим типажом женщин, старается примелькаться у Инузука. Хочет ухаживать за старшей дочерью Тсуме… На кладбище всё ещё было много людей, но всё равно казалось, что кроме Орочимару и Канаде никого не осталось. Возможно, потому что их обходили стороной из-за стены иллюзий. — А если вас не станет, Пятая Мизукаге, кто нас проводит? — после долгого молчания вдруг спросил Змеиный Саннин. — Есть люди… Райга, Забуза… Мои ученики. — Значит, дано не всем? — Не знаю, — она рассеянно смотрела на портрет Джирайи. — Мне кажется… Вы бы тоже смогли, если бы пришлось. Надо верить, понимаете? — Верить, — сардонически усмехнулся Орочимару. — Это не научный подход. — Но вы сами и видели, и чувствовали. — Это правда, — выдохнул он. — Но в словосочетании «раскаявшийся грешник» слово «грешник» остаётся на своём месте. Искренний свет дан не всем. Кому-то его приходится выковывать, как железо… И всё равно не дотянуться. — А вы пробовали? — Канаде взглянула на него. — Цинизм не позволяет. — Не говорите так. Вы ведь попросили за Нагато. — Я его помню, — повёл бровью Орочимару. — Самый жалкий из той троицы приблудышей, самый нежный, очевидный «маменькин сынок», слишком рано оторванный от груди. Но Джирайя, — саннин тяжело вздохнул, — всегда был ласковым благодетелем. И женщин предпочитал нервных, истеричных, психологически болезненных… Думал раздать себя миру, лишь бы тот перестал хворать… И не могу его судить, — и повёл подбородком в сторону фотографии, — сам такой же. Даже смешно. Расплата нагнала нас по-разному. С меня оказалось достаточно гордости… А его убил собственный ученик, которого утешал, ободрял… Да, Нагато никогда мне не нравился, — Орочимару посерьёзнел. — Но Яхико и Конан подавали надежды, поэтому Джирайю я перед нашим учителем и покрывал. Сверни я шею Нагато, может, ничего бы этого не случилось. Он ещё в детстве подавал признаки неуравновешенности. — И вы убили бы ребёнка? — спокойно спросила Канаде. — Если бы знал, чем всё кончится? Да, — и Сила дала понять, что он солгал и собеседнице, и самому себе. — Но я и понятия не имел, что он обладал Риннеганом… Это Джирайя от меня скрыл. Он затянулся, выдохнул. — Знаете, что странно, госпожа Окабе? — его голос стал совсем задумчивым. — Нагато никогда не посылал меня на дрянные задания. И вряд ли подобное расположение зависело только от Конан… На пике моего безумия я не узнал тайных учеников Джирайи. И всё же, — и затянулся, выдохнул. — Меня не только пощадили, но и обустроили, как почётного члена организации. «Почему тогда не оказали милосердие Джирайе?» — не сказал он. И Канаде тоже не знала ответа. — Если захотите поговорить с Конан, вряд она будет против, — произнесла Мизукаге тихо. — Как только её горловые связки восстановятся, если выдастся случай… Орочимару покачал головой. Постояли ещё, помолчали. — Вы запомнили мою молитву? — Канаде повернулась к нему. — Нет, — признался он честно. — Я наблюдал. — Тогда я вам её запишу. — Зачем? Канаде многозначительно посмотрела на него. — Чтобы вы знали, — ответила тихо. «И потому что большего утешения мне вам не дать». Какое-то время Орочимару молча созерцал её, но потом его взгляд невольно смягчился. — Щадите, — улыбка на его губах была горькой. — А ведь было бы за что. — Меня не искушала жизнь так, как вас и ваше поколение, — честно ответила Канаде. — Мне никогда не узнать, какими путями вы пришли к раскаянию, и что увидели по дороге. Но вы и сами весьма милосердны, господин Орочимару… И мне очень, очень жаль. В его глазах что-то дрогнуло, и он отвернулся, вперив рассеянный взгляд в портрет Джирайи. — Вашими стараниями, встретимся по ту сторону, — произнёс задумчиво. — И победит Великое Всё… поскольку смерти нет.

***

У Мей начались схватки ещё днём, но крик младенца разорвал напряжённую тишину лишь в третий час ночи. Кисаме, к сожалению, отсутствовал — они с Ао и Джузо гоняли свежих АНБУ и оининов по архипелагу. Сила Исобу успела немного восстановиться в океане, но полагаться на неё было нельзя. Время, между тем, было на исходе, и все чувствовали, что войне предстояло разразиться совсем скоро. Напряжение стояло в воздухе, и ничего так не хотелось, как спрятаться в кругу близких и сохраниться навечно в их светлых улыбках… Но предстояло готовиться. Отряд, отправленный в Кумо на помощь в противодействии Акацуки, вернулся домой целым и невредимым. Райга отпел Хидана, и тот, бранясь, взял и упокоился. Какузу был убит. Соответственно, Кумо и Коноха сохранили своих джинчуурики, но Райкаге и Хокаге радовались этому несильно, что было совершенно справедливо. Эй в своих письмах бранил Акацуки так, что от слов на бумаге почти передёргивало. Гай спешно восстанавливал Коноху, опять и снова. Тесса мягко осведомлялся о положении дел, намекая, что Суна и сама готовилась к неизбежному… У Канаде заканчивались силы сопротивляться повороту колеса эпохи. Её мир медленно трещал по швам, грозясь в скором времени окропить траву кровью. Крик младенца отрезвлял, заземляя. Пятая Мизукаге была в больнице, когда рожала Мей. Она держала подругу детства за руку в последние часы, сменив Ширагику. Когда новорождённого мальчика унесли, и Мей, измождённую, потную, аккуратно привели в порядок, Канаде вышла покурить на крышу. АНБУ не преминули воспользоваться моментом, чтобы передать ей письмо. Канаде раскрыла свиток, сжав губами сигарету — снова писал Эй. Он предлагал созвать собрание Каге в стране Железа, бросить вызов агрессорам. — Пропади оно всё пропадом, — устало подумала вслух Канаде, потерев лицо. Тёмная ночь, холодная и влажная, манила домой, в постель, но нужно было остаться в госпитале до возвращения Ширагику. Канаде рассеянно уставилась на уличные фонари, на призрачные от глухого тумана ореолы вокруг них, и тяжело вздохнула. — Спасибо, Соловей, — поблагодарила устало. — Я отвечу на это письмо потом. Эй простит мне несколько часов задержки. Коленопреклонённый АНБУ, опустив ладонь на сердце, послушно исчез. Она снова вздохнула. Испепелила недокуренную сигарету в пальцах. — Противно, — тихо и печально констатировала самой себе вслух. Запрокинула голову к небу — оно было затянуто тучами. Попыталась прислушаться к Силе — и та ответила молчанием. «Интересно, так ли чувствовал себя Сенджу Хаширама на пороге Первой войны?» — подумала Канаде. — «Столько усилий было приложено, и столько чудес удалось совершить… И снова эпоха принимается за помол живых душ, запуская свою страшную мельницу. И я не в силах ей противостоять… И противопоставить больше нечего… И точку отсчёта мы минули давно». Она съежилась от порыва ветра, обняла себя руками, как ребёнок. В последние дни особенно не хватало оптимизма, поддержки, мудрого совета… «Однажды мы сами становимся и тем, и другим, и третьим», — подумала Канаде. — «И тогда нам самим, в моменты потерянности и тоски, некуда и не к кому идти». И очень хотелось, чтобы приснился Бен. С другой стороны, а что он мог бы ей сказать? Что всё будет хорошо? Канаде сардонически хмыкнула собственным мыслям. Посерьёзнела. «Бен наверняка присматривает за Люком и Леей, детьми своего опального падавана. Вряд ли он снова меня навестит… В конце концов, ему больше незачем приходить, ведь со мной, на самом деле, всё в порядке». И всё равно, тянуло к своему началу перед лицом тьмы, и хотелось не бояться. «Но я уже слишком взрослая, чтобы меня утешали», — и стало грустно. Канаде вернулась к Мей. Та лежала в своей комнате одна, откинувшись на подушках. Рядом с кроватью уже был поднос с чаем и лёгкой больничной едой. — Как ты, дорогая? — нашла в себе и ласку, и мягкость Канаде, присаживаясь рядом. — А ты как думаешь? — устало спросила Мей, прикрывая глаза. — Не знаю, поэтому и спрашиваю. Матриарх клана Теруми какое-то время молчала. — На этот раз я не буду кормить грудью, — произнесла Мей тихо и серьёзно. — Мне надо как можно скорее вернуться к полной боеготовности. — На время войны я планировала оставить тебя в Кири, как и Кимимаро. — Его жена ещё не родила, а моё дело сделано, — Мей, открыв глаза, посмотрела на свою Мизукаге. — Если не пустишь меня на фронт, когда всё начнётся, я никогда тебя не прощу. — А твои сыновья? — вздохнула Канаде, потерев переносицу. Мысли ворочались в голове тяжело, и очень хотелось спать, но сознание, несмотря на усталость, всё ещё оставалось ясным. — Близнецы воспитают, если нам с Кисаме обоим суждено погибнуть. — Ты с ними говорила об этом? — Естественно. — А с Кисаме? Мей тяжело вздохнула. — И с Кисаме, — признала. — Он не согласен, разумеется. Что с него, примерного семьянина, взять, — и поджала губы, потому что в её красивых глазах встали слёзы. Она шумно сглотнула. — А я жить без него не захочу, понимаешь? И её голос натянулся, как струна, и слеза покатилась по щеке. — Как я смогу спать, — дрожащим голосом продолжила Мей, — как смогу нянчить детей, зная, что меня нет рядом с ним? Что не прикрываю ему спину? Пообещай мне, — и пронзительно посмотрела на Канаде. — Поклянись, что не откажешь мне. Пятая Мизукаге смотрела на Мей с глубоким сочувствием. — У войны женское лицо, — напомнила тихо и печально. — Это я об этом написала. И… не мне тебя судить, Мей. — Значит, пустишь? — Если успеешь восстановиться, когда придёт время… то пущу, — последнее было сказано со вздохом. — Но Кисаме уговаривай сама. Он тоже, по-своему, прав. Такие решения надо принимать семьёй. — Ширагику тоже пойдёт на фронт, — Мей смахнула слёзы с ресниц. — Ао знает. — Суирен, я так полагаю, оставят на Юки Минами, — Канаде скрестила руки на груди. — И она согласна, — кивнула Мей. Канаде какое-то время молчала. — Не нравится мне это, — призналась. — Кланы не восстановились… Я бы вообще никем из вас не стала бы рисковать, — и рассеянно уставилась на пол. — Сама бы пошла на войну, убивать и умирать, а вас бы оставила… — Не говори ерунды, — невольно усмехнулась Мей. — Какая глупость! — Я знаю, — вяло улыбнулась Канаде. — Прости мне мой пацифизм. И мир мой, — она сникла, — это тоже прости… Не получилось. — А без тебя было бы хуже, — посерьёзнела Мей. — Так что и прощать нечего. — Наверное. — Ты не виновата в том, что кукловод — полная мразь. Более того, он же следил за тобой годы напролёт. Так что то, что ты ему встала костью поперёк горла своим миром, это хорошо. — Непонятно только, зачем следил, — подумала вслух Канаде. — Мог бы и убить, что до революции, что после. Не иначе как на десерт оставил. — Или уважает тебя, как единственную реальную угрозу. Канаде равнодушно пожала плечами. — Его философия непонятна, пускай намерения и очевидны. Но, знаешь, если победим, — моргнув, она рассеянно уставилась перед собой, — моя модель мира, может, и расцветёт. Конечно, десятилетия спустя люди всё равно найдут причины и поводы резать друг друга, но… скорее всего, сама концепция насилия поменяется. И какое-то время войны точно не будет. Дети успеют вырасти… — Именно поэтому я буду на фронте, — подвела черту Мей. — И если не пустишь, сама приду. — Договаривайся с Кисаме, — отмахнулась Канаде. И посмотрела на Мей. — Как назвали-то? — спросила с печальной улыбкой. Та моргнула. Смягчилась. — Нашего первенца мы назвали «Кей», — произнесла матриарх клана Теруми, опустив взгляд. — Мы, знаешь, — она рассмеялась, — не очень оригинальны в именах… Так что младшего назвали «Кансей», чтобы звучало немного в рифму. — Хорошее имя, — губы Канаде дрогнули в улыбке. — Мне тоже так кажется, — и ответная улыбка Мей была ослепительна. Теруми, потянувшись, взяла Канаде за руку. — Поспи, — посоветовала. — На тебе лица нет, одни только глаза. — Помада стёрлась? — Осталась, но ты ведь знаешь, о чём я. — На том свете отосплюсь. Мне людей на смерть скоро посылать. — Мы сами пошлёмся, — оскалилась Мей. — У волкодавов Кири ещё не сточились клыки. Да и, наверное, никогда не сточатся… покуда с нами туман.

***

Канаде прилегла всего на два часа, чтобы перевести дух. На столе кабинета лежало распечатанное письмо от Райкаге. «Ива и сама потеряла двух биджу», — писал он, — «нет резона полагать, что Цучикаге будет слишком упрямиться. Что же касается Мифуне, то он благоразумен». И Канаде понимала, что Эй был прав. Тем не менее, ей не хотелось организовывать собрание от своего лица, поскольку отношения между Кири и Ивой были расстроены, несмотря на тесное сотрудничество в последних двух войнах, а самураи, она прекрасно помнила, довольно патриархально относились к женщинам. Но в торговом альянсе Кири-Суна-Кумо-Коноха в роли негласного лидера выступала, однако, именно Пятая Мизукаге. Соответственно, ей надо было взвесить на более свежую голову, следовало ли самой писать Цучикаге и лидеру самураев, или попросить Эя, раз настаивал. И она решила вздремнуть. В сон Канаде провалилась не сразу — пришлось предварительно помедитировать, чтобы успокоить нервы. Но в коротком покое было отказано. Привиделось пространство, холодное, серо-белое — космический корабль. И был мужчина, немолодой, в робе, будто джедайской, но чёрной. Его волевое и упрямое лицо отражало былую красоту; чужие волосы, объёмные, непослушные, цвета грязного золота, были припорошены сединой. Светлые глаза смотрели на Канаде остро и холодно, но будто не нарочно, а по инерции. И поза у него была отнюдь не расслабленная, но выправленная, властная, не свойственная джедаям. Руки он держал сомкнутыми за спиной, как молчаливое «я тебе не наврежу». — Ты хотела увидеться с Оби-Ваном, — его голос был беспристрастен. — Он занят. — А ты кто такой? — нахмурилась Канаде. — Ты не знаешь меня? Незнакомец пригляделся к ней. Растерянность на миг блеснула в его глазах, но снова сменилась холодом, на этот раз чуть более вежливым, пусть и не менее безразличным. — Откуда мне тебя знать? — спокойно спросила Канаде. — Я не была на Корусанте очень много лет. С тех, пор как Сила перенесла меня в далёкую-далёкую галактику. — Значит, Оби-Ван тебе не рассказывал. — Может, и рассказывал. Всего и не вспомнишь, — она чуть наклонила голову вбок. — Почему я должна знать твоё имя, незнакомец? Он крепче сжал челюсть, невольно, инстинктивно. «Подростком он был взбалмошным», — подумала почему-то Канаде. — Моему Оби-Вану свойственно зазнайство, — бросил незнакомец. Канаде моргнула. — Всего доброго, — сказала. И вынудила себя проснуться, заземлившись ощущением природной чакры. Моргнула, уставившись в тёмный потолок. Моргнула снова — и провалилась в тот же сон. — Извини, — будто нехотя бросил незнакомец, поворачиваясь к ней спиной. Его ладони всё ещё были сомкнуты, одна из них была металлической. — Я неприятен в общении. Причины понятны. — Кем бы ты ни был, зачем пожаловал? — вежливо осведомилась Канаде. Он какое-то время молчал. Затем будто вздохнул, но это могло показаться. — Энакин Скайуокер, — представился наконец. — Твой несостоявшийся падаван. Бывший лорд ситхов, известный как Дарт Вейдер. И обернулся. — Оби-Ван занят, — добавил с холодной горечью. — Ему проще дотягиваться до моих детей, они не отторгают его естество в Силе. Моё — да… Как бы ни звала кровь. Если учесть, как сильно я хотел семью, наказание весьма уместное. — Здравствуй, Энакин Скайуокер, — тихо произнесла Канаде, глядя на его спину спокойно, без страха, без напряжения. — Зачем ты пожаловал? — Кто-то должен был прийти, — бросил тот, не оборачиваясь. — Оби-Ван занят. Я здесь. Рассказывай. Канаде озадаченно нахмурилась. — Знаешь, я уже… отвыкла от его помощи. Да и, — она печально пожала плечами, — чем тут помочь? В совокупности… ничто не ново под светом звёзд. Иногда просто и молишь о силах, чтобы выдержать. Энакин повернулся. — У тебя проблемы? — осведомился, нахмурившись. — Грядет война со злом, — Канаде пожала плечами. — Все мои попытки избежать её пошли крахом, — и помрачнела. — Столкновения не избежать. Мир изменился, и люди перестали так яростно тянуться к насилию, но зло всё равно скалит свои клыки… И, разумеется, мой народ, со мной во главе, перешёл ему дорогу. Ничего нового, — и печально улыбнулась. — Просто тяжело, и страшно, и противно. И нужно продолжать светить… Хочется не изменить доброму и мудрому началу джедаев… Вот только трудно. И внутренняя борьба отнимает силы. Энакин какое-то время молча её разглядывал. — Оби-Вану всегда было свойственно о подобном молчать, — произнёс наконец. — Но он мужчина, а ты — женщина. И гниль застоявшихся укладов Руусанской реформации не добралась до тебя, — он присмотрелся к её лицу. — Ты любила, и не раз. Любишь и сейчас. И не стесняешься этого. Так? — Не стесняюсь, но пока не афиширую, — виновато улыбнулась Канаде. — Сложная ситуация. По крайней мере, в этот раз люблю без заблуждений, слава Силе. Если ты о романтической любви говоришь. Энакин продолжил созерцать её, задерживая взгляд то на чужой одежде, то на серьгах, то на кулоне. — Тебе идёт, — вдруг произнёс тихо. — Спасибо. — Оби-Ван говорил, что ты другая, — неожиданно добавил Энакин. — Но я, разумеется, не стал вслушиваться. Спрошу его потом. — Передашь привет? — Нет. — Ладно, — она пожала плечами. — Ничего страшного. Постояли ещё. Канаде начало становиться неловко. — Я, пожалуй, пойду, — сказала она, — мне надо выспаться, не обессудь. Мы совсем на пороге войны, и в некоторых вопросах мне не у кого спросить совета, так что полагаться приходится на Великую Силу и собственную голову. Между тем и то и другое порой непонятно. Но, — она нашла в себе силы улыбнуться ему, устало и искренне, — всё равно спасибо, что заглянул, пусть и из скуки. Она собралась снова проснуться, но Энакин вдруг шагнул к ней. — С чем нужен совет? — спросил прямо. — Да так… Делегировать или не делегировать. Но тут я, пожалуй, сама разберусь. А как жить, — Канаде вздохнула, — в принципе, кто же мне посоветует? Значит, мне было нужно дружеское плечо. Этого ты мне не дашь. Энакин, подумав, будто мысленно согласился. Он не выглядел, как человек, способный на тёплые объятия. Уже не выглядел. — У тебя есть враги? — спросил он вдруг. — Есть, — моргнула Канаде. — Если понадобится помощь с судом над ними, зови, — и его глаза блеснули. — Никто не даст тебе совета лучше меня. Я знаю цену искупления. Ты светлая… и искренняя. Последнее отличает тебя от Оби-Вана моей молодости. Он слишком часто лгал самому себе. — Я тоже порой этим грешу. — Как и все. Но ты, судя по твоей ауре, не боишься развеивать эти иллюзии. Помолчав, он добавил: — И ты не одна. Зови, если твои джедайские ценности потянут тебя вниз. Я помогу, — и широко махнул рукой. Канаде, проснувшись, снова моргнула на тёмно-синий потолок над собой. Устало прикрыла глаза, осознав, что неожиданная встреча кончилась, и что спать теперь можно было спокойно. В ту ночь ей больше ничего не приснилось; и силы восстановились несоразмерно всего двум часам глубокого отдыха… Словно кто-то встал между Канаде и тьмой и не сдвинулся с места. И ушла усталость, вместе с ней растаял и страх. До того как покинуть дом, она помолилась за Энакина Скайуокера перед тремя палочками благовоний из ладана. Ей почти померещилось призрачное: «спасибо».