Флаги на пустоши (I).

Процесс организации военных действий был, несмотря на личную подготовку большинства Скрытых Деревень, наполнен стрессом — в частности из-за споров. Тем не менее, поскольку самозванец чётко обозначил свои временные рамки, действовать следовало быстро, поэтому за гордость никто чрезмерно не держался. Канаде, к своему удовлетворению, смогла утвердить собственный план организации тыла. Аргументы остальных о том, что у самозванца имелись лишь биджу для ведения войны, она отвергла, обосновав свою точку зрения тем, что «Тоби» являлся безумцем, но при этом гениальным безумцем — следовательно, не стоило рассчитывать на то, что конфликт можно было решить одним сражением. Изначально планировали создать один генеральный штаб и один полевой госпиталь. Однако Канаде переубедила остальных лидеров, и была разработана иная система — управление фронтом разделили на два уровня. На первом, расположенном ближе к линии боевых действий, утвердили полевой штаб для координации активных отрядов, полевой госпиталь, полевой склад и лагерь быстрых резервных сил, которые можно было бы в любой момент направить в нужную точку. В тылу утвердили организацию главного госпиталя, стратегического штаба и более масштабного склада, а также кузницы, мастерские печатей, кухни, лагерь «средних» резервов и пути эвакуации и логистики. Планировали также создать ферму, но у Конохи неудачно пропал без вести носитель Мокутона. Канаде настояла на своём плане, переупрямив некоторых коллег не столько потому, что верила в затяжной характер войны, сколько потому, что изначальный проект показался ей неразумным с точки зрения масштабов возможных жертв. Контраргументом против мысли «такой тыл мы не защитим» являлась она сама: Канаде могла обеспечить эту защиту. В итоге были обозначены три точки ведения войны: морально-боевая (фронт), оперативно-тактическая (близкий тыл) и политико-стратегическая (настоящий тыл). Тесса, избранный коллективом даймё в качестве главнокомандующего армии, должен был отслеживать ситуацию на фронте, перебрасывать резервы и реагировать на прорывы. Кроме того, было необходимо, чтобы он поддерживал постоянную связь с Мизукаге и фронтовыми лидерами. Канаде назначили куратором настоящего тыла. Она отвечала за главный госпиталь, склады, производство, эвакуацию и защиту всего вышеперечисленного. К ней распределили Мифуне в качестве заместителя, начальника логистики, антидиверсионного генерала и ответственного за безопасность коллектива даймё. При необходимости присутствия Канаде на фронте Мифуне временно брал на себя её обязанности, принимая стратегические решения по заранее прописанным протоколам. Впрочем, Мизукаге собирались приглашать на фронт лишь как антикризисную меру. Ооноки был избран оперативным координатором; соответственно, ему предстояло командовать полевым штабом, госпиталем, складом, быстрыми резервами и переброской сил между участками. Эя назначили главнокомандующим фронта, именно он управлял боевыми дивизиями. Гаю поручили командование ударными группами и элитными отрядами. Таким образом, лидеры пришли к вертикали управления армией. Тесса отвечал за целостность всей системы — за связь между тылом и фронтом, устойчивость командования и стратегические решения. Канаде отводилась роль стража тыла и антикризисного резерва. Мифуне становился её правой рукой: он должен был управлять тылом в отсутствие Мизукаге, охранять даймё, вести логистику и выстраивать защиту от диверсий. Ооноки держал под контролем близкий тыл и резервы и передавал приказы Казекаге на фронт. Эя избрали в качестве стратега и тактика фронта, главного связующего звена боевых дивизий. На Гая возложили ближний бой, локальные операции, поддержку Эя и руководство элитными отрядами. Каждый лидер остался доволен итоговым распределением обязанностей. Тесса, как самый успешный Каге Третьей войны, был более чем готов снова взять на себя обязанности главнокомандующего. Ооноки не претендовал на его должность, поскольку возраст всё-таки брал своё: он был доволен своей зоной ответственности. Эй и Гай оба рвались в бой, но Эй имел опыт в организации фронта, а Гай — нет. Тем не менее, со стороны Пятого Хокаге возражений не возникло — он воспринял свою роль как отличную возможность для создания и укрепления репутации. Мифуне, как самая «нейтральная» сторона, с готовностью принял на себя ответственность за даймё; более того, имело смысл доверить ему и логистику, поскольку фронт располагался не слишком далеко от Страны Железа, и в её порты могли заходить корабли других наций. Канаде пришлось немного настоять, чтобы её назначили «полевой» антикризисной мерой, но, как только лидер самураев согласился стать заместителем куратора тыла, возражения сошли на нет. Более того, выстроенная «вертикаль» позволяла лидерам подстраховывать друг друга или хотя бы компенсировать потери в случае непредвиденной гибели одного из них. При «выбывании» Гая можно было ожидать ослабления ударной мощи элитных операций, однако часть его обязанностей, в таком случае, брал на себя Эй, а остальные перераспределялись между фронтовыми командирами. При гибели Райкаге его зона ответственности делилась между Гаем, Ооноки и Тессой: Гай становился главной немедленной антикризисной мерой, передавая управление элитными отрядами командирам; Ооноки брал на себя ещё больше в координации полевого штаба; Тесса напрямую вмешивался в руководство фронтом. При гибели или серьёзном ранении Цучикаге можно было спрогнозировать естественное ухудшение системной работы полевого штаба и задержку приказов; соответственно, Канаде в таком развитии событий предстояло усилить контроль за переброской ресурсов, а Тессе — взять на себя прямое управление оперативно-тактического центра. При «выбывании» Пятой Мизукаге под прямую угрозу попадали тыловой лагерь, склад, производство и главный госпиталь; в этом случае Мифуне немедленно становился куратором тыла, а Тесса ограничивал полевые операции, делая приоритетом удержание снабжения и эвакуации. При гибели или серьёзном ранении лидера самураев Канаде полностью брала на себя управление тылом и теряла возможность быть призванной на фронт в качестве резервной антикризисной меры; в то же время часть сил с фронта отзывалась в тыл для усиления охраны. Тесса находился в таком положении, что благодаря своим новоприобретённым способностям нейтрализовать его было крайне сложно; тем не менее на случай его «выбывания» также был продуман протокол — создавался совет из Эя, Ооноки и Канаде, временно принимающий на себя управление всей системой. В случае убийства одного из даймё ожидался политический кризис соответствующей страны и задержка поступления ресурсов оттуда; Мифуне брал на себя стабилизацию ситуации, перераспределение снабжения, усиление охраны и прочие контрмеры. Наибольшую опасность представлял одновременный удар по Эю, Ооноки и Канаде: в таком случае фронт терял координацию, тыл оказывался перегружен, и Тессе приходилось отдавать приказ об отступлении.

***

Если бы в наличии Скрытых Деревень не имелось шиноби не только умных, но и компетентных в некоторых организационных вопросах, Канаде хотелось бы, грешным делом, или спиться, или повеситься — но, к счастью, обошлось. Главный госпиталь взяла на себя Цунаде, так что ирьенины и остальной медперсонал были выдрессированы немедленно. Орочимару, к его неудовольствию, поставили курировать производственные дела — кузницы и мастерские печатей; впрочем, он вжился в свою роль, пусть и не без периодической изысканной ругани. Джузо поначалу долго возмущался отведённой ему должности начальника складов; Канаде на это лишь сказала: «сам виноват, что такой компетентный», — за что ей тут же был устроен спарринг. Но потом договорились выпить, и, в итоге, никто не обиделся. Акимичи Чоза, между тем, следил за кухнями, как мать за младенцем: в тылу решили кормить аскетично, но вкусно; и мат со стороны печей и котлов, кстати, раздавался отменный — не менее выразительный, чем аромат жареного мяса на пустой желудок. Вечером третьего дня второй недели к Канаде, едва вернувшейся после нанесения защитных печатей на барак для раненых, пришла Цунаде с тремя бутылками сакэ и каким-то вяленым мясом. С самого начала организации тылового лагеря вокруг него клубился такой туман, какого не видели даже во время Третьей войны — глухой, как стена. Соответственно, попасть внутрь без ведома Канаде не получалось, а покинуть лагерь без её разрешения представляло собой авантюру весьма любопытную. Попробовавших, из интереса или по глупости, Канаде лично притаскивала в госпиталь для капельницы с успокоительным эффектом. Членам клана Яманака, которым полагалось заниматься связью, пару раз пришлось успокаивать перепуганных пациентов. — Мизукаге, — Цунаде, не здороваясь, сгрузила на стол свою ношу и плюхнулась на свободный стул. — Коммуникацию надо выпустить, чтобы по твоему туману никто не шароёбился. У меня девочка-ирьёнин из Ивы чуть голос не сорвала, успокаивая угрозами очередного истерика. — Опять? — Канаде, разжигавшая огонь в печке своего кабинета-спальни, встала и потянулась. У неё трижды что-то хрустнуло в спине. — Что за идиотизм, — проворчала. — На кой чёрт надо лезть туда, куда очевидно не стоит? Кто опять посмел? Мне не доложили, что надо выловить. — Бива за шкирку и пендалями вытащил, — Цунаде откупорила бутылку. Принюхалась. — Стаканы есть? — Бери, в столе за дверцей. Они с Цунаде уже успели перейти на «ты», как две женщины, окружённые то баранами, то орлами, то быками, а то и совсем идиотами. Мужчин, не создававших проблем, было достаточно, но те, которые от нетерпения лезли рисковать хотя бы куда-нибудь, неизменно добавляли усталости. По крайней мере, Мифуне своих самураев держал на коротком поводке. — Коммуникацию выпустим, — Канаде устало плюхнулась на свой стул. Осоловело моргнула несколько раз. — Полудурки. Вообще, обычно она предпочитала думать о людях только хорошее, пока те не доказывали обратного. Тем не менее, тыл организовывался уже полторы недели, и Канаде искренне устала от чужого идиотизма — только его ей и не хватало, при разработке и нанесении защитных печатей на ключевые здания, а также при поддержании тумана и гендзюцу вокруг лагеря. Между тем она заканчивала выстраивать протоколы переброски ресурсов в оперативно-тактический центр — с этим ей помогал Мифуне. — Мать их, — подумала Канаде вслух про идиотов, а затем залпом опрокинула стопку, налитую Цунаде. — На тебе лица нет, — бросила саннин, наливая и себе, и Канаде ещё по одной. — Не знаю, что ты за туман держишь, но не проще ли откалибровать его? По крайней мере, пока бойня не началась. Если вступишь в войну уставшей, то едва ли восстановишься. А ещё, обуздав туман, ты мне значительно облегчишь жизнь. — Да знаю я, — Канаде устало потёрла переносицу. — Но это временное. Кимимаро прибудет завтра, мой старший ученик… Он возьмёт на себя доделать печати. — А раньше чего не прибыл? — У него жена беременная. Мы с ним решили по переписке, что он останется с нами в тылу, чтобы заменить, при необходимости, Орочимару, — Канаде, отхлебнув половину из своего стакана, закусила вяленым мясом. — Более того, мои ученики взяли от меня не одно и то же. Кагуя Кимимаро, старший, унаследовал мою школу фуиндзюцу, а Хозуки Суйгецу, младший, гендзюцу. — Так пусть младший и поможет с туманом. — Нельзя, — немедленно посерьёзнела Канаде. — По крайней мере, пока нельзя. — Это ещё почему? Моя младшая ученица, Сакура, будет под Шизуне в полевом госпитале. Или ты своего второго воспитывала жалея? — в голосе Цунаде прозвенела претензия. «Ох, непростая женщина», — подумала Канаде в который раз за полторы недели. Характер у Цунаде был не сахар, и ступала она по земле с такой уверенностью, будто унаследовала её вместе с челядью. Принцесса Конохи, так и не ставшая королевой, не скрывала в себе ни требовательности, ни цинизма, ни прямолинейности (порой почти нахальной) — и всё же руки у неё были добрыми, а в чакре бродила чувственность. Чужая аура не переняла ничего от родного дедушки, но вот от Второго Хокаге — да, вполне. Связь со стихией воды была сильна в Цунаде, хотя легендарная куноичи Конохи так и не углубилась в познания ниндзюцу, избрав новаторство. Чужая чакра струилась в своём сосуде, то кровоточа, то струясь слезами, то истекая потом. Канаде не удивлялась тому, что «Принцесса Слизней» тяготела к алкоголю — всего лишь ещё одна жидкость. Как и желчь. Родись Цунаде в Кири, она никогда не пошла бы скитаться по кабакам и игорным домам, несмотря на трагедии своей жизни. Её характеру среди тумана было самое место. — Дело не в жалости. Моя техника имеет свою специфику, — ответила Канаде честно. — И Суйгецу пока не имеет на неё право. — Запретная техника? Если так, то понятно. — Ну-у, не могу сказать, что запретная. Просто надо отвечать одному конкретному критерию. — Значит, запретная. Мои ученицы вот это, — Цунаде легонько коснулась пальцем печати на своём лбу, — тоже ещё не заслужили. Впрочем, туман, — и сменила тему, — всё равно надо взять под контроль. Канаде невольно рассмеялась. — А вот это лишнее, — и посерьёзнела. — Я перенастрою, когда прибудет Кимимаро. Но пока он служит самой лучшей и самой надёжной защитой. — Ну-ну. — Я серьёзно. Цунаде какое-то время молчала. Опрокинула свою стопку, налила себе ещё. — За успокоительными ходят, — сказала, глядя в сторону, — из-за него. — Ты тоже принимаешь? — Мне-то что? У меня есть вот, — и Цунаде повела подбородком в сторону бутылки. — Но начнётся бойня, и пойдёт хандра. — Не пойдёт. — Так она уже есть. Канаде осушила свой стакан. Закурила. — Туман необходим. Он работает и как защита, и как фильтр. И направлен он не только наружу, но и во внутрь. Собственно, что следует иметь в виду, — затянувшись, Канаде выдохнула. — Надо обращать внимание на запахи. — То есть как? — Цунаде, скрестив руки на груди, нахмурилась. — В госпитале пахнет госпиталем. — Но иногда может вдруг запахнуть и не им. — Конкретнее. — Если вдруг в лагере, окутанным туманом, почувствуют запах влажного щебня и камня, надо держать ухо востро, — серьёзно посоветовала Канаде. — Не исключено, что рядом бродит опасность. В таком случае, необходимо, чтобы никто не покидал защитных пределов, как бы ни умоляли извне. На неё озадаченно моргнули. — Если почувствуют запах водорослей и глины, надо готовиться или к мёртвому телу, или к недочёту в рядах, — Канаде стряхнула пепел с сигареты на пол. — А если запахнет солью и розмарином… Впрочем, этого не знаю наверняка. — Так, — Цунаде отхлебнула из стакана, — мне ничего не понятно. — Мне тоже, — усмехнулась Канаде. — Ну, по большей степени. Заметив раздражение на лице Цунаде, она всё-таки объяснила: — У Мизукаге своеобразные отношения с туманом. Он живёт сам по себе, но мы ему, видимо, нравимся… Так и получается. Щебень и влажные камни — это Второй Мизукаге. То, что он отдал туману. Хозуки Генгетсу умер за пределами архипелага, поэтому его туман сопровождает нас, шиноби Кири, на чужбине. Путает врагам карты, а нам помогает не терять голову, когда в переносном смысле, а когда и в прямом. — Разве это возможно? — искренне удивилась Цунаде. Раздражение ушло из её тела. — Природной чакре не свойственно хранить в себе следы человеческой. Деревья моего дедушки, например, не отдают его чакрой, хотя и были созданы им. — Возможно, дело в том, что они рукотворны, как ты и выразилась, — заметила Канаде. — Туман Кири не был изначально создан кем-то конкретным. У него своя воля. Цунаде погрузилась в мысли. Но потом вынырнула из них. — Что ж… Допустим. Водоросли и глина. — Ах да. Это наш Третий. Его туман… работает отчасти, как полиция. — Значит, розмарин и соль? Это Ягура или ты? — Это я. И особенности моего тумана мне, разумеется, неизвестны, поскольку они взаимосвязаны с моей сутью. Скажу сразу, что Ягуру туман не признал в качестве правителя Кири, поэтому с ним никакой специфики нет, только пустота. — Хорошо. Значит, если запахнет щебнем — опасность рядом. Если запахнет водорослями и глиной, то опасность уже была устранена, осталось лишь найти следы. — Именно, — кивнула Канаде. — И насколько хорошо работает эта система, чтобы на неё полагаться? — Полагаться ни на что не надо. Цунаде уставилась на собеседницу многозначительно. — Я серьёзно, — моргнула Канаде. — Туман — сам по себе определённая система безопасности. Значит, он, по-своему, «мир». И внутри него есть свои законы. Если кто-то, например, захочет кого-нибудь из союзников отравить, серьёзно избить, изнасиловать или убить, и пресловутый союзник этого не заслужил, то потенциальный преступник, не успев перейти черту… или исчезнет бесследно… или мы найдём его тело. Скорее всего, под петлёй. Цунаде на неё озадаченно моргала. — Туман Третьего Мизукаге работает, как полиция, — напомнила Канаде. — Кто чист душой и силен сердцем, тот выживет. Мы под этим туманом всю Третью войну прошли — и ничего, живём. Цунаде всё ещё молчала. Канаде почему-то стало неловко. — «Кровавым» наш туман назвали, потому что он, на пике Третьей войны, ещё и работал… как эвтаназия, если угодно, — мягко произнесла Пятая Мизукаге. — По крайней мере, он взял на себя эту функцию в определённый момент. Моё детство как раз пришлось на тот период. В основном, люди в Кири умирали, не мучаясь… И это были те, кто не выдерживал эпохи, или кто, по своему естеству, не мог её выдержать. Цунаде разлила на двоих ещё. Канаде уставилась на стопку, пытаясь придумать повод отказаться от порции. — Дай-ка мне, — и Цунаде взяла у неё сигарету из пачки. — Дрянь, конечно, но и тема разговора соответствующая, — и с опытом закурила. Какое-то время сидели молча, в объятиях сизого дыма. Канаде открыла окно нараспашку, и запахло вечерней влагой. Вдали гремели кухни и кузницы. — У этого тумана тоже есть эффект эвтаназии? — вдруг спросила Цунаде. — Нет. — Зря, наверное, — Цунаде произнесла это ровным голосом военного врача. — Мне его не достичь в любом случае. Я знаю, что мой туман — другой. Хотя бы потому что дихотомия дерзновения и покорности во мне другая. — Дихотомия дерзновения и покорности? — Главный атрибут Мизукаге, да, — и Канаде отхлебнула из своего стакана. Испепелила дотлевшую сигарету в пальцах. — Кто знает, может, и Ягура смог бы стать правителем Кири. Дерзновения ему хватало… Но в настоящем уроке покорности отказал «Тоби», украв чужую свободу. Не человек, а сволочь, честное слово. Не люблю мужчин, стремящихся стать демиургами. У Цунаде дрогнули губы в горькой улыбке, но она ничего не сказала, только стянула ещё одну сигарету. Не получалось догадаться об её мыслях. Сакэ разморило Канаде. Чужая чакра на сенсорном радаре вдруг осозналась рекой без начала и конца, вдоль которой росли высокие деревья с ветвями, как шали — а в воде кто-то жил; может быть, и крокодилы. Наяву, в сумерках, при свете лампадок, ей померещилась другая Цунаде, с кожей более бледной, розовеющей легче от чувств, со скулами выше, с еле заметной остротой в чертах — с печатью тумана в чакре. «В другом мире ты была бы нашей». В захмелевшем разуме мелькнули размытые до неузнаваемости образы людей, отделённые от Канады стеной тумана. С ясностью удалось разглядеть лишь чьи-то длинные тёмные волосы — не чёрные, но тёмно-коричневые, с холодным блеском и золотистыми искрами. Странное чувство легло вуалью на сердце, не тоскливое, не печальное, глухое… словно эхо, которое ничего не значило, но имело смысл, далеко-далеко, не здесь. Канаде распечатала кувшин с водой и вежливо предложила начать расходиться.

***

В половину третьего ночи она проснулась. Долго ворочалась в спальнике, вылезла попить воды. Затем поругала себя за последовавшую необходимость справить нужду. В переносной печке времён революции Кири еле теплились угли — подкинула полено. На улице было холодно и туманно. По земле бежала седая изморозь, пар изо рта на выдохе смягчал морозный воздух. Все спали в лагере, кроме самураев-часовых по периметру, и тишина расстилалась почти гробовая. Разум совсем прояснился, пока шла обратно. Остановившись, Канаде огляделась по сторонам. Не хотелось иметь свидетелей. — Не шали, — тихо-тихо сказала она туману. — Не надо нам… ты понимаешь, о чём я. Белый и влажный саван ничего ей не ответил. — А я тебе говорю, что не надо. Мы живём здесь и сейчас, понимаешь? Лучше в этой жизни помоги людям не потерять себя, пожалуйста. Ты ведь знаешь, как сложно потом бывает найтись. Береги нас. И пощади. Туман промолчал, естественно. Было бы странно, если бы он отозвался. Канаде вернулась обратно, залезла в спальник. Сон не шёл. Тесса должен был прибыть со дня на день, проверить обстановку тыла. Глядя в потолок, но не видя его перед собой, Канаде вспоминала, как смотрел на неё Казекаге во время последних встреч, исключительно официальных, наполненных подготовкой к войне. Лицо Тессы было непроницаемым, но взгляд жёлто-зелёных глаз — пронзительным. Соприкосновения между ними были подчёркнуто вежливыми, перед столькими сильными мира сего, но каждое несло неуловимый, для непосвящённых в тайну, оттенок. Казалось, Тессе нравилось томиться, нравилось тянуться, нравилось превозмогать в себе страстные порывы, давая себе лишь малозначительные послабления. Третий Казекаге оказался старомоден в своём стиле любви; и он не собирался проигрывать в войне, поскольку победа прокладывала ему прямой путь к Канаде. Терпеливый до невозможности, Тесса умел ждать; Канаде — нет. Века напролёт дюны раскидывались под бесконечным небом, и хотя очертания их менялись, суетливость жизни не касалась песков. Вода же постоянно текла, повинуясь приливам и отливам — то неторопливо, то буйно. Она могла иссякнуть, выйти из берегов, стать спасением или обернуться бедствием. Бесконечная трансформация морей, океанов, рек и озёр являла собой антитезу покоя пустыни; и тем не менее каждое дно было устлано песком. Канаде могла легко признаться, что не понимала до конца своего избранника, и манера Тессы любить тоже оставалась для неё, по большей степени, загадкой. Но это не пугало. Дюны берегли живую воду по своему усмотрению. Не найдя в себе сна, Канаде сдалась — зажгла лампадки, села за стол, потирая ладонями лицо. Сердце забилось сильнее, пока думалось о Тессе, и покой внутри обернулся стремительностью. Не работать хотелось, а что-нибудь… может быть, рисовать… «Неразумно», — покачала головой Канаде. — «Он бы сейчас оценил совместную фотографию». Посидела ещё, подумала. — Носовой платок, — её осенило вслух. — Да, носовой платок ему разошью защитными печатями. Выкрою и разошью. Чужого внимания не привлечёт, а вещь, тем не менее, полезная. Какая-нибудь ткань у меня точно есть, надо только посолиднее выбрать… Пришла в голову мысль, что Канаде рисковала чрезмерно обнажить свои чувства этим жестом, но Пятая Мизукаге отмахнулась от них. В конце концов, она и сама могла погибнуть; тогда и свитеры, и платок стали бы хоть каким-нибудь, но утешением. Совсем забылись тёмно-коричневые волосы со стальным блеском, золотистыми искрами. Тесса не оставлял себе соперников. И думались всякие возвышенные глупости, пока Канаде вышивала: что именно настоящий сын пустыни был ей изначально уготован в спутники жизни; что связь с Татуином проходила сквозь миры песками времени; что одни только дюны могли понять драгоценность воды; что пустыню никто не покидал, не будучи перекроенным; что Раса погиб, поскольку не прошёл испытания своей родины; что Тесса смог возродиться, поскольку борьба в нём, поиск родника в океане безмолвной засухи, не иссякла даже под скальпелем Сасори… что Энакин был для Оби-Вана своего рода «Расой»; Дарт Вейдер — «Какаши»; и Люк — «Тессой». Влюблённая, немного сонная, Канаде не обратила внимания на то, как переливалась Сила своими намёками с крупицами истины. Пахло розмарином и солью.