Горожанка

      На окраине деревни, на противоположном берегу болотистой заводи, одиноко стояла маленькая разваливающаяся хижина. Крыша местами протекала, дверь скрипела и никогда не закрывалась до конца, а вокруг хижины расползался в стороны дикий, заросший травами огород. Люди из деревни и соседних хуторов ходили туда, чтобы купить снадобья и отвары, которые продавала местная травница.              Часто она подолгу и без предупреждения уезжала из деревни, путешествуя по окрестностям, собирая травы и грибы в дальних лесах, но всегда возвращалась.              Молодая горожанка, одетая в неподходящую для болота одежду, появилась на пороге хижины поздно ночью — только тогда хозяйка принимала людей. Внутри дома пахло сушеными травами, пыльной землей и прелыми кореньями. В очаге пылал небольшой огонь. На низких балках под потолком висели пучки тысячелистника, зверобоя, мяты и полыни. На деревянных полках стояли баночки и склянки с неизвестными мазями и отварами. Горожанка на долю секунды задержала взгляд на пыльных разноцветных бутылочках, прежде чем младенец на ее руках, укутанный в пеленки, не заплакал.              — У него жар, — проговорила она, замешкавшись и показав ребенка Эльне. — Люди шепчут, вы колдуете. Детей вырываете из лап смерти.              — Люди языками мнут, коли дел нет, — сказала Эльна и дотронулась до лба младенца. — Когда родился?              — Семь дней минуло. Я долго не могла разродиться… Мы с мужем души в нем не чаем. Долго ждали.              Эльна кивнула, подошла к полке с настойками — оттуда взяла бутылочку со светло-золотистой жидкостью.              — Каждое утро будешь давать по капле, — сказала Эльна. — Бузина сама выведет хворь. Только воду остуди и смешай.              — Бабка моя, Царствие ей небесное, говаривала, что нужно козье молоко смешать с медом…              — Не вздумай, — голос Эльны стал твёрдым, как корень валерианы. — Кровь испортишь, да тело ослабнет — и не окрепнет дитя вовсе.              Горожанка в испуге замолчала и крепче прижала к груди младенца. Эльна достала баночку с ромашковым отваром и протянула руки к горожанке.              — Надо обмыть его. Не будет больно, только тепло.              Горожанка медленно, с опаской передала ребенка в руки. Эльна села на низкую скамью и начала аккуратно разворачивать пеленки. Малыш жалобно хныкал.              — Не боись, — прошептала Эльна. — Хворь страшна, но травы — нет. Потерпи чуток.              Эльна окунула чистую тряпицу в отвар и осторожно прикоснулась к лобику ребенка, провела по ручкам, ножкам и крохотным пальчикам.              — Слаб он… но жив. А жив — значит, выстоит, — сказала она уже не малышу, а матери.              Горожанка кивнула. Ее лицо было бледным от страха, но в глазах таилась надежда.              — Он не умрет?.. — спросила она еле слышно.              — Когда-нибудь мы все умрем, — Эльна встала и передала ребенка матери. — Но его черед еще не пришел. Травы тебе дам, будешь сама отвары готовить, но кормить своей грудью, не чужой. Пусть передадутся твои силы с твоим молоком.              Горожанка благодарно вложила в руки Эльны маленький мешочек с серебром. Та покачала головой.              — Много дала.              — Пусть будет впрок, — тихо сказала женщина. — Не только для моего сына.              Эльна неохотно приняла мешочек, будто серебро обжигало ей ладонь. Потрясла его, прикидывая на вес.              — Хватило бы и половины, — буркнула она. — Но не стану спорить. Дорога дальняя ждёт меня скоро. А малышу коли станет хуже — ночью приходи. Я свечу не тушу.              Горожанка лишь ближе прижала ребенка и начала убаюкивать.              — Благодарю тебя, госпожа, — тихо проговорила она. — Да хранит тебя Бог. Как встретила тебя — на сердце полегчало.              Эльна на миг замолчала, глядя на горящий огонь, а потом добавила:              — Не всем по сердцу, что я лечу. Но ты пришла, значит, душа к правде стремится. Береги своего сына.                    Горожанка, уходя, махнула ей на прощание и скрылась в ночной тишине. Эльна медленно закрыла за ней дверь, придерживая ее плечом так, чтобы не скрипнула слишком громко. Тихо щелкнул засов. В хижине никого, кроме травницы, больше не было.              В очаге догорал огонь — из-под поленьев выбивались алые углы. Эльна бросила сухую ветку, и пламя снова вспыхнуло. Пора было на ночь поставить доваривать новый отвар, чтоб к утру настоялся.              — Уйду на рассвете, — пробормотала Эльна. — Пока болота не затянуло туманом.              Где-то далеко залаяла собака, и лес ответил шорохом листьев и ветвей. Эльне показалось, будто к хижине приближались чужие люди. Она вслушалась в звуки ночи, но никто так и не явился; лишь лягушки лениво квакали свою мелодию да скрипели старые ставни, нарушая тишину. Эльна выглянула в окно, в темноту; постояла недолго, пока дыхание не стало ровным, и не подступил сон. Она прошептала:              — Береги малыша, Господи. А если не сможешь — дай мне вернуться вовремя и всех спасти.