Часть 8

Солнце мягко пробивалось сквозь полупрозрачные шторы, разливаясь по спальне тонким золотым светом. В этой тишине не было ничего свадебного — ни блеска, ни музыки, ни того наигранного счастья, что витало вчера в банкетном зале. Только тишина, и лёгкое, почти тревожное дыхание девушки, что спала на другой стороне кровати. Он остался с ней, не ушёл, остался с ней в одной комнате, в одной кровати. Хёнджин проснулся первым. Он не двигался — просто лежал, глядя на потолок. Его мысли были не об Ари, не о деньгах, не о контракте… Они были о ней. "Ты выглядела… по-настоящему. Не как невеста, не как актриса этой комедии, а как девушка, которую не хочется отпускать с руки." Он вспомнил, как её голова опустилась ему на плечо в машине. Спокойно, доверчиво. Не демонстративно. Просто… как будто ей было где положить свою усталость. Почему именно это застряло у него в памяти? Он не знал. Он медленно сел на край кровати, посмотрел на неё — Сея спала, лицо бледное, ресницы отбрасывают лёгкие тени. Она казалась маленькой. Уязвимой. Даже не той, с кем он ссорился, спорил, бросался словами. А… просто человеком, который давно не знал тепла. И это задело. Сильнее, чем он хотел бы признать. Он прошёлся рукой по лицу, словно пытаясь стереть все эти мысли. Потом встал. Натянул чёрную рубашку. Посмотрел в зеркало. — Не начинай, — пробормотал он себе, отводя взгляд. — Это не твоя история. И всё же, стоя в дверях спальни, он обернулся. Тихо. Долго. Как будто в последний раз. А потом вышел. Именно в тот момент, когда её пальцы дрогнули во сне. В холле — Машина подана, сэр, — вежливо сообщил водитель. Хёнджин коротко кивнул и сел на заднее сиденье. — К Ари, — произнёс спокойно. Холодно. Ровно. Как будто сердце только что не сжалось. Машина тронулась, оставляя за собой тишину спальни, дыхание девушки и вопросы, которые он не хотел слышать. Ари встретила его почти театрально — в шелковом платье, которое, казалось, выбиралось не для него, а для чьей-то зависти. Её улыбка сияла слишком ярко, как будто наклеена вместе с накладными ресницами. Она шагнула ближе, обняла его за плечи, затянулась парфюмом и фальшивой теплотой. — Я приготовила то, что ты любишь. Твоё любимое блюдо, помнишь? Съешь — и все твои проблемы исчезнут. Он промолчал. Не хотелось разрушать постановку раньше времени. Он прошёл на кухню, где уже был накрыт стол. На фарфоровой тарелке — чимек: жареная курица с соусом из арахиса и мёда, в сопровождении салата из свежей кинзы и острых перцев. Он узнал это сразу. И вместе с запахом — пришло лёгкое жжение в горле. Проклятый соус. Он был аллергеном для него с детства. У него от него отекает всё — от языка до вечера. — Сюрприз, — сказала Ари, сев напротив и положив локти на стол, — Ты так ел это в прошлом мае, в Каннаме. Помнишь? Ты сказал, что это лучшее, что ел за всю весну. Он поднял взгляд на неё. Тихо. Ровно. Почти сочувственно. — Мы весной в Каннаме не были. — Он отодвинул тарелку. — Я вообще весной был в отъезде. Пауза. Улыбка Ари на миг дрогнула. Как будто её внутренний скрипт начал сбоить. — Ты что-то путаешь… Наверное, ты тогда ела это с другим настроением. Он усмехнулся. Но не от удовольствия. Он встал, прошёл на кухню. И... Увидел. На столе, у мусорного ведра, стояла картонная коробка. С логотипом службы доставки. Внутри — остатки той самой курицы. — Ты даже не готовила это. — Его голос стал ниже. — И ты знала, что у меня аллергия. Ещё с колледжа. Твоя мать тогда чуть скорую не вызвала. Ари встала. На секунду — испугалась. Потом… закрылась ледяной гордостью. — Ты просто ищешь повод быть грубым. Как всегда. — А ты… — он подошёл ближе, глядя прямо в глаза, — даже не удосужилась запомнить, с кем ты ужинала. Может, это был не я. Может, тебе вообще плевать, кто перед тобой. Главное — чтоб по плану. Она смотрела, будто пощёчина в лицо. Он взял куртку. — Не голоден. Но спасибо. Особенно за ложь. И вышел, оставив после себя запах духов, приторный соус и коробку из-под чужой любви. Магазин был почти пуст. Раннее утро, серое небо и невыспавшийся Хёнджин с холодным энергетиком в руке. Он стоял у холодильника, бездумно глядя в стекло. Мозг, словно в тумане, прокручивал обрывки ночных разговоров, лица, фразы, ощущения. Он уже собирался идти к кассе, когда взгляд зацепился за знакомую упаковку. Небольшая коробочка с пирожным — клубничное, с мягким кремом, почти детское по своей простоте. Сея его обожала. Он даже не задумался, просто протянул руку и взял. Будто всё внутри него подсказало — возьми. Просто возьми. Когда он вернулся домой, дверь уже была открыта, в квартире пахло кофе и чем-то… тёплым. Он медленно прошёл по коридору, заглянул на кухню — и замер. Сея стояла у плиты. Простая, домашняя — в рубашке поверх шорт. Волосы собраны в небрежный пучок, лицо свежее, как утро. И она готовила. Для них обоих. На столе уже стояли два аккуратных омлета, рядом — поджаренные тосты, свежий сок. И даже его любимая острая паста в маленькой мисочке сбоку — он не ел её уже недели две. — Доброе утро, — она обернулась, улыбнулась — легко, мягко, будто ничего плохого в мире не существует. — Ты как раз вовремя. Всё почти готово. Я готовила для себя и... решила и для тебя тоже. Он смотрел на неё в полной тишине. А потом поднял руку с пакетом и вытянул его в сторону. — Я, купил пирожное. То, которое ты любишь. Сея застыла, потом медленно подошла, заглянула в пакет — и вдруг улыбнулась так, что у него внутри что-то дрогнуло. — Ты помнишь, — тихо сказала она. — Оно… клубничное. Я в детстве за него могла подраться. Он усмехнулся, впервые за всё утро по-настоящему. — Ну, теперь у тебя конкурентов нет. Она улыбнулась, по-настоящему, как будто кто-то включил свет в его сером дне. — Садись. Я всё приготовила. Он сел, глядя на неё. Она снова отвернулась к плите, чтобы выключить огонь, и в этот момент он понял: Ари не знала даже, на что у него аллергия. А Сея — помнила всё. Даже пасту. Даже пирожное. И что-то в этом простом утре было гораздо теплее любого весеннего ужина в «идеальной» квартире. Утро продолжалось лениво и тихо — за исключением вибрации телефона, нарушившей этот хрупкий покой. Хёнджин посмотрел на экран. Сообщение от Ари. “Извини за утро. Я… была не в себе. Можем встретиться? Просто поговорить. Вечером?” Он долго не отвечал, потом просто написал: “Ок.” Без эмоций. Просто как будто... отметил это для себя. Да, вечером они встретятся. А сейчас — он свободен. Сея стояла на кухне и терла морковь, напевая что-то под нос. Очки чуть съехали с носа, волосы были убраны в смешной хвост, и вся она выглядела... не как невеста модели, а как домашний солнечный кот, который готовит обед с удовольствием, а не из вежливости. — Мама приедет, — сказала она, услышав, как он подошёл. — Кто? — он приподнял брови. — Твоя, Хёнджин. Сказала, что хочет просто «навестить». Я не уточняла. — А... — он протянул, явно удивлённый. — Ну, хорошо. Спасибо за завтрак, кстати. — Ты уже уходишь? — Пока да, в свою комнату, но к обеду спущусь. Он ушёл, оставив за собой лёгкий след одеколона и мягкую тишину. Но не надолго. К обеду он снова спустился — босиком, с кружкой кофе в руке. На кухне всё кипело: кастрюли, сковородки, запах чеснока и имбиря витал в воздухе. А Сея всё так же в очках, в растянутом свитшоте с зайцем и в носках до колена, перемещалась между плитой и столом. Он замер у двери, наблюдая за ней. — Я знаю, что ты стоишь, — сказала она, не оборачиваясь. Он усмехнулся, подошёл ближе. Протянул руку — и аккуратно снял с неё очки. — Хёнджин! — воскликнула Сея, схватившись за лицо. — Ты чё?! Я НИ-ЧЕ-ГО не вижу! — Я проверяю: ты всё время смотришь на меня через линзы. Вдруг вживую я страшный? Она повернулась к нему, щурясь, и фыркнула: — Ты в любом случае ведёшь себя как клоун. — А ты, — он на секунду завис, — ты… смешная. Серьёзно. Такая... настоящая. Сея засмеялась — вдруг, громко, искренне, будто кто-то щекотал её изнутри. Не для галочки. Не потому что надо. Просто — потому что смешно. Потому что хорошо. Он замер. Первый раз он слышал этот смех. Не тихий вежливый смешок на мероприятии. А настоящий. Чистый, тёплый, как весна после долгой зимы. — У тебя ямочки, когда ты так смеёшься, — вырвалось у него. — А у тебя пыль на кофте, — парировала она, выхватывая свои очки из его рук. — Угу. Ты снова ничего не видишь? — Только твою самоуверенность в трёх метрах. Они оба рассмеялись. И вдруг на секунду повисло молчание. Он смотрел на неё — как на загадку, которую только начал разгадывать. И впервые — не хотел спешить. Кухня наполнялась ароматом тушёных овощей и обжаренного чеснока. В солнечном свете, проникавшем сквозь жалюзи, Сея стояла у плиты — босая, в мягком свитере с широким воротом, чуть сползающим с плеча. Очки слегка сползли на нос, волосы небрежно заколоты. Она выглядела по-домашнему, и от этого — особенно. Хёнджин спустился на запах. На его лице не было ни привычной иронии, ни привычной холодности. Он замер в дверях, разглядывая её со спины, как будто видел впервые. Лопатки, чётко очерченные под свитером. Тонкая шея. Легкое, спокойное движение рук. В это мгновение в кухню вошла его мать. — Ух ты, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Пахнет, как в уютном кафе. Сея обернулась, улыбнулась и поклонилась. — Я просто… решила приготовить что-нибудь простое. — Простое? — Мама села за стол и с интересом посмотрела в сторону кастрюль. — Надеюсь, ты научишь и моего сына делать «просто» так же вкусно. Они прошли на кухню. Мать села к столу, достала очки и стала что-то просматривать в телефоне. Сея стояла у плиты, повернувшись к ней спиной, снимая с огня последнюю кастрюлю. И вдруг — ощущение тепла у самой шеи. Сначала едва ощутимое: пальцы ложатся на её талию. Потом — подбородок у неё на плече. Он стоит почти вплотную, его грудь касается её спины. Сея вздрагивает — не от страха, а от того, как интимно это кажется. И как… неожиданно приятно. — Что ты делаешь?.. — шепчет она, чуть повернув голову. Щека касается его. — Пользуюсь случаем. Пока мама здесь — ты же не станешь меня бить, да? — его голос мягкий, чуть ленивый. — Мама уйдёт, и я сломаю тебе нос, — сквозь зубы бросает она, но голос дрожит — не от злости. Он чувствует это. Он тихо усмехается. Его пальцы чуть сжимают её талию — не держат, просто остаются там. Как будто он не может отпустить. — Тогда стоит задержаться подольше. И вдруг — голос матери из-за стола: — Вы, дети, ведите себя прилично, — но в её голосе только смех и тепло. Сея моментально краснеет, а Хёнджин не двигается, будто в нём всё ещё играет эта дерзкая игра — её смущение, её дыхание, её близость. За столом — домашняя еда, смех, тепло. Мама улыбается, рассказывает забавные случаи, а Хёнджин, с виду лениво ковыряя в тарелке, под столом вдруг касается её руки. Пальцы — теплые, осторожные. Он не сжимает сразу — просто кладёт свою ладонь сверху. Она замерла. Пальцы дернулись, попытались выскользнуть. Но он не отпустил. Напротив — сжал крепче, слегка погладив большим пальцем её ладонь. Она бросила на него короткий взгляд: — Что ты творишь? — сказали её глаза. А он лишь посмотрел в ответ тем самым взглядом. Наглым. Лукавым. Почти вызывающим. Сея вздрагивает, её глаза поднимаются на него. — Что ты делаешь?.. — губы чуть шевелятся. — Ничего, — тихо отвечает он, и его взгляд становится тем самым — тягучим, сосредоточенным, разглядывающим. — Просто держу. Она пытается выдернуть руку. Он не отпускает. — Тихо, — шепчет он, — иначе мама подумает, что я делаю тебе больно. Она закусывает губу, а потом... вдруг усмехается. Легко. По-настоящему. И впервые — не потому что надо, а потому что внутри что-то сжимается от его прикосновений и слов. Мама ничего не говорит, только кивает на добавку. А под столом их пальцы остаются переплетёнными. Он впервые чувствует: она — рядом. Живая. Настоящая. Мама уже взяла сумку, стояла у двери и на прощание бросила: — Не переживай, Хёнджин, я видела, как вы там... — голос тонкий, игривый, с лёгкой усмешкой. — Важны моменты, которые никто не должен пропустить. Сея мгновенно покраснела, посмотрела на Хёнджина — глаза как два огонька, смешанные с раздражением и... каким-то другим чувством, что она сама не хотела признавать. — Мам... — только и смогла выдавить она. Мама кивнула, словно знала, что она всё поняла, и вышла, закрыв дверь за собой. Тишина. Тишина, которая жжёт. Сея не выдержала — вдруг резко повернулась к Хёнджину и бросилась на него. Руки схватили его за плечи, тело прижалось — такой силы и решительности, ударила по его плечу что есть сил, что он не мог сдержать смех. — Ты чего? — смеялся он, отступая на шаг. — Что это было? Она смотрела на него с таким вызовом, что улыбка на его лице стала мягче, почти нежной. — Ты смеёшься? После того, что мама сказала? После того, что ты сделал? — прошипела она, не отпуская. А наоборот продолжая колотить его пощёчинами. Смех Хёнджина сменился на что-то глубжее — на прикосновения, которые уже не были игрой. Его руки — уверенные и теплые — скользнули по её спине, затем перешли на талию, притягивая ближе. Её дыхание участилось. Взгляд застывал на его губах, которые теперь были так близко. — Ты слишком близко, — тихо сказала она, но не отстранялась. Он улыбнулся, почти шепотом: — Так и надо. И в этот момент смех растворился, уступая место прикосновениям — настоящим, открытым и почти хрупким. Он притягивает её ближе, пальцы уверенно ложатся на талию, его ладонь касается её спины, ощущая тонкую ткань и жар её тела. Дыхание Сеи сбивается. Она не отстраняется. Не сразу. Он наклоняется чуть ближе, его губы почти касаются её виска — не целует, нет. Просто дыхание. Горячее. Она вздрагивает. — Сея… — голос тихий, низкий, с той самой хрипотцой, от которой у неё по коже пробегают мурашки. — Не убегай. Она замирает. Его рука скользит по её спине чуть ниже, и он прижимает её крепче. Она чувствует, как сердце стучит — его и своё. Всё сливается в одно. И вдруг… — Я несовершеннолетняя, извращенец! — резко, с силой отталкивает его. Он отлетает на полшага, едва успевая увернуться, чтобы не стукнуться о стол. Глаза — в шоке, но губы уже растягиваются в широкой, недоверчивой улыбке. — Что?.. — хохочет. — Серьёзно? Сейчас? — Серьёзней некуда! — бросает она, уже уходя по коридору, не оборачиваясь. Волосы вздрагивают на плечах от резкости, шаги громкие, почти демонстративные. И только на повороте в сторону своей комнаты, не глядя: — И посуду вымой. И за собой всё убери, понял? Дверь громко захлопывается. Он остаётся стоять на кухне, прикасаясь пальцами к месту на рубашке, где ещё минуту назад лежала её ладонь. Медленно опускается на стул, всё ещё с усмешкой: — Несовершеннолетняя, говорит… А пальцами по мне рисовала, как взрослая. Он хмыкает, берет тряпку. Моет посуду. А на лице — та самая ухмылка, которая появляется, когда ты понимаешь, что только что проиграл раунд… Но точно не игру.