Часть 9

Вечер подкрался мягко, как будто не хотел мешать. На кухне всё ещё витал аромат от её готовки, а в воздухе — её смех. — Я пойду, — сказал он, натягивая чёрную куртку, — к шефу надо. Сея, сидя на диване с книгой, только кивнула: — Ага, хорошо. Не задерживайся, и не буди меня, я лягу спать. — её голос был лёгкий, но взгляд чуть цеплялся. — М-м, спать? — он наклонился, подмигнул. — Только не вздумай без пижамы. Я должен это контролировать. Она вскинула взгляд, щёлкнула подушкой в его сторону — он поймал её на лету и рассмеялся. — Извращенец! — с вызовом. — Факт. — Он подмигнул и вышел, всё ещё усмехаясь. --- Он дошёл до кафе быстро — Ари прислала точку на карте. Уютное место, приглушённый свет, с улицы почти не видно, что внутри. Он подошёл к стеклу, хотел было уже зайти... как вдруг услышал её голос. Ари стояла в углу, одна. Но не такая, как всегда — не нежная, не заботливая. Холодная. Сдержанная. Телефон был у уха. — …ну да, конечно. Я знаю, что у него отец богатый. Это не про чувства, глупая. Это инвестиция. Ты бы видела его — всё ещё думает, что я для него стараюсь. (смех) — Я даже приготовила ему что-то там, будто бы из памяти. Съесть бы не дала — там креветки, он их не переносит. (пауза) — Удобный дурачок. Главное — до свадьбы дотянуть. … Он стоял, будто прибитый. Глаза не мигают. Сердце застыло. Пальцы на двери сжались — не знал, толкнуть ли, или уйти. Но она обернулась. И увидела его. На лице — ужас. На её. На его — ничего. Лёд. Он сделал шаг вперёд. Тот, что разделял иллюзию и правду. — А я просто хотел сказать, что кофе тут отвратительный. — Но, видимо, ты и без меня уже всё испортила. Он разворачивается, уходит, не оборачиваясь. Ари остаётся стоять с телефоном в руке и лицом, в котором нет больше ни фальши, ни жалости. Ночь пахла холодом и улицами. А он — потерянной правдой. Хёнджин шёл медленно. То ли оттого, что ноги отказывались идти быстрее, то ли потому, что внутри всё гасло. Руки в карманах, воротник поднят, бутылка пива в руке — дешёвого, с горьким привкусом и звоном пустоты. В ушах звенели слова Ари, как битое стекло: > "До свадьбы дотянуть…" Он усмехнулся. Даже не горько — устало. Плевать. Он прошёл пару кварталов пешком, не вызывая водителя. Дождя не было, но воздух был сырой, будто город знал — кто-то сейчас окончательно выдохся. Когда подошёл к двери, ключ чуть не выпал из пальцев. > "Просто домой. Вдох. Открыть. Не шуметь. Не показывать, как внутри пусто." Щелчок замка прозвучал громко. Слишком громко. Он снял кроссовки, не включая свет. Дом был тихим. Уютным. И живым — этим воздухом, запахом её лосьона, её шампуня, её… — Хёнджин?.. — голос раздался вдруг, тихий, сонный. Он обернулся. На пороге комнаты стояла она. В старой футболке, чуть длинной для неё. Волосы спутаны, глаза прищурены. Такая настоящая, не собранная, не готовая "встречать гостей". Просто — она. > И этого оказалось слишком много. Он выдохнул. И шагнул к ней. — Я… — начал он. И замолчал. Потому что не знал, что сказать. Потому что не было слов, только горло, сжатое так, что не продохнуть. Она приблизилась сама. Молча. Поставила ладони ему на грудь, заглянула в лицо. — Что случилось?.. Он покачал головой. — Ничего. Уже… ничего. — Тогда зачем ты такой? — шепчет она. — Потому что если ты врёшь… — он замер, глядя в её глаза, — я не переживу. Сея не сказала ни слова. Просто шагнула ближе. Обняла. Без условий. Без допросов. Обняла так, как умеют только те, кто по-настоящему рядом. > Он обнял в ответ — резко, судорожно. Прижался щекой к её плечу. И в этот момент — впервые за долгое, слишком долгое время — отпустил. Ни один звук не сорвался с его губ. Только дыхание — тяжёлое, сбивчивое. Он стоял так, зарывшись лицом в её шею, как будто хотел исчезнуть в ней. Как будто только в этом — был смысл. > И Сея держала. Просто держала. Как якорь. Как пристань. Как всё то, что никто не давал раньше. — Тебя кто-то чем то обидел? — шепнула она. Он кивнул. — Ари? Он снова кивнул. — Дура. — Я тоже. — Да ты тоже,— она гладила его по спине. — Но не сейчас , сейчас ты просто устал. И он понял: она знала. Всё знала. Без слов. Он не пошёл в свою комнату. Остался рядом. Просто лёг с ней на диван, уткнувшись лбом в её плечо. Она молчала, только дышала рядом. И в этом дыхании было больше заботы, чем во всех словах мира. > И впервые — он заснул не от вымотанности, а потому что был в безопасности. (от лица Сеи) Когда Хёнджин уснул, я не двигалась. Он дышал тихо, уткнувшись лбом в моё плечо, и даже во сне казался уставшим. Как будто в этом теле — не двадцать с чем-то лет, а все сто. Я смотрела на него долго. Слишком долго. И всё внутри меня болело — не от болезни. От невозможности. > Как же сказать тебе, что я — не герой этой истории. Что у меня нет хэппи-энда? Я перевела взгляд на потолок, потом на его руку — она всё ещё лежала на моём боку, тёплая, доверчивая. А ведь ты даже не знаешь, Хёнджин. Ты не знаешь, что у меня внутри счётчик. Он не тикает, нет. Он — как песочные часы, где я вижу, как уходит каждое «потом», каждый шанс на «ещё не время». > У меня лейкемия. Диагноз поставили три месяца назад. Родители — не в курсе. Врачи — в протоколе. Я — в стазисе. Сначала я плакала. Потом пыталась искать «альтернативу». Потом… устала. И вот теперь — я сижу в чужой квартире, в чужой футболке, и рядом со мной спит парень, который впервые не жалеет меня. Который не делает одолжение. Которому я не говорила. > А знаешь, почему не говорила? Потому что впервые за 18 лет мне хочется ЖИТЬ. Не быть «хорошей дочкой». Не слушать мамины «не пей, не гуляй, не кричи». Хочется выпить. Хочется танцевать. Хочется трахаться с кем хочется, и не думать, сколько клеток крови у меня останется к осени. Хочется смеяться до слёз. Падать на траву. Хочется быть смешной. Громкой. Настоящей. Хочется быть не примером, а хаосом. И в этом хаосе… я вдруг нашла тебя. > И вот в этом — проблема. Ты добрый, Хёнджин. Глупо добрый. Ты думаешь, что я просто странная. Что я острая, дерзкая, «с придурью». А я — просто пытаюсь прожить остаток нормально. Чтобы никто не понял. Чтобы не жалели. Но… Ты не должен привязываться ко мне. Ты не должен спать вот так — рядом. Не должен покупать мне пирожные, помнить, что я не ем изюм, и гладить по плечу, как будто я — смысл твоего утра. > Потому что я не останусь. Потому что я уйду раньше, чем мы договоримся, кто пойдёт за хлебом. Я не хочу, чтобы ты страдал. А ещё больше — я не хочу, чтобы ты был моим последним. Потому что тогда… я точно не справлюсь. С меня хватит боли. Я аккуратно сдвигаю его руку, встаю, стараясь не разбудить. Прохожу на кухню босиком. Наливаю воду. Дышу. > Завтра, может быть, скажу. А может — нет. Может, просто напьюсь с ним. Может, спрошу, хочет ли он уехать со мной — в какое-нибудь море, где нет правил и диагнозов. А пока... Я просто смотрю на его сонное лицо. И молюсь Потому что я уже — почти. Утро пришло не как мягкий рассвет, а как молот по голове. Хёнджин застонал, зажал пальцами виски и, не открывая глаз, пошевелился. И вдруг понял — он не один. Сея. Рядом, на животе, растрепанная, щекой уткнулась в подушку. Спала глубоко, почти как ребёнок после бури. Он сел, глядя на неё. И на секунду… забыл, что болит голова. Потому что в этой тишине — она была настоящей. Ресницы, растрепанные волосы, приоткрытый рот, через который вырывается ленивое дыхание. На ней была его футболка. А на нём — ничего. > “Если бы не запах виски — мог бы решить, что это утро из какого-то счастливого сна.” Он встал, прокрался на кухню, выпил воды. Потом заглянул в холодильник, увидел коробку с пирожным и снова усмехнулся. И в этот момент из спальни донёсся голос. — …Хёнджин. Он замер. Вернулся в комнату. Сея сидела на кровати, волосы в разные стороны, глаза прищурены, голос — смертельный. — Ты… ПРИШЁЛ БУХОЙ? Он открыл рот, попытался что-то сказать, но она уже вскакивала с кровати, натягивая шорты и направляясь к нему: — Где был?! Почему не отвечал?! Почему ты выглядишь, как будто тебя автобус переехал и выкинул обратно? — Это… длинная история… — Укорочу тебе. ХОЧЕШЬ? Она подошла, ткнула пальцем в его лоб. — Ты хоть понимаешь, как испугалась? Ты не писал, не звонил, пришёл в три ночи, как пьяная звезда, и ещё РУКИ НА МЕНЯ КЛАЛ во сне. Хёнджин! У тебя мозг есть? — Он… временно был в отпуске, — хрипло буркнул он. — Прости. Сея замолчала. Посмотрела на него. Долго. А потом… шлёпнула по плечу подушкой. — Ты — идиот. — С этим не поспорю. Сея отвернулась к окну, выдохнула. Тишина. Хёнджин почесал затылок, хрипло сказал: — Слушай... может, фильм посмотрим? — Что? — она обернулась. — Ну… не знаю. У нас выходной. Я как минимум должен как-то искупить своё жалкое пьяное существование. — И как ты хочешь это сделать? — Попкорн. Плед. И... «Век Адалин»? Сея на мгновение зависла. — Ты САМ предлагаешь "Век Адалин"? Ты... ты точно не в коме? — У меня были тяжёлые сутки. Не осуждай. Она смотрела на него, прищурившись. А потом кивнула: — Ладно. Но ты делаешь попкорн. И ты отвечаешь за то, чтобы не ныть во время слёзных сцен. — Я просто моргну... с водой в глазах. — Угу. В две слёзы. На экране — мягкий свет, медленные диалоги, красивая главная героиня, вечные вопросы о времени и любви. Сея сидела, укутавшись в плед, с кружкой какао, сосредоточенно смотрела в экран. Время от времени — смахивала слезу. Иногда смеялась. Настояще, открыто. Вздыхала. Смотрела. Жила в фильме. Хёнджин же... Он смотрел не туда. Он смотрел на неё. Как она слегка кусает край пледа. Как меняется выражение её лица. Как дрожат ресницы в трогательных моментах. Он следил за её пальцами, за тем, как она перекладывает кружку из руки в руку, как закусывает губу, когда взволнована. Фильм? Он был фоном. Просто шумом за спиной её дыхания. Она вдруг повернулась — заметила его взгляд. — Ты... вообще понимаешь, что происходит в фильме? — Конечно, — не моргнув, соврал он. — Они... там... ну, любовь и это всё. — Назови имя главной героини. — Эээ... Адалин? — Повезло, — усмехнулась она. Он хмыкнул, пододвинулся ближе. Сел так, что их плечи почти соприкасались. — А я смотрю на важные детали. — Например? — Например... как ты держишь плед, — его голос стал тише. — Как будто это броня. Сея чуть насторожилась. — Ты странный. — Я просто рядом. Она на секунду замерла, потом снова посмотрела на экран. Но плед сжала сильнее. Он смотрел на неё ещё немного. А потом — решился. Аккуратно перекинул руку через её плечи. Пальцы едва касались ткани, ничего навязчивого, просто — рядом. Она не оттолкнула. Просто выдохнула. И чуть наклонилась к нему. — Смотри уже фильм, извращенец. — Я смотрю. Только свой. И в ту минуту он знал — он бы мог смотреть это кино вечно. Фильм закончился. Экран потух, свет не включили. В комнате повисло мягкое полумрак, в котором всё выглядело чуть иначе. Тише. Глубже. Сея сидела на диване, укрытая пледом, телефон в руках. Лицо освещалось холодным голубым светом экрана. Вроде бы просто пролистывала ленту, но пальцы её дрожали. Она знала — он где-то рядом. Слышала, как Хёнджин встал. Отошёл. И теперь... снова приближался. Шаг. Ещё. А потом — тишина. Она почувствовала его взгляд ещё до того, как он сел рядом. Он опустился рядом с ней. Медленно. Но не так, как раньше — не лениво, не в шутку. Сейчас в каждом его движении было что-то сосредоточенное, предельно точное. Как у хищника, который больше не играет. Он не сказал ни слова. Просто наклонился ближе. Она отстранилась на пару сантиметров — и тут же упёрлась спиной в подлокотник дивана. Назад — некуда. Вперёд — только он. — Хёнджин, — прошептала она. — Ты чего… Он посмотрел ей в глаза. Долго. Тихо. Глубоко. И протянул руку — снял с неё очки. — Ты прекрасно знаешь, — выдохнула она, — я ничего не вижу без них… — Но видишь меня, — шепнул он, его голос — низкий, тягучий, будто вкрадчивый ток пробежал по коже. — Хочешь — чувствуй. Не смотри. Она задержала дыхание. Хотела встать, отодвинуться. Но он вдруг медленно развёл её колени, так аккуратно, будто каждая секунда имела значение. И устроился между ними, не касаясь, не навязываясь, просто… присутствуя. Сея замирает. Он облокачивается руками по бокам от неё. Их лбы почти соприкасаются. Её бедра обрамляют его тело, и она чувствует: он ближе, чем когда-либо. Сердце гремит. В её груди. В его груди. В их дыхании. Его ладони — скользят вдоль её бёдер, медленно, осторожно, не переходя границу. Он касается её через ткань пледа, но даже через него — ощущается тепло. — Что ты делаешь… — шепчет она, но голос дрожит. Он наклоняется ещё ближе. Её волосы прилипли к щеке, дыхание сбито, губы приоткрыты. Он медленно касается её щеки пальцами, потом — шеи. А другой рукой — осторожно поднимает её подбородок. — То, что давно хотел. И что ты знаешь. Она сжимает пальцы в плед. Пытается отвернуться, но он не даёт. — Не нужно, — выдыхает она, но взгляд не отводит. — А если нужно мне? — шепчет он, и в его голосе — не игра. Только тишина. И правда. Он касается её губ. Сначала — чуть, будто проверяя. Её плечи дрожат, но она не отталкивает. И тогда — целует. Не резко. Не властно. А сдержанно, но с огнём под кожей. Она отвечает. Сначала робко. Потом — смелее. Он притягивает её за талию, её колени обвиваются вокруг него, плед сползает с плеч. Он касается её спины — пальцы тёплые, твёрдые, уверенные. Он целует её снова. И снова. В этот момент нет ни Сеи, ни Хёнджина. Только — жар, дыхание, сдерживаемое «ещё», которое висит между ними. Они замирают, когда отрываются друг от друга. Сея тяжело дышит, пальцы сжаты в его рубашке. — Мы не должны… — выдыхает она, почти беззвучно. — Знаю, — отвечает он. — Но если это — ошибка, то я хочу сделать её с тобой. Она зажмуривается. Но не отстраняется. Она остаётся. Её пальцы всё ещё сжаты в его рубашке. Он целует мягко, но настойчиво — с тем напряжением, что сдерживалось днями. Его дыхание обжигает кожу у её уха, его грудь — прижимается к ней сквозь тонкую ткань пижамы. Сея замирает, дышит резко, взгляд расфокусирован. И вдруг — он осторожно берёт её руку. Пальцы — в его пальцах. Медленно, не спеша, будто даёт ей время. И перемещает её ладонь себе на шею. Там, где биение пульса. Там, где всё живое. — Хочешь — оттолкни, — шепчет он, глядя ей в глаза, — или… останься. Её ладонь остаётся. Она чувствует — как сердце стучит под её пальцами. Как кожа горячая. Как он не делает следующий шаг, пока она не выберет сама. Она не отдёргивает руку. Наоборот — пальцы слегка сжимаются, будто проверяя, на самом ли деле это всё — реально. Хёнджин чуть прикрывает глаза от её прикосновения. Медленно опускается лбом к её плечу. И выдыхает. — Ты меня сведёшь с ума, — глухо произносит он, почти в её ключицу. — Я уже, кажется, сошла, — отвечает она, тихо, будто сама от себя не верит в эти слова. Он поднимает голову. В его глазах — нежность, сбитая с толку, как будто он не ожидал услышать это от неё. Не сейчас. Не вот так. — Тогда не убегай. Ни мыслями, ни телом. Просто будь здесь. Он снова касается её губ — мягко, нежно, будто благодарит. А потом — её лба. Её щёки. Он касается каждой черты, будто впервые запоминает. Не в торопях. А с трепетом. Сея вжимается в диван, но не от страха. А потому что всё в ней горит — изнутри. Не от страсти даже, а от того, что она позволила себе быть. Не сильной. Не правильной. А настоящей. Рядом с ним. Он гладит её по щеке. Скользит вниз — к шее. Его пальцы снова находят её талию, сжимают — не властно, а будто ищут точку, в которой она не боится. — Если ты… сейчас уйдёшь, — шепчет она, — я... не смогу уснуть. Он улыбается. Совсем тихо. — Тогда я никуда не уйду. Сегодня — нет. Он не рвётся дальше. Он просто остаётся — между её колен, с её ладонью у себя на шее, с её дыханием, прерывистым, смешанным с его. И в этой остановке — больше близости, чем в сотне прикосновений. Они по-прежнему сидят на диване — близко, как будто никто из них не решается встать и разрушить тонкую тишину. Хёнджин медленно отстраняется, проводит пальцами по её щеке, смотрит в глаза. Сея почти не дышит. — Я… — она хочет что-то сказать, но он встаёт первым. — Сиди. Я сейчас приду. Он уходит на кухню, а она остаётся, всё ещё чувствуя его прикосновения на своей коже. В груди — странное, щемящее ощущение. Как будто кто-то разрезал её насквозь, но нежно. Через пару минут он возвращается — с подносом. Тарелка риса. Немного овощей. Тёплый чай. — Не хочу, — сразу говорит она, отводя взгляд. — У меня нет аппетита. Он ставит поднос на стол, потом садится рядом. Молчит. Смотрит. — Сея, ты весь день ничего не ела. Её плечи чуть подрагивают. — Я же сказал: ешь. — Я не... Он берёт ложку. Наполняет. Подносит к её губам. — Жри. Просто жри. — Голос твёрдый, но в нём — всё, что он не может выразить иначе. — Не заставляй меня умолять. Мне... страшно за тебя. Она смотрит на него. Медленно открывает рот, принимает ложку. Съедает. Потом ещё одну. И ещё. Он продолжает кормить, молча, сдержанно. Как будто так он может удержать её в этом мире. Как будто с каждой ложкой — он гасит в себе тот страх, что растёт где-то внизу живота. — Я не ребёнок, — наконец шепчет она. Он наклоняется ближе. Его лоб касается её. — Тогда веди себя как взрослая. А взрослые — едят, даже когда не хотят. Потому что кому-то важно, чтобы ты была здесь. Чтобы жила. Чтобы просто… жила. Сея закрывает глаза. Уткнувшись лбом в его плечо, чуть-чуть, почти незаметно, шепчет: — Я не заслуживаю этого. Он мягко гладит её по спине. — А мне плевать, заслуживаешь или нет. Ты здесь. А значит — ты ешь. Ты дышишь. Ты живёшь со мной, пока я рядом. Она выдыхает. Глубоко. Он снова подносит ложку. Она съедает молча. И вдруг — сама берёт из его рук ложку. И продолжает — уже сама. Он улыбается. Лёгко. Почти не заметно. — Вот. Умничка. И в этих словах — всё, что у него пока есть. Забота, злость, любовь. Страх. И вера в то, что она останется.