Часть четырнадцатая

Самое главное

глазами не увидишь,

зорко одно лишь сердце.

©Антуан де Сент-Экзюпери

***

Если бы меня спросили, с чем у меня ассоциируется Франция, я бы, наверное, сказал: с запахом свежего круассана, ароматом дорогих духов и лёгким флером простоты. Теперь же я точно знаю – Франция пахнет выхлопными газами, дорогущим дезодорантом и паникой. Ницца стала для нас чем-то вроде шоковой терапии. После греческих тихих, спокойных деревушек и итальянских узких, пахнущих специями, проселков этот город оглушил нас. Не музыкой, нет. Он оглушил нас гламуром. Всё вокруг лоснилось, блестело и слепило глаза. Солнце, отражаясь от отполированных до блеска капотов, било в глаза острыми стрелами, заставляя зажмуриться и, отпустив руки с руля, тереть очи, пока не пройдет резь. По набережной Англез прогуливались дамы с собачками размером с тапок, завёрнутые в шелк и высокомерие, которые смотрели на наш потрепаный караван – панду с прицепом и дедов Хиппи-бус – как на пришельцев с другой планеты. – Нароод, я чувствую себя тут как пудель на выставке хрустальных болонок, – выдавил я, лавируя между припаркованными Mercedeses и Jaguars, чьи влажные от морского воздуха фары молчаливо взирали на нашу процессию. – Да тут за парковку места нужно брать кредит в банке! – панически прошептал Олег с заднего сиденья, уставившись на столб, на котором был вывешен ценник. – Два часа – пятнадцать евро! Это же грабёж средь бела дня! Лена, обычно обожающая всё блестящее, притихла и сжалась в комочек, будто пыталась занять как можно меньше места в этом новом мире длинных ценников. – Что-то я передумала тут останавливаться, – призналась она. – Тут даже воздух какой-то… дорогой. Им дышать страшно. Вдруг с нас потом за него спросят? Дед, кативший за нами на своей раритетной буханке, видимо, понял всё без слов. Он послушно следовал за нами, но на его лице читалось философское спокойствие человека, который видел виды и не парился по пустякам. Его Бус, посеревший от дорожной пыли, казался глюком, среди этой вылизанной роскоши.

***

Мы ехали по трассе вдоль берега, вертя головами во все стороны. По правую руку от нас расположились пятизвёздочные отели с усатыми швейцарами. Там же рассыпались бутики, с ценниками выше годовой зарплаты экономиста. Все ярко, громко и пёстро. По левую руку раскинулся песчаный берег с сотнями и тысячами туристов. Все как на подбор: в цветастых парео, не дающих фору эксцентричным нарядам деда, на шезлонгах и с коктейлем "Маргарита" в руках, украшенным идеально-ровным ломтиком лайма. Мы проехали через всю Ниццу, как привидения – потрёпанные, пыльные и невидимые для этого сияющего мира яхт, казино и бутиков. Мы были чужими на этом празднике жизни, и это было ясно, как то, что небо голубое. Спасение пришло с другой стороны горы.

***

Свернув, желая скорее смыться из этого изобильного, дорогого рая, на первую попавшуюся узкую дорогу, ведущую вглубь территории, мы буквально нырнули в другую Францию. Ту, которую не печатают на открытках. Ту, где пахло не духами, а чесноком, лавандой и нагретым камнем. Прованс преобразился на глазах. Широкие асфальтированные улицы сменились на узкие, мощенные брусчаткой, улочки, в которых еле-еле помещалась буханка деда. Оглушительный городской многоголосый гул уступил место неторопливой французской болтовне из открытых окон и щебетанию птиц. Деревушка называлась Каррос (или что-то вроде того, я всё равно не выговорю). В ней было мало улицы, несколько пекарен и церквушек, один бар с потертыми столиками на площади и море солнца, заливавшего коричневые черепичные крыши и игравшего бликами на ставнях, выкрашенных в выцветшие синие и зелёные тона. Деревушка стояла на горной местности и уходила вверх, отчего создавалось впечатление, что она высечена из горы. Потрепаные стены, каменные лестницы и плющ, росший почти на всех домах. Все это создавало впечатление уюта и спокойствия. – Вот! Это – наше! – с облегчением выдохнула Лена, выскакивая из машины и потягиваясь во весь рост.

***

Дед, недолго торгуясь с хозяйкой небольшой тур-базы с вывеской " У Мари", вернулся с двумя ключами. – Так, соколики, слушайте сюда! – объявил он, потрясая ключами. – Номер люкс для принцессы Лены с видом на гору! И апартаменты для нас, брутальных мужчин, с видом на стену соседнего сарая! Я заплатил вперёд за две ночи. Так что отрываемся по-взрослому! – Дед, ты чего разорился? – удивился я. – Мы же... – Молчи, охальник! – отрезал старик, но глаза его смеялись. – Я на пенсии, мне скопить не на что, кроме как на причуды внука-анархиста. Так что давайте, не спорьте. Купальники, плавки – и обратно, к морю! Спустя пол часа мы выехали к железнодорожной станции Кро-де-Кань, а за ней... Ой что за ней было... Море! И без людей, абсолютно пустой, нагретый от солнца, пляж. Мы валялись на гальке, включив какую то танцевальную радио-волну с Испанскими песнями, и балдели. Вода была невероятно прозрачная, иссиня-голубого цвета. В ней даже можно было разглядеть мелких рыбок. Я пытался научить деда плавать, позор какой, на восьмом десятке - не уметь грести руками и ногами, но он, как топор, тут же шёл ко дну, хватаясь за меня и таща за собой. Лена, загоревшая до цвета грецкого ореха, ещё в Греции, строила из себя русалку и закапывала Михалыча в песок по шею, оставляя ему только соломенную шляпу и ухмыляющуюся физиономию. Вечером мы облазали все окрестные холмы. Воздух остыл и наружу пробился диковенный запах горных трав и далёкого миндаля. Дед, оказалось, знал кучу историй про эти места, хотя сам тут не бывал, про то, как здесь сражались легионы Рима, как по этим тропам бродили пираты и контрабандисты. Он водил нас в таверну, где хозяин, толстый дядька по имени Пьер, наливал нам молодого вина из собственного погреба и угощал тапенадом – пастой из оливок, которая была такой солёной, что после неё хотелось пить всю ночь. На следующий день мы решили устроить фотосессию. Лена в своём новом, купленном ещё на греческом рынке, сарафане с гитарой, я– в потрёпанных шортах, Олег – улыбающийся на фоне моря. Дед отказался фотографироваться, сказав, что "стар для этих ваших селфи", но я поймал его кадр – он сидел на камне, курил свою трубку и смотрел на нас, на море, на эту нашу бестолковую, прекрасную жизнь. И в его глазах было столько спокойного счастья, что мне вдруг стало ясно – вот он, главный секрет вселенной. Не в деньгах, не в славе, а вот в этих вот моментах.

***

Настроение было приподнятым, пока мы собирали вещи, предвкушая ужин и последнюю ночь в этой деревеньке. Его испортил лишь непонятный звук, донёсшийся из-за дверей главного корпуса турбазы. Туда же, суетливо перебирая ногами, бежала хозяйка, мадам Мари, вся красная и что-то громко восклицая на своём языке. – Что она говорит? – насторожилась Лена. –Кажется, у неё сломалось что-то важное, – нахмурился Олег, прислушиваясь. – Что-то про : "холод" и " все пропало"... Пойдём, посмотрим. Мы, как делегация чрезвычайно важных, но непонятно откуда прибывших лиц, ввалились в её крохотную кухню. Картина была удручающая: мадам Мари, совсем седая, невысокая, но крепкая женщина, била кулаком по боковой панели старого холодильника, который, судя по всему, только что испустил дух. Вокруг на столе жались многочисленные кастрюли и миски с едой – видимо, готовилась к ужину для постояльцев. – Mon réfrigérateur! Il est mort! – почти плакала она, обращаясь к нам, как к последней надежде. Олег, наш внезапно объявившийся полиглот, сделал шаг вперёд. Его лицо приняло то самое выражение сосредоточенности, с которым он обычно решал интегралы. – У неё сломался холодильник, – перевёл он с важным видом. – А тут как раз закупка для ужина. Всё пропадёт. Катастрофа. Дед, не говоря ни слова, аккуратно отодвинул хозяйку в сторону, приложил ухо к дверце холодильника, потом постучал по компрессору костяшками пальцев. – Дело житейское, – заключил он. – Контакты, ясное дело, окислились. У всех этих новомодных заморских аппаратов та же болезнь. Мари, алмазная моя, – обратился он к хозяйке, хотя та вряд ли понимала его, – Не тужи! Сейчас твою беду на раз два решим! Он выдохнул, окинул нас взглядом полководца и начал раздавать указания. – Олежа, ты – переводчик. Спроси, где у неё инструменты. Отвёртка, пассатижи, изолента. И спирт, чтоб контакты почистить. Если нет – вино креплёное сойдёт. –Лена, силач ты наш, помоги Мари всё это добро, – он ткнул пальцем в еду, – перетаскать в подвал. Там, гляжу, прохладно. –А мы с внуком- молодочком, – он хлопнул меня по плечу, – сейчас докторами для этой железной банки станем. Последующие полчата были похожи на спектакль абсурда. Олег, краснея и путая французские артикли, пытался объяснить Мари, что нужно «petit tournevis» и «scotch électrique». Та, вначале смотревшая на нас с подозрением, увидев, как дед ловко орудует отвёрткой, прониклась и начала таскать ему ящики с инструментами, приговаривая: «Mais vous êtes un ange! Un ange!». Лена, тем временем, наладив с ней контакт на универсальном языке жестов и смеха, таскала кастрюли в подвал. Я же был на подхвате у деда, подавая инструменты и светя телефоном в недрах холодильника, откуда пахло пылью и старым маслом. И случилось чудо. После очередной манипуляции деда, щелчка и лёгкого тычка кулаком, холодильник дрогнул, содрогнулся и загудел, замигав зелёным светодиодом. – Тьфу,тьфу,тьфу, шо б не сглазить! – удовлетворённо произнёс дед, вытирая руки об тряпку. – Заводится, жестянка заморская. Ещё чуть чуть и взлетит! Мари зааплодировала, а потом, не в силах сдержать эмоций, расцеловала деда в обе щеки, отчего тот смутился и заурчал, как её оживший холодильник. В награду за спасённый ужин она накрыла нам прямо там, на кухне, импровизированный стол: только что испечённый багет, домашний паштет из оливок и три бокала молодого розового вина. Мы сидели на ящиках из-под овощей, вокруг пахло чесноком, ремонтом и гостеприимством. Мари что-то быстро и эмоционально рассказывала Олегу, а тот, смущённо улыбаясь, переводил обрывки: – Говорит, её муж бы так не смог... Что мы... э-э-э... «des hommes formidables»... что деревенские мужики сейчас только в карты играть мастера, а чинить – нет... Приглашает нас остаться на ужин. Со всеми постояльцами.

***

В тот вечер за длинным столом на террасе турбазы "У Мари" сидели не просто русские туристы. Сидели желанные гости. Спасители ужина. Временные, но полноправные частички этого маленького прованского мира, которые, к сожалению, уже на следующее утро должны были двинуться дальше. Но это осознание лишь делало вино терпче, а смех – громче.