Без тебя — ничего нет

Комната казалась тише обычного. Ни шума от ноутбука, ни жужжания улицы за окном. Ты лежала на кровати, укрывшись пледом с головой, как будто ткань могла отгородить от мыслей. Телефон снова и снова воспроизводил одно и то же видео — щелчок, рукопожатие, слова, от которых сжималось горло. Ты пересматривала его уже больше десятка раз, как будто от количества просмотров что-то могло измениться. Как будто Йост в какой-то момент не поднимет руку. Как будто всё это окажется монтажом, дурной шуткой, чьим-то злым розыгрышем. Но видео оставалось неизменным. Каждый раз. Те же слова. Та же улыбка. Тот же Йост. "Условие — втереться в доверие девчонке с шариками…" Шарики. Ты засмеялась тогда, истерично. А потом расплакалась. И с тех пор остановиться было трудно. Сначала ты пыталась оправдать его: "Может, он не всерьез… может, пошёл на пари, но всё изменилось… может, это монтаж…" Но потом вспомнила утро. Как он спал рядом, безмятежный. Как ты смотрела на него и пыталась понять: а если он действительно играл всё это время? А если он просто оказался хорошим актером? А если всё — ложь?  В дверь постучали. Сначала тихо, словно ветер. Потом настойчивее. — Луна? — раздался голос, глухой, но знакомый. Ты замерла. Голос Йоста был дрожащим. Неуверенным. Но всё равно его. Стук повторился. — Пожалуйста… — с надрывом. Ты вспомнила, как он смотрел на тебя, как держал твою ладонь в своей, как шептал слова — нежные, будто настоящие. А потом — видео. Щелчок камеры. Ставки. Его улыбка.

***

Он прижимается лбом к прохладной деревянной поверхности. — Луна… — шепчет, срываясь на хрип. — Пожалуйста, просто открой. Мне нужно объяснить… За дверью — ни звука. Но он почти чувствует тебя там. Представляет, как ты стоишь по другую сторону, напряженно вслушиваясь. Он опускается на корточки, сжимает голову руками, опирается локтями на колени. И вдруг слышит щелчок. Сначала не верит. Поднимает голову, замирает. Сердце забилось в горле. Дверь остается закрытой. Но он понимает: ты просто провернула замок. Йост медленно встаёт. Его ладонь ложится на холодную ручку, и он почти боится нажать — боится, что всё это лишь надежда, игра воображения. Но всё же… нажимает.  Дверь открывается.

***

Ты сидишь на кровати. Он смотрит на тебя, но ты не поднимаешь взгляд. Ему и не надо — он всё понимает. И вид тебя, такой помятой, разбитой, дрожащей, вгоняет в него страх. Нет, не страх потерять тебя. Страх того, что уже потерял. Он садится на край кровати, как будто его сбила машина. Его руки дрожат. Он не может смотреть на тебя, но и отвести взгляд не может. — Это… это было в самом начале, — говорит он наконец, хрипло, как будто каждом слово царапало горло. — До всего. До тебя. До того, как ты вытащила меня из того дерьма, в котором я тонул. До того, как ты… стала для меня всем. Ты слушаешь его, но не отвечаешь. — Если бы я мог всё изменить… я бы никогда… никогда не согласился бы на то гребаное пари. Это была просто шутка. Глупая шутка. Я даже не знал, кто ты. А потом… ты спасла мне жизнь. Поверила в меня, когда я сам в себя не верил. И всё, что я к тебе чувствую — это не шутка. Не игра. Это… это как дышать. Как жить. Без тебя — ничего нет. Он замолкает. Ты не шевелишься. У него внутри ураган. Он пытается прикоснуться к тебе, но ты резко отстраняешься. Его рука замирает в воздухе, как будто обожжённая. Медленно опускается на пол, на колени. Лбом касается края кровати рядом с твоей ногой, как будто молит о прощении.  — Пожалуйста… скажи хоть что-то. Накричи. Ударь. Обматери. Скажи, что ненавидишь. Что угодно. Только не молчи. Не исчезай.  И ты наконец поднимаешь на него взгляд. Полный отчаяния, обиды и… тоски. Нижняя губа дрожит, руки тоже. Пытаешься нахмуриться, но получается плохо. — Помнишь, мы обсуждали страхи? — начинаешь тихо, но голос срывается. Слёзы бегут по щекам, и ты больше не в силах их сдерживать. — Я тогда тебе сказала… что боюсь остаться ненужной. Он вздрагивает, хочет обнять тебя, но не трогает. Не смеет. — Я сказала, что боюсь привязаться… А потом оказаться временной. Знаешь, как это? Быть просто фоном. Вариантом. Игрой. Ошибкой. — ты судорожно вдыхаешь. — Тогда ты сказал, что это не глупо. Что понимаешь. Ты улыбаешься, криво, едва заметно. В этой улыбке — злость, на себя, на него, на всё. — А теперь, скажи… — глотаешь воздух, будто боишься захлебнуться в слезах, — Что всё это не сделало реальностью каждый мой страх. Он хочет что-то сказать, открыть рот — и не может. Только смотрит. Как тонущий. — Я правда думала, что это — настоящее. Ты тогда сказал, что я нужна. А я поверила. — голос становится тише, ломается. — А оказалось — я снова просто кто-то с "шариками", кого выбрали не потому что почувствовали. А потому что поспорили. Йост не двигается. Несколько долгих секунд сидит, гипнотизируя твои глаза, но ты не отворачиваешься. Как будто каждое твое слово стало гвоздем в грудной клетке, и теперь невозможно выдохнуть.  — Ты имеешь полное право ненавидеть меня. Я сам себя ненавижу. — он делает вдох, тяжелый, будто воздух стал цементом и его нужно продавливать через сдавленную грудь. — Я бы всё отдал, чтобы вернуть тот вечер. Чтобы не соглашаться. Чтобы никогда не поднять руку. Не сказать "ладно". Он сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони. — Тогда ты была для меня просто незнакомкой. Просто очередной вызов, очередной способ доказать, что я ещё на что-то гожусь. Он криво усмехается, будто сам себе — самый гнусный враг. — А потом… всё изменилось. Ты изменила всё. Йост смотрит на тебя — и в этом взгляде что-то почти щенячье: беспомощность, мольба, боль. — И вот я здесь. Виноватый. Потому что теперь я не умею без тебя. И если это конец… — он сглатывает, — Тогда я хотя бы скажу: — он чуть поднимается, но всё ещё держит дистанцию. — Я люблю тебя. И та ставка… это было самое отвратительное, что я когда-либо делал.  Он опускает голову, как будто не достоин смотреть тебе в глаза. — Я надеялся, что правда не всплывёт. Что если я буду хорошим для тебя — это сотрёт, с чего всё началось. — он горько усмехается, — Но прошлое не стирается. И я был дураком, если думал, что заслужу тебя, пряча от тебя правду.  Йост поднимает глаза. Они блестят от слёз. — Прости меня. За пари, за то что врал. За то, что дал тебе почувствовать, что ты — очередная. Ведь ты не она. Никогда не была.