Пролог. Глава 5: Водная гладь...

"       - Это был шедевр стратегии       - Лучше не испытывать мой гнев…       - Ценой сердец, которые ещё могут пылать,       - Пустыня спит, но её сны не знают покоя,       - Всё-таки, благодаря ему и Капитано, мы смогли продлить существование Владычицы Ночи, закрыть договор Шбаланке с Роновой       - И всё же, зачем вам Сердца Богов? Разве наша задача не быть с народами Тейвата, а не идти против них?       - Это не просто косвенное нарушение нашего контракта. Вы ставите под угрозу не только леса и пески Сумеру… но и горы Ли Юэ. И, в конечном счёте, весь Тейват.       - Пожалуй, я закрою глаза на твою неудачную шутку. Однако… в моих сновидениях я видела партию с госпожой Буер. Скажи, что случилось бы, если бы она выиграла?       - Тогда… когда наступит партия в Небесах, ******, чью сторону вы займёте?       - Но она в их ошибках видела силу. И я поверил ей. Именно поэтому я заключил с вами контракт. А вы… пытаетесь отнять у мира право падать.       - Думаю, вы заблуждаетесь… Даже если взяли осколок, я не считаю её мёртвой… Скорее она в глубоком сне…       - Я буду мучить тебя, заставлю почувствовать каждую секунду боли, каждое осознание того, что ты разрушила! Я сломаю тебя, медленно, пока не останется ни капли твоей силы… и только потом убью! "       — А-а-а! — закричала девушка, резко сев на кровати. Сердце билось, словно барабан в груди: в сновидении она видела, как Архонты один за другим падали перед женщиной. Та становилась всё безумнее, страшнее и сильнее, её алебастровая кожа и бело-синие одежды будто светились в мраке кошмара.       На крик в комнате вспыхнул свет, и дверь приоткрылась. В проёме показался сам месье Невиллет. Он был в пижаме, но его глаза не выдавали сонного оцепенения — лишь тревогу. Казалось, Верховный судья Фонтейна и сам едва решился лечь отдохнуть.       — Фурина? — тихо произнёс он, а увидев её дрожащую, продолжил мягче: — Что случилось?       — Невиллет! — воскликнула она и прижалась к Гидро-дракону. — Мне страшно… Я вижу её… женщину… Она становится всё безумнее и страшнее…       — Ты увидела кошмар, — ответил он спокойно, проводя ладонью по её голове. — Ничего страшного. Хочешь, я останусь с тобой, пока ты не успокоишься?       Фурина подняла взгляд, полон смущения.       — Мне н-неудобно тревожить тебя… У тебя ведь столько дел…       Невиллет, взглянув на неё, вдруг ощутил щемящую память о Фокалорс и отвёл глаза к окну. Для него Фурина была почти как дочь — хотя формально они и были ровесниками.       — Ничего, Фурина, — мягко сказал он. — Заварить тебе чая?       Услышав это, она впервые немного расслабилась, в её лице мелькнула улыбка.       — Да, это было бы славно… Давай вместе пойдём в гостиную. Наверняка Эскофье там опять читает про блюда из Нод-Края.       — Нанять её главным шефом было отличной идеей, — улыбнулся Невиллет, легко беря Фурину за руку. — Даже в сортах воды разбирается.       — Хм-хм~. — кивнула она, — Думаю, она будет рада компании.       Они вышли из комнаты, направляясь к гостиной. Но даже под светом коридорных ламп Фурину не отпускал образ той женщины. Она видела, как та бушевала где-то среди песков пустыни.       — О твоём сне… — нарушил тишину Невиллет. — Что именно тебе приснилось?       — Архонты пытались её остановить, — сжав его руку крепче, прошептала Фурина. — Но они проигрывали. Каждый говорил что-то своё…       — Кто была эта женщина? — спросил он серьёзно, удивлённый тем, что в её видении простая девушка могла побеждать архонтов.       — Алебастровая кожа… бело-синие одежды… — она опустила голову, пытаясь вспомнить больше.       Невиллет задумался.       — Хм… Очень похоже на госпожу Фокалорс.       Фурина резко подняла взгляд.       — Нет, Невиллет. Не думаю, что это она… — твёрдо произнесла она. Ведь знала: Фокалорс погибла во время инцидента с Нарвалом.       Он отвёл тяжёлые мысли и кивнул.       — И верно… А что говорили Архонты?       — Гео-Архонт вспоминал девушку… говорил об игре в шахматы. Там Дендро-Архонт вела, но в последний миг проиграла той женщине. А Пиро-Архонт… она упоминала кого-то, кто спал в глубочайшем сне… А Электро-Архонт...       Невиллет нахмурился, резко прервав её:       — Постой. Где это было?       Он на миг замолчал, потом добавил почти шёпотом:       — Хотя… Дай угадаю. В пустыне?       У Фурины кровь застыла в жилах. Холод пробежал по коже, и она, с трудом сглотнув, произнесла:       — В-верно, Невиллет… Но откуда ты знаешь?..       Невиллет опустил взгляд, его голос стал тихим и тяжёлым:       — Потому что я тоже видел похожий сон. Именно из-за этого я не мог уснуть… Я видел их страдания — как будто сам проживал их.       Фурина наклонилась ближе, в её глазах дрожала тревога.       — К-какими… какими были эти страдания?       Невиллет закрыл глаза, словно вновь переживая увиденное:       — В первом сне я стал свидетелем мук Гео-Архонта. Он стоял рядом с девушкой. Вместе они строили город… и я понял: это была Гуйли. Долина, ныне заброшенная, когда-то сияла надеждой. Но я увидел её конец. Смерть той, кого он любил. Он остался один, с городом, что превратился в руины.       — Историки… — тихо добавила Фурина, — говорят то же самое. Господин Чжун Ли, ныне работающий в похоронном бюро "Ваншен", часто упоминал это. Судьба Гео-Архонта — трагична. Его возлюбленная ушла, и камень, что был его сердцем, стал ещё тяжелее.       Невиллет кивнул, но глаза его уже были прикованы к следующему воспоминанию:       — Во втором сне я почувствовал боль Сёгуна Райдэн. Потеря друзей, сестры, близких... Всё это превратило её сердце в клинок, что режет саму себя. Она осталась в вечном одиночестве.       Фурина опустила глаза.       — Это правда… — сказала она едва слышно. — Я знаю, каково это. Притворяясь Архонтом пятьсот лет… я чувствовала только пустоту и одиночество.       — В третьем сне, — продолжил Невиллет, — я увидел Дендро-Архонта. Она была в заточении, окружённая оковами, из которых не могла вырваться. Даже её голос — голос мудрости — был подавлен.       Фурина нахмурилась, крепче сжав его руку:       — И это правда… Много веков она была лишена свободы, лишена выбора…       — А в четвёртом сне, — его голос стал почти шёпотом, — была Пиро-Архонт. Я видел её муку — вечное повторение одного и того же цикла. Она горела, возрождалась, вновь горела… пока однажды к ней не пришёл Вояжёр. Но даже тогда её страдание не исчезло, лишь обострилось.       Фурина тяжело вдохнула, словно у неё перехватило горло:       — Все эти сны… они ведь не случайны. Это не просто кошмары.       Невиллет повернулся к ней, его глаза сверкнули отражением глубинных вод:       — Именно так. Их страдания связаны… и корни всех снов ведут к той женщине. К ней, что явилась тебе. Она — словно тень, что стоит за их судьбами.       Фурина побледнела ещё сильнее, и в её сердце зазвенел ледяной звон:       — Значит, это… не сон. Это пророчество.       Невиллет долго смотрел на неё, потом едва заметно кивнул:       — Боюсь, что так… Думаю, я должен отправиться туда и разведать обстановку.       — Н-невиллет… не надо! — голос Фурины дрогнул, и она почти сорвалась на крик.       В этот миг в коридоре раздался звонкий голос:       — О! Госпожа Фурина и господин Невиллет! Вам тоже не спалось? — Эскофье, вбежавшая в гостиную, радостно махнула хвостом.       Невиллет лишь кивнул, а Фурина, почесав затылок, нервно выдавила:       — Д-да… всё верно, Эскофье. Мне приснился глупый кошмар.       — Можешь заварить нам чаю, Эскофье? — осторожно добавил Невиллет.       — Разумеется! — оживлённо закивала она и поспешила на кухню. Но уже в движении её глаза хитро сверкнули: “Что-то серьёзное их тревожит… Надо помочь госпоже Фурине забыться. Принесу её любимое лакомство — это точно поднимет ей настроение!”       Когда дверь кухни закрылась, в гостиной воцарилась неловкая тишина. Тиканье часов и далёкий шум воды в трубах казались громче обычного. Фурина сидела, сжавшись, и боялась поднять глаза на Невиллета. Она знала: если он пойдёт — его может ждать та же участь, что и Архонтов в её видении.       — Не беспокойся обо мне, Фурина, — наконец нарушил молчание Невиллет. Его голос был твёрдым, но в нём слышалась и печаль. — Я всего лишь посмотрю и вернусь.       — Нет… — едва слышно выдохнула она. — Я знаю, что такого не будет. Ты не вернёшься. Невиллет… не надо.       Он повернулся к ней, в его глазах мелькнула боль.       — Я считаю иначе. Эта женщина не случайно явилась в твой сон. Я уверен: она придёт за тобой. И я не позволю этому случиться. Я уже потерял Фокалорс… — его голос дрогнул, он отвёл взгляд. — Я не хочу потерять и тебя.       Фурина вскинула голову. В её глазах блеснули слёзы, но голос был неожиданно твёрдым:       — Даже если и так… Пусть она заберёт меня. Ты должен жить, Невиллет. Фокалорс доверила тебе Фонтейн. Я… всего лишь её пустая оболочка, не более. Если эта женщина придёт за мной — значит такова судьба. Пусть хоть в этом я окажусь полезной.       Невиллет медленно обернулся, поражённый её словами.       — Фурина… — в его голосе прозвучал глухой, почти звериный рык боли. — Не смей так говорить.       Фурина, дрожа, всё же выпрямила спину, словно на суде, где она когда-то играла роль Архонта:       — Но это правда. Я прожила пять веков в обмане, играя чужую роль. Фокалорс принесла жертву ради Фонтейна… и если мой конец тоже станет жертвой ради мира — пусть так. Я не хочу, чтобы её старания оказались напрасны.       Её голос дрогнул, и она сжала кулаки, чтобы удержаться от слёз.       Невиллет шагнул ближе и опустился перед ней на одно колено. Его ладонь легла на её руки, пряча их дрожь.       — Фурина... — тихо, почти с мольбой повторил Невиллет. В его глазах, спокойных как океан, впервые проскользнула буря. — Не смей так говорить. Ты — не пустая оболочка. Фокалорс жила через тебя, доверила тебе сердце этого народа. И я... я тоже доверяю тебе. Он сделал шаг ближе, его высокий силуэт отбрасывал тень, а Фурина, будто хрупкая фигурка из фарфора, едва держалась.       — Ты думаешь, что приносишь жертву ради других. Но для меня... для Фонтейна... для всех, кто верит тебе, твоя жизнь — уже жертва и подвиг. Не нужно отдавать её во мрак. Фурина тяжело вдохнула, уткнувшись взглядом в пол, и стиснула кулаки.       — Я устала, Невиллет... устала бороться, устала доказывать, что не я — а Фокалорс. Я никогда не была ею, но все смотрели на меня, как на неё. Ты хоть понимаешь, каково это? Жить в вечной тени богини, зная, что ты — лишь её слабый отблеск?..       Голос её сорвался, и дрожь вырвалась наружу.       Невиллет мягко коснулся её плеча. Его ладонь была тёплой, и в этом прикосновении не было приговора — лишь поддержка.       — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — прошептал он. — Я тоже долгие века был лишь тенью. Забытым именем в истории, лишённым права выбора... И всё же, даже в этой тени можно найти свет. Тебе не нужно быть Фокалорс, чтобы быть собой.       Слёзы защипали глаза Фурины. Она отвернулась, но голос её дрожал:       — А если я всё-таки стану причиной твоей гибели?..       Невиллет чуть улыбнулся, и в этой улыбке было больше нежности, чем решимости:       — Тогда знай: я сделал это сам. Не потому что ты обречена, а потому что я выбрал так.       Тишина повисла в комнате, и лишь за стеной слышались шаги Эскофье, что возвращалась с подносом и светлым сердцем.       Фурина смотрела на него, не в силах сдержать слёз.       — Невиллет…       В этот миг в комнату вернулась Эскофье с подносом. На нём стояли чашки с ароматным чаем и небольшая тарелка с десертом, который любила Фурина. Она вошла радостно, но, заметив выражения лиц, замерла на пороге.       — Э-э… Я… приготовила всё, — неуверенно произнесла она, но потом улыбнулась чуть мягче. — Госпожа Фурина, надеюсь, вам станет легче.       Фурина поспешно вытерла глаза и выдавила улыбку:       — Спасибо, Эскофье, — тихо сказал Невиллет, принимая поднос. Его движения были безупречно размеренными, но в глазах отражалось напряжение, которое он не позволял прорваться наружу.       — Ты всегда знаешь, что нужно, — с улыбкой произнесла Фурина. В ответ, Эскофье едва заметно улыбнулась, но всё же сделала шаг назад, не желая навязываться. В глубине души ей хотелось остаться рядом, разделить их редкий мирный вечер, но осознание, кто сидит за столом, заставляло держать дистанцию. Сам юдекс, грозный хранитель закона, и Фурина — её госпожа, её вдохновение.       — Я вижу третью чашку, — негромко произнёс Невиллет, заметив её заминку. Его голос звучал мягче обычного. — Присоединяйся к нам, Эскофье.       — П-правда?.. — девушка едва не выронила полотенце. — Х-хорошо, с вашего позволения, господин Невиллет.       Фурина легко взмахнула рукой.       — Не скромничай, Эскофье. Здесь не суд, а наш дом. Ты можешь быть самой собой.       — Как скажете, Госпожа Фурина, — покраснев, ответила та и осторожно села за стол.       Чай был горячим, ароматным, тонкий пар поднимался к потолку, растворяясь в мягком свете свечей. Вечер, казалось, замер.       — Позавчера я видел, как падала звезда, — заговорил Невиллет, словно желая заполнить тишину.       — Да! — оживилась Эскофье. — Она была огромной, и я удивилась, что после небо не затянулось пылью!       Фурина чуть нахмурилась.       — Хм... Меня это напрягает. Звёзды ведь не падают без причины.       Эскофье настороженно вскинула взгляд.       — Вас что-то беспокоит, Госпожа Фурина?       — Н-ничего особенного... — Фурина взяла чашку обеими руками, словно прячась за ней. — Но слухи странные. Не только о звезде.       — Именно, — Эскофье кивнула. — Я слышала от жителей: по ночам в лесах Фонтейн звучала мелодия... Словно деревья сами пели её.       Невиллет приподнял бровь.       — И что это была за мелодия? Я, признаться, ничего не заметил.       — У меня тоже не было возможности услышать, — добавила Фурина с лёгкой грустью. — Слишком много дел.       — По словам Клоринды, — продолжила Эскофье, задумчиво глядя в чай, — мелодия была убаюкивающей, словно колыбель. Она говорила, что, слушая её, чувствовала, как сердце становится лёгким... но вместе с тем — тревожным, словно в этом пении скрыт зов.       Фурина вздрогнула.       — Зов?..       Невиллет тихо поставил чашку на блюдце, и стук фарфора прозвучал как предупреждение.       — Иногда природа поёт лишь тогда, когда грядут перемены.       Фурина опустила взгляд, стараясь скрыть охвативший её страх. Она уже знала, о чём он говорит, но не хотела признавать это вслух.       Эскофье почувствовала напряжение и нерешительно спросила:       — Господин Невиллет... Госпожа Фурина... вы ведь не думаете, что всё это связано с ней?..       В комнате повисла тишина.       Фурина сжала ладони, её голос был почти шёпотом:       — С кем?..       Невиллет не ответил сразу. Лишь взгляд его, тяжёлый и полный решимости, упал на серебряное сияние луны за окном.       — Я не позволю ей коснуться Фурины, — наконец сказал он.

***

      Фурина после ужина с Эскофье и Невиллетом засыпает в особняке, и её последние слова звучат мягко, почти ребёнком:       — А ты… ты ведь останешься хотя бы сегодня? — её голос дрогнул, будто она сама испугалась просьбы.       Невиллет на миг замолчал. В её взгляде было слишком много доверия, слишком много уязвимости. Он кивнул.       — Да.       И он сдержал слово ― остался, пока в камине догорал огонь, пока дыхание Фурины становилось ровнее. Она уснула прямо в кресле, тихо опустив голову на подлокотник, пальцы её наконец разжались, словно она отпустила тяжесть последних лет. Невиллет наклонился, поправил выбившуюся прядь её волос и задержал руку в воздухе, не решаясь коснуться.       — Спи… ― шёпотом сказал он, и в этом слове звучало больше, чем он сам хотел бы признать.       Когда город уже погрузился в ночь, он встал. Шаги его были неслышны, словно сама тишина укрывала его уход. За окнами клубился туман, и улицы Фонтейна тянулись, как призрачные каналы памяти.       Он остановился у дверей, бросив последний взгляд назад: Фурина спала, и впервые за долгое время её лицо не искажала тревога.       Невиллет вышел.       Ветер ночи обдал его прохладой. Он направился к восточным воротам, где дорога вела прочь от города. За чертой Фонтейна его ждали иные воды, иные земли ― и пески Хадрамавета, где встречают не случайных путников, а лишь тех, кто готов спросить у самой судьбы: «Зачем?»       И в глубине души он знал: та женщина из его снов ― Царица, чей взгляд был холоднее зимнего моря, ― ждёт его среди барханов, чтобы дать ответ.       Он выходит из Фонтейна ночью, когда город окутан молочной дымкой. Вода в каналах тихо поёт, а звёзды, отражаясь в глади, будто указывают путь. Но путь его ведёт в Хадрамавет ― к пескам, где сон и явь переплетаются, где ждёт Царица.       Там, среди барханов, под небом без облаков, он должен будет спросить её прямо: «Зачем ты показываешь мне их боль?»

***

      Невиллет стоял на бархане, глядя вниз. Там, где некогда было лишь море песка, теперь рассыпались странные картины. Обломки метеорита, отполированные ветром и временем, светились в ночи, будто чьи-то окаменевшие слёзы. Куски стекла, рождённые пламенем Пиро-Архонта, искрились под луной. Глубокие кратеры зияли там, где ярость Электро-Сёгуна ударила в землю. Ледяные колонны поднимались, испуская пар — здесь замёрзшее дыхание Царицы боролось с беспощадным зноем пустыни.       А чуть поодаль — странная деталь: полузанесённый песком пламецикл и шахматная доска на покосившемся стуле. Белые и чёрные фигуры уже почти скрылись в песке, словно сама игра остановилась на полпути — забытая вечностью.       И среди этого хаоса — она.       Царица Снежной стояла в центре, её глаза были затуманены льдом и безумием. Но голос её звучал почти весело, с насмешкой:       — Это были очень плодотворные дни... Сколько уже прошло? Три? Четыре? Нет… я ведь заточила троих архонтов в первый день… Ах, да, и эта Сёгун отняла у меня целый день. — Она улыбнулась, почти по-детски. — Как удачно, что вы тоже решили прийти ко мне, Верховный судья, главный Юдекс Фонтейна... месье Невиллет.       Невиллет спустился по склону, его шаги были неторопливы, но каждый будто звучал приговором. Его голос, низкий и ровный, разрезал ночь:       — Я видел звезду, что падала на эти пески. Разбитые обломки всё ещё тлеют. Как я понимаю, это ваших рук дело?       Царица хрипло рассмеялась:       — Моих? О нет, месье Невиллет. Это всё Рекс Ляпис! Он бросает даже звёздами, лишь бы защитить этот их драгоценный Небесный Порядок.       Невиллет прищурился.       — Но он говорил вам иное, Ваше Величество.       Она слегка склонила голову, как актриса на сцене:       — И что же он говорил, месье Невиллет? Просветите меня.       Невиллет сделал шаг ближе, холодно глядя ей в глаза.       — Меня больше удивляет, что вы обращаетесь ко мне с вежливостью. Даже теперь, когда безумие пожрало вашу душу, — проигнорировав вопрос, произнёс Невиллет       — О манерах не стоит забывать, — ответила она с лёгким поклоном. — Даже если присяжные давно разошлись, а судья остался один. Кстати… а где наша маленькая Фурина? Неужели она струсила и прислала вас вместо себя?       Взгляд Невиллета стал тяжёлым, как камень:       — Не запятнайте честь Архонтов. Да, я хотел судить их, и до сих пор хочу, но суд должен быть справедливым.       — О, но в этом мы с вами похожи, — засмеялась Царица, и смех её был звенящим, как треск льда. — Я ведь тоже хочу освободить Тейват. Освободить от нас, грязных Архонтов. Чтобы вы, смертные, царствовали сами… Именно поэтому вы и отдали мне Сердце Бога, разве нет?       На миг Невиллет замолчал. Его глаза блеснули, как глубины океана, и голос его стал ещё холоднее:       — Я отдал вам его, думая, что вы восстанете против Небесного Порядка. Но теперь вижу — вы лишь хотите заморозить весь Тейват. А это не входило в мои представления.       Царица шагнула ближе. От неё веяло лютым холодом, который тут же испарялся в жарком воздухе пустыни.       — Это ради их же безопасности, — прошептала она. — Лёд никогда не трескается, если его бережно хранить.       Невиллет ответил без тени эмоций:       — Но он затрещит, если вы потерпите неудачу. Что тогда?       На лице Царицы появилось искажённое безумием выражение.       — Тогда этот мир не спасти.       Тишина повисла. Лёд потрескивал, песок шуршал под ветром.       Невиллет медленно поднял взгляд к небесам и произнёс, словно выносил окончательный приговор:       — И чтобы этого не допустить, я должен вас остановить. Даже если Архонтов не спасти… пусть хотя бы так я защищу Фурину.       Первым ударил Невиллет.       С небес рухнул столб воды — не поток, а целый обвал моря. Песок мгновенно размок, барханы осели, и тяжёлая волна, ширясь, заполнила низины.       Царица взмахнула ладонью — и гребень, уже готовый обрушиться, застыл хрустальной стеной. Лёд рос, как собор, спицами рёбер уводя свод в ночное небо.       Голос Невиллета, низкий и древний, взревел, как океан в шторм. Тысячи водяных копий прорвали лёд; кристаллы, рассыпаясь, звенели, будто падающие звёзды.       В ответ Царица раскинула руки — пустыня содрогнулась. Из песка, пронзая молодые воды, взмели ледяные колонны; стихии сцепились узлами, как канаты, стягивающие саму бурю.       Буря росла.       Ручьи, рождаясь среди барханов, тут же схватывались в ледники; гейзеры, ударяя к небу, замирали в воздухе прозрачными статуями. Границы битвы раздвинулись, и пустыню постепенно затянуло водой — на песках распласталось озеро, в рябь которого луна распалась на сотню осколков.       Каждый их удар был катастрофой. Вода вставала титанами, ледяные шторма рассекали тьму, грохот перекатывался по горизонту, и казалось, звёзды меркнут от страха. В центре новорождённого озера сошлись двое.       Невиллет — океан с бурями тысячелетий в груди.       Царица — зима, желающая оспорить само время.       — Правосудие не в вечных муках, — его голос прозвучал как приговор. — Правосудие — в завершении страданий.       — Тогда придите и докажите это… судья, — ответила она, и на её лице вспыхнуло холодное сияние. Она опустила руки — и гладь начала брать толстой коркой, словно дыхание смерти проходило по воде.       Под взглядом Царицы вода схватывалась белоснежными скалами, на льду взрастали пики-кристаллы, как шеренги копий.       — Свобода не нуждается в течении, — произнесла она. — Она — неподвижна.       Они столкнулись.       Невиллет взметнул волной гигантского водяного дракона; Царица ответила клином небесной высоты. Удары встретились — треск прокатился так, что дальние барханы осыпались.       Невиллет, раскинув руки, позвал глубины — озеро вспучилось, словно сам первородный океан прорвался сквозь земную кору. Водяной змей, шириной в целый берег, взвился, закрыв половину небосклона.       Царица ответила тишиной. Время вокруг неё будто притормозило; снег, брызги, даже дымка пара зависли в воздухе. В её ладонях сомкнулся идеальный клинок — полярная звезда, сплав льда и безмолвия.       Вода обрушивалась стенами, но каждая капля, коснувшись её руки, обращалась в лед. Лёд же, ломаемый силой прилива, трещал и снова рождался, становясь ещё прочнее.       Озеро бушевало. Над ними кружили вихри из снега и брызг, словно сам мир дрожал.       — Я хотела бы тебя пощадить, — крикнула Царица сквозь рев бури. — Но ты выбрал гнев вместо равнодушия!       — Я выбрал жизнь против вашей вечной зимы! — проревел Невиллет.       И тогда он призвал всё море — водяной дракон, величественный и бесконечный, вырвался из озера, заполняя небеса. Его тело извивалось, закрывая горизонт.       Царица ответила тишиной. Она подняла руку — и всё вокруг, воздух, брызги, даже само движение времени, словно замедлилось. Лёд сомкнулся над её ладонью в форме гигантского клинка — чистого, как полярная звезда.       Водяной дракон обрушился всей своей мощью. Но Царица едва повела левой рукой — и вся его плоть начала кристаллизоваться на лету. Лёд проникал в каждую волну, каждую каплю, и сам океан казался заключённым в её волю. Невиллет, даже обладая властью Воды, ощутил: это была не битва стихий, это было насильственное переписывание самой сути.       Дракон застыл перед ней, застыв в миге удара. Царица шагнула по водной глади, которая послушно замерзала под её стопами. Лёд трещал, но не под её весом — а от самого её существования.       Она сжала кулак. И дракон, гулко треснув, раскололся, обнажив самого Невиллета. Его отбросило на обломок льда. Вода вокруг дрожала, но не смела приблизиться к ней.       Царица медленно наклонилась. Её лицо было лишено эмоций, словно маска. Невиллет впервые за всю жизнь ощутил странное — холодок, сковавший сердце. Это был страх.       — Как вы… обладая такой силой… — его голос звучал не как речь, а как приговор, одновременно близкий и бесконечно далёкий, — не смогли победить Пиро Архонта?       Её глаза, светящиеся ледяным светом, упёрлись в него. Она смотрела не на его тело, не на душу — глубже, куда даже сам Невиллет никогда не заглядывал.       Мгновения тянулись, как вечность. А затем Царица произнесла, тихо, но так, что слова её потрясли саму реальность:       — Кого?

***

      Лёд звенел в воздухе, как звон колокола, возвещающего приговор. Каждый удар клинка был не просто болью — он был насмешкой над самой сущностью Невиллета. Его тело, когда-то возвышенное и величественное, теперь дёргалось в судорогах, как у жалкой марионетки.       Кровь, алая и густая, быстро темнела на холодной глади льда. Она не растекалась — кристаллизовалась, превращаясь в рубиновые осколки, словно сама Царица запрещала даже жидкости быть свободной.       — Ты думал, что я просто враг? — её голос был пуст, как бездна, и в то же время звенел фанатичным холодом. — Ты ошибся.       Невиллет с хрипом попытался поднять руку, но тут же клинок пробил её, приколотив к льду. Ещё один — в ногу. Он чувствовал, как его драконья плоть с каждым ударом становится всё менее божественной и всё более хрупкой, как стекло.       — Фурина… — хрип сорвался с его губ, больше похожий на стон, чем на слово.       — АХ! — Царица резко подалась вперёд, её лицо оказалось вплотную к его. Тусклые, как замёрзшие озёра, глаза смотрели прямо в душу. — Опять она… Опять эта куколка! Всё ради неё? Всё ради этой игрушки судьбы?       Она резко вонзила клинок прямо ему в грудь, ледяное острие вышло из спины.       Невиллет закашлялся, тёмная кровь хлынула изо рта, заливая его подбородок. Но даже в этом — в последнем — он молчал.       — ОТВЕЧАЙ!!! — её голос сорвался на крик, отчаянный, рвущий небеса. — Где твои законы?! Где твоя сила, судья? Кто рассудит тебя теперь?!       Она подняла руку, и ледяные шипы вокруг начали подниматься, словно готовые разорвать его тело на сотни частей.       — ОТВЕЧАЙ, Я СКАЗАЛА! — голос Царицы раскатился по замерзшему морю, и казалось, сама гладь дрожала от него, будто от зимнего грома.       В этот миг Невиллет впервые ощутил настоящий ужас. Не за себя. За Фонтейн. За Фурину. За всё то, что он клялся защищать.       И Царица видела это. Она наслаждалась этим.       — Боишься… — её губы дрогнули в бледной, неестественной усмешке. — Вот он, твой первый и последний страх.       Шипы дрогнули, готовые пронзить его окончательно.       Лёд, пронзивший Невиллета, не позволял ему двинуться. Его тело было распято на хрустальных шипах, а дыхание — тяжёлым, рваным. Кровь, смешиваясь с осколками инея, красила ледяные кристаллы, словно сама зима пролила алые слёзы.       Царица шагнула ближе. Её силуэт был подобен фантомному божеству — полупрозрачный, холодный, словно высеченный из самого небытия. Она нагнулась к нему так близко, что он почувствовал холод её дыхания — дыхания, которого уже не должно быть у живого.       — Ты — Дракон Воды, властитель судеб, хранитель истины, — её слова звучали насмешливо, почти жалостливо. — Но ты даже не можешь защитить того, кто тебе дорог. Ты — ничто.       Ледяной клинок рванулся снова, пробивая плечо Невиллета, и он заскрежетал зубами, но крика не вырвалось. В глазах его плескалась боль — и, впервые в жизни, страх. Настоящий, животный страх, когда ты понимаешь: перед тобой не враг, а бездна.       Царица выпрямилась. Над её ладонью снова засиял осколок света, превращаясь в новый клинок, бесконечно острый.       — Скажи мне, Невиллет, — её голос стал тише, но от того только страшнее, будто само время боялось ослушаться, — если я убью тебя прямо здесь, кто поднимет голову твоей Фурины, когда она упадёт на колени? Кто услышит её мольбы? Кто защитит твою маленькую Фурину, когда она будет умолять о пощаде?       Она резко опустила клинок — он пронзил лёд рядом с его головой, и ледяные трещины побежали веером, как паутина.       — Никто, — шепнула Царица, и это слово прозвучало холоднее смерти.       На поверхности огромного озера дрейфовали лишь льдины. Среди них неподвижно лежала фигура Судьи Фонтейна. Его глаза были закрыты, словно он всё же нашёл покой в этой бездне тишины.       Царица стояла на льду, и её взгляд был неподвижен. Она не радовалась и не скорбела. Для неё это было неизбежное — ещё одна жертва ради вечного холода.       — Пусть вода хранит твою память, — тихо сказала она. — Такова цена свободы.       И озеро, оставшееся среди пустыни, стало его могилой.

Продолжение следует...