Часть 12. ВТОРЖЕНИЕ

      Я ворвался в комнату и с оглушительным стуком захлопнул дверь. Судорожно обшарил карманы, нашел ключ, вставил и несколько раз провернул его в замочной скважине.       Я попытался перевести дыхание, буквально слыша глухие стуки, с которыми сердце ударяет мне в грудь. Повернул ручку, убедившись в том, что дверь заперта, тем самым укрепив эфемерное ощущение безопасности, которое, надо признать, все же несколько обнадеживало.       Сбросив обувь у входа, я сделал несколько кругов по тесно заставленной комнате в восемнадцать квадратных метров и присел на одну из стоящих здесь трех кроватей. Снова поднялся, прошелся из стороны в сторону и сел обратно.       Изнутри меня буквально разрывало от желания сделать хоть что-нибудь: забаррикадировать холодильником дверь, сломать третью кровать или, чего уж там, хотя бы устроить администрации общежития безумную истерику, касательно их чудовищного поступка. К сожалению, ситуация ставила меня в положение тотальной беспомощности.       «Боже, за что мне все это?» — мысленно вопрошал я, глядя на дверь. В любую секунду несколько пар рук могли заколотить в нее, и я был бы вынужден собрать все свои силы в кулак, подняться и впустить сюда, по меньшей мере, четырех человек, которые бы беспардонно прошествовали в обуви по чисто выметенному ковру, таща за собой несколько мешков с вещами моего нового соседа…       — Вещами, — повторил я вслух.       Я взглянул на тумбочку, которую приспособил для собственных нужд в начале семестра, и мое негодование вспыхнуло с новой силой.       — Нет, нет и еще раз нет! — воскликнул я, вскочив на ноги и снова начав наматывать круги. — Этот пришелец может забрать у меня треть свободного места, полочку в холодильнике, тишину и душевное спокойствие, но не вторую тумбу, черт его подери! Не под подушку же мне складывать все мои вещи!       Долгое время я просто шагал. Вправо. Влево. Стук шагов сливался с тиканьем секундной стрелки, отбивающей последние мгновения моей свободы. Мысли чернеющим грозовым облаком нависли надо мной, раз за разом обрушивая на мою голову хлесткие удары навязчивых идей и переживаний, на которые я реагировал эмоциональным ступором, перерастающим сначала в гнетущее волнение, а после и в яростное негодование.       В какое-то мгновение я остановился у окна и заметил, как семейная пара, вместе с каким-то щуплым молодым парнем, вытаскивает из багажника машины три громадные сумки и, сгибаясь под тяжестью своих нош, тащит их к зданию.       Я схватился за подоконник, чувствуя, как удушающий ком встает у меня поперек горла. Это был конец. Полгода кропотливой работы над разделением обязанностей, личного пространства и созданием той, более ли менее, приятной атмосферы гармонии и взаимопонимания, сложившейся между мной и вторым соседом, было пущено в трубу. Теперь, так или иначе, этот дьявольский цикл придется повторять сначала.       Я одернул себя, с болью приняв неизбежное. В последний раз окинул беглым взглядом пустую комнату. Скоро она наполнится неугомонными парнями, шумом бессмысленной новомодной музыки и глупой нескончаемой болтовней. Видимо, с написанием стихов и рассказов придется покончить, ведь работать в подобной обстановке у меня уж точно не получится…       В дверь постучали, настойчиво и очень громко, что, определенно, еще сильнее вывело меня из себя. Я двинулся к выходу, словно к плахе, по пути собирая разбросанные мной накануне вещи и закидывая их в шкаф. Замер на мгновение, после чего провернул ключ и, не обращая внимания на то, как в комнату с душераздирающим шумом врываются люди, двинулся к своей кровати, с мрачным видом сцепив руки на груди.       Глава семейства внес, судя по его натуге, три стокилограммовых сумки с едой и одеждой внутрь, взвалил их на единственную не застеленную кровать, после чего всего в один шаг, более походивший на рывок, подошел ко мне и протянул свою жилистую руку. Я пожал ее и, без особой любезности, кивнул стоящему на выходе парню и его матери, затем, будучи в меру воспитанным человеком, не особо любившим слезливые проявления чувств, повернулся к окну, позволив им попрощаться без сторонних наблюдателей.       Когда позади меня хлопнула дверь, я воздохнул и плюхнулся на кровать, ядовитым взглядом наблюдая за своим новым соседом. Надо признать, чувствовал он себя куда более комфортно, нежели я, когда впервые вошел сюда. С его худого лица не сходила довольная улыбка. Хищные голубые глаза обшаривали пространство комнаты, в которой, как мне теперь казалось, дышать стало гораздо труднее.       — Я Том, — сказал он, махнув рукой, когда его рассеянный взгляд наткнулся на меня.       — Фрэнк, — холодно произнес я.       Он закивал, опустив уже задумчивый взгляд. После чего снова взглянул на меня и заговорил нарочито любезным тоном:       — Можно мне называть тебя Фрэнки? Вероятно, друзья к тебе так и обращаются, верно?       Я прищурился, глядя на него, затем повернулся к потолку и сомкнул глаза.       — Нет, — произнес я, вложив в голос всю свою отрешенность и незаинтересованность, надеясь, что подобный тон убедит его оставить заведомо обреченные на неудачу попытки завязать со мной дружеский разговор.       Надо было как-то расслабиться, поэтому я принялся прогонять в своей голове давно терзающие меня идеи и размышления. Те в свою очередь перерастали в строки, плавно слагающиеся в четверостишия. Мое сознание засасывало рифмы буквально из воздуха, точно ненасытная червоточина поэтической мыли, и исторгала их из себя уже готовыми произведениями.       Мне оставалось только наслаждаться процессом, как вдруг чудовищный, разрывающий барабанные перепонки звук, отдающий, вдобавок ко всему, каким-то едва уловимым в этом грохоте звоном, вдребезги разрушил этот благоухающий красотой и искусством настрой, разорвал бесплотные записи в беззащитной памяти и напрочь развеял вдохновенные чувства, уже толпившиеся вокруг меня с неуемным желанием выплеснуться в образе чего-то по-настоящему прекрасного.       Я открыл глаза и с безумным недоумением наблюдал за тем, как этот полоумный болван набивает о стену баскетбольный мяч. Снова… И снова… И снова… И снова. Бровь над левым глазом начинала подергиваться в такт звонким стукам мяча.       Когда ему, наконец, надоело, он бросил его на пол и начал разбирать сумки. Вынул аккуратно сложенную стопку маек и взглянул на пустое место рядом с кроватью.       — А где…       Начал было он, и его взгляд тут же скользнул к изножью моей кровати, где стояла вторая тумба. Я почувствовал, как во мне буквально вскипает злость, даже не столько на этого парня, вторгнувшегося и разрушившего мой мир, сколько на само стечение обстоятельств.       — Э, да… , — пробормотал я, поднимаясь с кровати, — кажется, это по праву твое…       Я с неохотой подошел к тумбе и со скоростью черепахи, раненой на все четыре конечности, принялся перекладывать вещи из нее себе на кровать. Прежде чем положить предмет я мысленно перечислял все связанные у меня с ним воспоминания…       Бильярдный шар восьмерка. Помнится, я выиграл его в каком-то подобии турнира между подвыпившими студентами, собравшимися в доме у моего старого друга. Я еще попытался жонглировать им вместе с парой других шаров и уронил его прямо на угол стоящего рядом комода, оставив на них обоих зарубки.       С минуту я крутил шар в руке, ища ту самую засечку, после чего отбросил его на кровать и взялся за следующий предмет. Том все это время наблюдал за мной, держа в руке стопку вещей и нервно постукивая ногой по полу.       — Ты любишь футбол? — спросил он, по-видимому, устав стоять в тишине.       — Ненавижу, — грубо буркнул я, недовольный тем, что он оторвал меня от воспоминаний. Самое интересное, что я совершенно нейтрально отношусь к этому виду спорта, не знаю, какая дурь двигала мной в тот момент. — Игра для слабоумных идиотов, не способных заниматься чем-то более возвышенным и требующим банальной умственной нагрузки.       — Четыре поколения мужчин в моей семье увлекались футболом, — сконфуженно сказал Том.       — Ох, — произнес я с грубым смешком, — что же, это определенно не то, чем тебе стоит хвастаться.       После этого наступила долгожданная тишина, в которой Том пребывал с неподвижным выражением лица, смешавшем в себе в равных долях недоумение, обиду и злость.       — Ты можешь делать это быстрее?! — воскликнул он, когда я взял в руки часы и разглядывал их около минуты.       — Нет! — воскликнул я наигранно удивленным тоном. — Если бы не твое вторжение, мне бы и вовсе не пришлось ничего разбирать. Так что, пожалуйста, не лезь мне под руку со своими порядками, им здесь не место.       Я положил часы и взял один из своих блокнотов. С этой вещью у меня было связано немыслимо много воспоминаний, так что я уже готовился простоять с ним до боли в ногах, но спустя пару минут Том не выдержал.       — Позволь я тебе помогу! — воскликнул он, сметя рукой оставшиеся на тумбе вещи. Затем рывком открыл дверцу, вынул всю мою одежду и, скинув ее на пол, понес тумбу к своей кровати.       Я ошеломленно всплеснул руками, подошел к одной из его сумок и, дернув замок на ней так, что едва не оторвал молнию, вывалил все его вещи на пол. Том с грохотом опустил тумбу на пол и посмотрел на меня с едва сдерживаемой яростью.       — Немедленно… подними, — произнес он с нажимом на каждое слово.       — Ох, да-да, конечно… , — сказал я, театрально изобразив смущение.       Я опустил взгляд на кипу его одежды вперемешку с парой книжонок. Начал было нагибаться, чтобы ее поднять, но остановился на середине, замер и пнул лежащую предо мной кучку ногой.       — Упс, — усмехнулся я.       — Сам напросился! — выдохнул Том, подбежав к моей кровати и неспешно наступая на каждую из недавно сваленных им вещей, оценивая при этом мою реакцию.       Какое- то время я просто стоял и смотрел на него с искаженным от гнева лицом, после чего вспыхнул, опрокинул оставшиеся две сумки, забросил часть его одежды за кровать и под стол, схватил первую попавшуюся книгу, подошел к окну, открыл его и уже занес руку над головой, когда он вдруг окликнул меня.       — Стой!       Что-то в его голосе и впрямь заставило меня остановиться. Он был тоньше, чем тот, что я ранее слышал, и преисполнен каким-то сильным испугом. Я не повернулся к нему — так и стоял с занесенной над головой рукой.       — Там… , — он запнулся от нерешительности, — вся моя жизнь… Все… стихи, что я когда-либо написал… В единственном экземпляре. Пожалуйста…       Я медленно опустил руку и повернулся к нему, взволнованно протягивающему ко мне руку. Взгляд мой по-прежнему оставался суровым, но внутри уже не полыхала та ярость, что я испытывал минуту назад.       Я открыл книжку. Взглянул на первое же четверостишие и не заметил, как меня захлестнула эта волна эстетического удовольствия. Вот я уже взахлеб зачитывал одно четверостишие за другим, несясь на легких, почти воздушных крыльях его художественного замысла, без устали впитывая многогранный глубокий смысл и наслаждаясь ласкающим сознание ритмом. Рифмы обволакивали нежной вуалью ребристые грани моего оголодавшего воображения, буквально насыщая его прекрасным, в то время как я, абсолютно ошалелый, позволял нескончаемому потоку идей наполнять меня точно бездонную чашу.       С трудом оторвавшись от страниц, я поднял глаза и взглянул на разразившийся, исключительно по моей милости, хаос и почувствовал до боли неприятное чувство. Точно все мое нутро буквально сдавливали призрачные руки испепеляющего смущения.       — Не хочешь выпить? Я знаю здесь одно неплохое местечко, — я захлопнул книгу и протянул ее Тому. — Мне кажется, после того, как я здесь все уберу, не будет лишним угостить тебя парой стаканчиков хорошего кофе.