Часть 14. ТРОПИНКИ НА ЦЫПОЧКАХ УШЕДШИХ ДУШ

      Неприветливая и мрачная зима сменила тоскливую осень позже обычного, но зато в своей грубой и беспощадной манере: с метелями, невыносимым холодом и колючим ветром. Школу, как в прошлый и позапрошлый год, едва ли не сразу закрыли на карантин, продлив ученикам долгожданные зимние каникулы, и я, будучи второклассником, уже успевшим натерпеться от школьной жизни всякого, был от этого несказанно счастлив.       Каждое утро этих райских деньков я просыпался раньше всех: раньше мамы с папой и их неугомонных будильников, раньше стариков, которые, прожив неимоверно долгую жизнь, полную каждодневных своевременных пробуждений, сами стали своего рода будильниками, раньше одноклассников, просыпающихся с первыми лучами негреющего зимнего солнца, чтобы первыми успеть покататься с горки, но, разве что, только не раньше пары — тройки полуночников, засидевшихся за телепрограммой и моего любимого пса по кличке Джерри.       Последний — не иначе как с помощью неведомой никому собачьей интуиции — чувствует, когда я открываю глаза, и стоит только мне это сделать, как он уже стоит, вытянувшись на задних лапах, и заглядывает своими добрыми карими глазами на вытянутой мордочке с повисшими, словно шикарная шевелюра, милыми ушками в окно напротив моей кровати, скулит и царапает когтистой лапой по обледенелому стеклу.       Я машу ему рукой, и тот, негромко гавкнув, тут же исчезает — обегает дом и садится у входной двери, без счета времени ожидая, пока я соберусь и выйду на улицу. Что, собственно, я и делаю. Я выныриваю из теплой кровати и бегу по ледяному полу, точно по льду плохо промерзшего озера, к шкафу с одеждой. Ассоциация с озером была самой, что ни на есть, подходящей. В любую секунду пол мог заскрипеть, и проснувшиеся родители, подобно озерной воде с ее дьявольскими объятиями, могли стиснуть меня в свои и утянуть в темную пучину моей спальни, из которой бы я после уже низачто не выбрался.       Если все проходило удачно, я закутывался в несколько слоев одежды и выскакивал на улицу навстречу пугающей темноте, злобному ветру, яростно бросающему мне в лицо колкие липкие снежинки и Джерри, способного, как мне казалось, спасти меня от всего на свете. Не пройдя и пары метров, я шлепаюсь в снег, споткнувшись об очередной сугроб, а пес все скачет вокруг меня, машет хвостом, тычет своим влажным носом со щекочущими усами мне в лицо и слизывает с моих красных щек насыпавшиеся снежинки.       Джерри был самой обычной дворнягой. Мои родители взяли его маленьким щенком, когда мне был всего месяц, так что мы с ним были почти ровесниками. Не смотря на свое неблагородное происхождение, Джерри рос красивым и сильным псом, так что когда нам было по пять лет, он был таким здоровым, что я мог кататься на нем, как на пони, что я, признаться честно, иногда и делал. Я усаживался ему на спину, надевал на голову кастрюлю, и он, недовольный непомерной детской глупостью, но всегда услужливый и спокойный, возил меня по всему двору, подобно величественному вороному коню. Я в то же время чувствовал себя доблестным рыцарем, хотя картина была, мягко говоря, смехотворной.       Все же доблестным рыцарем в нашей компании всегда был и остается Джер. Всегда, в какие бы игры мы не играли, в какие бы приключения не встревали, Джерри всегда вставал на мою защиту, будь перед нами обычные дворовые хулиганы или бешеные собаки, проходящие мимо и не упускающие шанса поцапаться с домашним псом, в чем Джер никогда им не отказывал.       Я вскакиваю с земли и мчусь к сараю с сеном, пытаясь обогнать того, кто никогда за все то время, что я себя помню, не проигрывал в эту игру. И очередной забег не становится исключением. Едва только я допускаю мысль о том, что могу прибежать первым, как Джер обгоняет меня, вбегает в сарай, делает там несколько кругов и выныривает обратно, с выброшенным наружу языком и безумно виляющим хвостиком, встречать самого медленного двуногого в мире.       Все утро мы неустанно бегаем и веселимся в подобной манере, пытаясь вдоволь насладиться и буквально упиться тем, чем ребенок и, уж тем более, собака насытиться никогда не смогут, а именно — самой жизнью. Даже когда мы затягиваем наше веселье до позднего вечера, с перерывами, разве что, на обед, и я возвращаюсь домой измотанным настолько, что едва нахожу в себе силы раздеться, покончить с ужином и доползти до кровати (последнее иногда случалось буквально), каждое последующее утро все равно проходит по уже знакомому вам сценарию. По крайне мере я был в этом уверен до наступления одного из самых холодных дней того года.       Все в тот день пошло наперекосяк, и это самое мягкое слово, описывающее события того утра. Все началось с того, что я проснулся от слепящих солнечных лучей, тайно прокравшихся в мою комнату и предательски атаковавших меня без какого-либо предупреждения. Следом в бой вступила чудовищная боль в горле и температура. Их попытка пригвоздить меня к кровати, надо признать, была довольно недурной, но из этого так или иначе ничего бы не вышло.       Стоило мне только подумать о том, что мой лучший друг уже неизвестно который час ждет меня на улице, пока я тут вылеживаюсь, как силы нашлись сами собой. Я тут же вскочил и подбежал к окну. Прилипнув щекой к обледеневшему стеклу, дрожащим от волнения взглядом я принялся осматривать двор и не увидел там ничего, кроме одиноко стоящей будки и припорошенной снегом миски с недоеденным собачьим кормом.       Конечно, я сразу же побежал к входной двери и, даже улыбнувшись в предвкушении всеобъемлющей собачьей радости, которая должна была меня встретить, выскочил на порог. Тут я почувствовал, как эта самая улыбка перерастает в ком, вставший у меня поперек горла. Какое-то мгновение я находился в абсолютном недоумении, но, быстро придя в себя, я, как ошпаренный, продолжил поиски.       — Где Джерри? — требовательно спросил я, ворвавшись в кухню и обращаясь к неспешно распивающим чай родителям.       Они переглянулись. Холодный и даже в чем-то безразличный взгляд отца оказался направлен прямо на меня, но в отличие от прочих раз, когда он мог напугать меня лишь одним колким взглядом, брошенным в мою сторону, сейчас я не испугался.       — Где? — повторил я с непоколебимой настойчивостью.       — Видишь ли, милый… — начала, было, мать, но отец решительно перехватил инициативу в свои руки.       — Он ушел, — спокойно сообщил тот.       — Быть такого не может! — с усмешкой воскликнул я.       На секунду мне показалось, что это его очередная глупая шутка, но, скорее всего, мне просто хотелось, чтобы все было именно так.       — К сожалению, это правда, сынок, — скорбно подтвердила мать.       — Он не мог так со мной поступить! — закричал я, словно маленький мальчик, не желающий расставаться с игрушкой. Мной вдруг овладела какая-то странная неуемная и совершенно бессмысленная ярость. — Зачем он это сделал?!       — Дело не в тебе и даже не в нем, просто…       — Просто псы поступают так, когда приходит время «склеивать ласты», — сказал отец в своей, присущей лишь взрослым очерствелым мужчинам, безразличной манере, — ты ведь и сам прекрасно знаешь, сколько ему лет.       — Разумеется, знаю! Столько, сколько и мне, но я ведь не умираю!       В тот миг моя душа, буквально я сам, раскололась на тысячи кусочков, каждый из которых — воспоминание. Плохое ли оно или хорошее — неважно, все они составляли большую часть меня и в ту секунду превратились в зияющую бездну, уничтожающую меня с тех пор невыносимой болью в области немногим правее сердца.       Несложно догадаться, что я сделал после… конечно же, я расплакался. Убежал к себе в комнату, упал на кровать и разревелся там похуже всякой плаксивой девчонки. Час сменял следующий, а я все проходил один и тот же отработанный алгоритм: слезы, воспоминания о добродушных щенячьих глазках, мокром носике и повисших ушках, осознание неизбежного и снова слезы.       Поесть меня смогли заставить лишь вечером следующего дня. На улице стояла жуткая метель. Я сидел на кухне у окна, думая о том, как сложно Джерри будет выжить в такую погоду. Слезы неустанным потоком орошали бутерброд, который я с трудом запихивал себе в рот.       Еще я думал о том, что, возможно, и мне пришло время умирать. «Склеивать ласты», как выразился отец. Неспроста в тот день у меня поднялась температура. Сегодня она уже была невероятно высокой, и мама не на шутку разволновалась, пытаясь ее сбить, но у нее так ничего и не вышло. Это наводит на определенные размышления, не правда ли?       В ту ночь я совсем не спал. Лежал в кровати, наблюдая за причудливым танцем снежинок за окном, и все думал о своем предательстве. Да, предательстве, иначе это не назовешь. Мой лучший и, по совместительству, единственный друг погибал где-то в чаще ужасного леса, расположившегося в каких-то ста метрах от нашего дома, а я даже не пытаюсь его найти. Боже, это даже хуже, чем предательство!       Я буквально подпрыгнул с кровати — едва не упав от резкого головокружения — и тихонечко, но как можно быстрее, пошел к шкафу. Старая керосиновая лампа, как и мой Джер, забытая всеми и брошенная, лежала в дальнем углу под кипой подобных ей, старых, никому не нужных курток, дожидаясь своего часа, который, наконец, настал.       Вырядившись как бывалый бездомный, я прошмыгнул на улицу и, утопая в глубоком снегу, поковылял в сторону леса — благо, наш дом находился едва ли не у самого подлеска.       Так мы и шли: старое тряпье, согревающее лучше любой новомодной вещицы, давным-давно устаревшее святило, некогда озарявшее самые темные уголки этого мира, и я, вдохнувший жизнь в то, что давно ее утратило и жаждущий спасти того, кто только намеревался с нею расстаться.       Задрав над головой лампу немеющей от холода рукой, я упорно шагал все дальше и дальше, но продираться сквозь усиливающуюся метель с каждым шагом становилось уже немыслимо тяжело. Даже, казалось бы, весьма яркий свет, с трудом справлялся со своей задачей, освещая площадь всего около фута в диаметре.       Окончательно потеряв счет времени, я понял, что заблудился. Мне удалось забрести в такую часть леса, где из-за некого подобия купола из кустарников и плотно сплетенных крон деревьев, снегопада практически не было — лишь беззвучный танец редких мерцающих снежинок замер в морозном воздухе. Кромешная тьма была единственной, кто властвовал в этих землях.       Я все шел и шел, понимая, что уже едва чувствую ноги. Они были далеко внизу, все время путались и цеплялись за все на свете, точно пара якорей выброшенных слишком рано. То же стало и с руками. Те безжизненным грузом повисли вдоль тела, время от времени, перебрасывая друг другу потяжелевшую, казалось, на несколько килограммов, керосиновую лампу.       Свет начал гаснуть. Через минуту от него осталось лишь тусклое оранжевое свечение, не позволяющее окружающей тьме сцапать нас всех в свои ледяные объятия.       В тот миг, когда отчаяние уже овладело мной с головы до пят, я заметил ее… Длинная полоса собачьих следов, спасенная от снегопада этим естественным природным куполом. Я поднял лампу повыше и едва ли не разрыдался от счастья. Я нашел их! Нескончаемое множество тропинок протоптанных собаками разного возраста, характера и породы. Я их нашел…       В затухающем свете лампы на мертвенно бледном снежном полотне следы казались мне какими-то призрачными. В них не было присущей собакам хаотичности, все они, неглубокие и едва различимые в кромешной тьме, прямыми линиями уходили в глубину леса. Тропинки на цыпочках ушедших душ… Безмерно преданных и по иронии одиноких душ, прошедших здесь в поисках своего последнего пристанища где-то в глубинах этого леса.       Я уже собирался было пойти вперед, когда на меня вдруг свалилось тяжелое осознание неизбежного. Я еще раз взглянул на затухающую лампу, после — на следы.       — Никто из них не вернулся, — с дрожью в голосе прошептал я самому себе.       Отчего-то я подумал об этом только сейчас. Десятки, возможно, сотни полос следов шли в одном направлении и исчезали в густеющей тьме, но не было ни одной идущей обратно. Казалось бы, это вполне логично, ведь псы уходили сюда в поисках тихого места для смерти, но мысль о том, что я сам могу не вернуться совсем не приходила мне в голову.       — Возможно, время пришло…       Я вспомнил мысли посетившие меня за ужином. «Возможно, время пришло». Повернулся и посмотрел на черные стволы однотипных деревьев. Мог ли я понять с какой из сторон пришел? В тот момент, вероятно, да. Но хотелось ли мне искать путь обратно?       Я поставил лампу на снег и пошел вперед, ощутив какой-то странный прилив энергии. Я брел до тех самых пор, пока холодная тьма не поглотила меня целиком, пока слабый огонек за спиной не превратился в крохотную точку и пока я, напрочь обессилевший и изможденный, не рухнул в обжигающее снежное одеяло.       Тогда-то я и нашел его… Гигантский овраг, точно жуткая червоточина, источающая отвратный запах гниющей плоти, распростерся передо мной в ночной бесконечности. На секунду мне показалось, что он похож на пасть чудовищного монстра, которая захлопнется, раздавит кости и перемолотит меня в фарш, стоит только мне подойти слишком близко, но я приблизился.       Что-то внутри меня щелкнуло, когда я был на той самой поляне, и я понял, что уже ничего не чувствую. Совсем. Во мне не было никаких эмоций, только жгучее желание найти и вернуть своего друга. И я полз. Полз прямиком в бездонную гнилостную глотку этого дьявольского лесного монстра, морщась от ежеминутно подступающих рвотных позывов, пока мои дрожащие ладони, точно обожженные в адовом пламене, не уперлись в горизонтальную поверхность.       Я судорожно забегал глазами. Снегопада здесь не было, вероятно, он уже кончился, но вот редкие пучки густорастущего камыша и клубившийся в овраге туман изрядно затрудняли видимость. Я метался из стороны в сторону, надеясь заметить отблеск знакомых собачьих глазок, но кругом не было ничего, кроме множества небольших кочек.       И тут вдруг меня посетила мысль, от которой все нутро сжалось в болезненных муках. Я рыком бросился к одному из таких заснеженных холмиков, коснулся его, разбивая ледяной кокон и тут же, взвизгнув от нечеловеческого ужаса, отскочил в сторону. Под ним оказался вздувшийся труп пса, сохранившийся только за счет внезапно ударившей зимы. В местах, где шерсть давно полиняла, плоть покрылась болезненными красными пятнами и была изъедена червями и отвратительными личинками.       Я не помню, когда именно слезы бурными потоками ударили из моих глаз. Не помню даже, когда я успел разрыдаться настолько, что мои завывания скорбным эхом пронеслись по всей округе, ранее сохранявшей здесь непоколебимое царство тишины. Я пришел в сознание лишь тогда, когда, бросаясь от одной кочки к другой, раз за разом сдерживая неистовые порывы тошноты вперемешку с безутешным горем, я вдруг… заметил его.       Джерри лежал, припорошенный снегом, неподалеку от того самого места, где я спустился, за маленьким островком грязно-серого камыша. Я выдохнул обжигающий мое горло воздух с безумной усмешкой и помчался к нему, тут же плюхнувшись рядом и сбрасывая с него это злосчастное ледяное покрывало.       — Я… Я нашел тебя, Джер! — воскликнул я, обливаясь слезами. — Бог мой, я тебя нашел…       Я обнял его, зарывшись носом в шерсть с ее характерным собачьим запахом и вдруг понял, что это самый любимый запах в моей жизни! Я слушал скрипящее дыхание, чувствовал, как счастье наполняет меня от каждого удара маленького сердечка, все еще бьющегося под моей промерзшей негреющей курткой и не верил в реальность происходящего.       — Как же это случилось, Джерри? — проскрежетал я. — Буквально вчера мы мчались с тобой наперегонки, играли в рыцарей, ели искрящиеся снежинки и пугали дворовых хулиганов, а сегодня мы уже умираем… Разве может жизнь быть ко всем нам такой несправедливой?       Я лег прямо напротив Джерри, коснувшись подбородком его холодного вытянутого носика, и взглянул в его мокрые, редко моргающие карие глаза, смотрящие, словно бы, сквозь меня.       — Прости меня, Джер… — превозмогая очередной поток слез, произнес я. — Прости, что не пошел искать тебя раньше… Прости, что иногда оставался смотреть мультики, вместо того чтобы проводить с тобой больше времени… Прости, что вытирал щеку, когда ты со всей любовью облизывал ее, бросаясь ко мне в объятья… — Тут мои слезы уже медленно, но верно перерастали в истерику. — И за кастрюлю прости, Джер… — добавил я с самым печальным подобием смешка. — Для меня ты лучший мохнатый рыцарь, Песа… и всегда им будешь, только… Только живи, умоляю тебя…       Некоторое время я еще смотрел в его глаза и в какой-то момент заметил, что они стали совсем стеклянными, а редкое дыхание стихло навсегда.       Внезапно, для меня словно перекрыли доступ к воздуху. Я делал быстрые большие вдохи, но подкативший к горлу ком душил меня, точно стянутая на шее петля.       Я изо всех сил сжал его ледяную лапу, словно стараясь на какой-то миг удержать его в этом мире, но осознание того, что он мертв, буквально выворачивало всю мою сущность наизнанку. Все, за что я держался, что было единственным сокровищем, мотивирующим просыпаться по утрам, было вырвано из меня, точно зуб, привязанный ниткой к двери.       В тот момент я был готов умереть и, уверен, умер бы, не появись там пара блестящих глаз. Возникшие откуда ни возьмись, они мелькали на краю оврага с неведомой этому месту бодростью. До сих пор задаюсь вопросом, отчего во мне вдруг вспыхнул тот маниакальный порыв, от которого я, попрощавшись с Джерри в последний раз, уверенно направился к краю оврага, поднялся наверх, схватил этого пса и, задыхаясь от бессилия, просто побрел вперед.       Я спотыкался через каждый шаг, не знал, в правильном ли направлении я иду, но крепко сжимал эту невинную душу в своих ослабших и насквозь промерзших руках, унося ее прочь! Прочь от этого дьявольского места, насквозь пропитанного одурманивающим запахом гнили и вездесущей смерти.       Я просто шел… Когда коварные ветви деревьев врезались в мое опухшее заплаканное лицо, я шел. Когда ноги вязли в снегу точно в смертоносной трясине, я шел. Когда тьма заволокла мои глаза непроглядной пеленой, я шел. Маленькими шажками устремлялся все дальше и дальше, совсем потеряв счет времени, пока не почувствовал, что ушел от этого проклятого оврага достаточно далеко.       Я опустил пса на землю, только сейчас заметив его лоснящуюся белую шерсть с редкими черными пятнами и карие глаза, почти так же искрящиеся жизнью, как когда-то у Джерри, и рухнул в снег, буквально чувствуя утекающее сквозь пальцы сознание.       Солнечный луч скользнул по ковру на паркете, взобрался на кровать и, промчавшись по белоснежному одеялу, болезненно впился мне прямо в глаза. Я проснулся, ощущая себя совершенно потерянным и разбитым. На какую-то секунду я понадеялся, что случившееся со мной было лишь кошмарным сном, но за окном по-прежнему было пусто.       На душе стало совсем паршиво и тошно. Я понятия не имел, что мне делать дальше. Как жить, когда существо, занимающее большую часть моей жизни, ушло навсегда? Мне было не суждено найти ответ на этот вопрос…       Я поднялся и поковылял на кухню. Родители завтракали, как и всегда в своем молчаливом стиле.       — Как я оказался дома? — охрипшим голосом спросил я, стоя в проходе.       — В каком смысле, милый? — непонимающе посмотрела на меня мать.       — В том смысле, — продолжал я все тем же тоном, полным абсолютного эмоционального безразличия, — что этой ночью я должен был умереть в лесу. Я отправился искать Джерри и заблудился…       — И ты его нашел? — спросила мать не слишком заинтересованным тоном.       — Да… В овраге посреди леса…       — Ты проревел всю ночь, парень, оттого и кошмары, — невыносимо громким голосом вмешался отец. — Иди-ка лучше приляг и не пори нам тут всякую ересь.       Я безучастно кивнул и вышел в коридор. Понятия не имею, с чего это я вдруг решил, что родители смогут меня понять.       Прямо в пижаме я проковылял к выходу, открыл дверь и вышел на крыльцо. Присел на холодный бетон и позволил колючим порывам ветра трепать мое опухшее от ночных похождений лицо. Без Джерри двор, казалось, совсем опустел. Все вещи, которые однажды представлялись мне бесконечно веселыми, ныне совсем потеряли смысл.       Я просидел на крыльце какое-то время, с головой погрузившись в тяжелые воспоминания. После чего поднялся, и уже собирался было открыть дверь, когда позади меня раздался негромкий лай. Я рывком повернул голову, но увидел там всего лишь симпатичного черно-белого пса, бегущего мне навстречу.       Я снова присел, потрепал по холке этого милого незнакомца и разразился каким-то безумным смехом.       — Теперь ты пришел меня спасти? — спросил я у таращащейся на меня милой мордашки. — Знаешь, приятель, хоть я и понятия не имею, как вернулся домой и сколько нам с тобой осталось… Но я уверен, что когда время придет, я буду знать, где тебя искать.       Я легонько щелкнул его по носу и помчался босиком к сараю, наслаждаясь разливающимся у меня за спиной счастливым собачьим лаем