Часть 9

Разговор и встреча официально признаны успешными. Если мерить успех исключительно по шкале "все дышат и не похоронены". А вот во всём остальном... Почёсывая шишки на голове, в которую прилетело от каждого из старших мужчин нашей семьи, я искренне радовался поднявшейся шкале взаимоотношений с семьёй. Иначе, чую, эти монстры в человеческом обличье от меня и мокрого места не оставили бы. Когда матушка, наконец, выплакала всю свою материнскую тревогу (и, кажется, пару литров слез), мы с завидной прытью перелопатили всю мою "героическую" добычу и прочий хлам. Итогом моего знаменательного похода стали: 27 тел мёртвых нагов, которые полностью отошли Филимону на шкуры и матушке с сестрой на их зельеварение и прочие смертоносные поделки; порядка 20 единиц разной годности и паршивости оружия и припасов к нему из очень далёкой древности этого мира. Качество? От «едва держится» до «рассыплется от чиха». Поганенькие, паршивенькие, позорные поделки. Да, на Земле какой-нибудь археолог-энтузиаст продал бы душу за такую «редкость», а доктора наук глотку перегрызли бы, но здесь… это просто хрень. Обычный хлам, годный разве что на растопку или для тренировки метания в цель. Древний мир явно переживал не лучшие времена; выловленная накануне рыба. (А может, это я спровоцировал нагов? Украл их законную добычу? Тогда мои раны — это просто плата за рыбное воровство. По-братски.?); пара тусклых кристаллов. Едва тлеющих. Матушка ловко выковыряла их из посоха, по всей видимости, бывшего вождя этой вонючей братвы. Выглядят как потухшие угли после неудачных шашлыков. (скорее всего они и стали причиной улучшения моего Инвентаря); труп самки ужасного волка, который также ушёл на разделку; ну и прочая мелочёвка в виде лечебных растений, сваленных деревьев, ягод и нескольких кроликов. Касаемо кристаллов: Ольха покрутила их в пальцах, прищурилась и с уверенностью прожжённого дельца изрекла: «Подари Ингвару. Воняют огнём. Ему – польза, нам – хлам. А тебе – он будет должен.» Бинго! Как говорится, мелочь, а уже приятно иметь в кармане долг от местного кузнеца. Пусть маленький, зато приятно согревающий мою душу. Может, когда-нибудь пригодится... или они раньше взорвутся в его руках. В любом случае – мама плохого не посоветует! Ну а после, оставив братьев с Дашкой ковыряться в разборе добытого, я, как осуждённый на казнь, поплёлся следом за родителями в дом, получать свои законные родительские пиздюлины по самое не хочу и не буду больше. Мда-а, вроде уже прожил немало, что в прошлой жизни, что в этой – и вроде бы седой мамонт уже должен быть. А это грёбаное чувство вины перед старшими всё равно давит, как валун на могиле. Одно радовало, что запал у отца пропал после увиденной сцены во дворе, а значит, разговор будет "по-взрослому" и не закончится мордобоем. И моя верная "Жопная чуйка" тихо подвывала в такт: «Готовься, браток, щас будет жарко... но без кулаков. Пока.». Едва мы с батей уселись за стол (я – на краешке, готовый к бегству), началось. Без прелюдий и расшаркиваний. – Ну-с, сынок, – отец улыбнулся ТАКОЙ ласковой и пропитанной заботой улыбкой, как в моей прошлой жизни улыбался дед Тимур перед тем, как достать берёзовые розги для моей жопы. – Выкладывай-ка давай. Без твоих вечных шуточек и увиливаний. И начнём мы с малого: С ЧЕГО ЭТО, БЛ@#Ь, ЗМЕЕЛЮДИ НА ТЕБЯ, КАК МУХИ НА ГАВНО, ПОПЁРЛИ?! А?! – крик отца на мгновение аж выбил из меня дух. – Как ты, засранец, умудрился познакомиться с «Хозяином леса» и при этом выжить?! Только заикнись, что ты ему пиво носил попить, удавлю на месте! Про волчонка спрашивать бесполезно, мамашу я видел, и суть твоего... "творчества", что ты сотворил, я понимаю хотя бы в общих чертах. – Но главное не это даже, меня волнует больше другое. Зачем ты Ингвару крицы целую гору приволок? И откуда ты, поганец такой, её добыл столько?! Зачем ямищу, как могилу для великана, копал на самой границе леса? Зачем тебе столько оружия и брони? Чтобы войнушку начинать?! Зачем тебе нужен Мартын?! Ладно, он идиот великовозрастный, у него в голове одни драки и девки на уме. Но ты-то! Самый умный из нас! Наша семейная гордость! Но сперва ответь, сына, – тут мою спину покрыл липкий, трусливый иней, а душа рванула к выходу, как крыса с тонущего корабля, – ты СОВСЕМ, щенок, БЕЗ БАШКИ такое творить перед нечистью?! Страх начисто перед нечистью потерял, что ли?! Или мозги ей на завтрак скормил?! – Василь... – матушка возникла за его спиной, словно тень с ножом. Её руки легли ему на плечи – вроде бы успокаивающе. Голос – тихий, сладкий как мёд. – Не кричи зазря, милый. Не рви глотку зря. Сам же видишь – если Михей не захочет, ничего не выбьем. Даже если запрёшь в чулане, даже если выпорешь до мяса – он будет молчок. Ты ведь это давно понял... – Но её глаза! Боги! Её глаза сверлили меня, холодные и безжалостные, как амбразуры пулемётных вышек, нацеленные на беглого зэка. – Зато Михей у нас... умненький мальчик. Очень умненький. А значит... сейчас он не станет молчать. Верно, сынок? Он нам всё расскажет. ВСЁ! Про свои... хитрые планы. Почему решил уйти из деревни, да ещё и Мартына-дурачка с собой прихватить? Зачем ему возиться с его сопливыми отпрысками? Откуда он столько знает про мир? Кто его научил писать-читать и счёту и так лихо ещё? А раз знает так много... – пауза, насыщенная смертоносным ядом кобры, – может, сыночек всё же доверится родным родителям? Поделится? А то ведь... бедное материнское сердце... оно такое нежное... может не выдержать. И обидеться. Решит, что её родная кровиночка... не любит свою несчастную, слабенькую мамочку... – Под конец этой тирады она СЖАЛА свои руки на плечах отца с такой силой, что у него вырвался сдавленный, хриплый СТОН, а лицо исказила неприкрытая гримаса БОЛИ. Намёк был кристально ясен: «Говори, сынок. Или следующая – твоя шея.» Сглотнув ком, вставший колом в горле, я облизал внезапно пересохшие губы и резко кивнул, решив не затягивать с этим душеспасительным покаянием. Да, отношения с родителями взлетели до небес, или во мне что-то перевернулось, но врать им сейчас – смерти подобно. Рисковать не стал. – Кхм, кхе… – начал я, голос скрипел, как несмазанная дверь. – В общем, вся эта… хрень началась тогда, когда мне резко поплохело. Прямо в храме, у нашего, с позволения сказать, нашего святого отца… Ну, точнее… когда ты, отец, оставил меня на его попечение, чтобы он, дескать, подготовил меня к ритуалу обретения истинного имени. Так вот, этот подготовитель вознамерился сотворить со мной нечто… ну, скажем так, крайне непотребное. Сейчас-то я понимаю, что это было, что он задумал, а тогда просто думал – чудит старый пердун, поведение странное. Затащил меня к себе в келью, раздел до гола и давай осматривать со всех сторон, приговаривая, мол, «так надо для ритуала взросления, для принятия истинного имени, дитя мое». – Я запнулся, увидев, как глаза родителей превратились в узкие, опасные щёлочки. Отец аж напрягся, будто вот-вот кинется душить кого-то (меня? его? неясно). Торопливо продолжил, решив утопить всех, кто хоть как-то маячил на горизонте этой истории: – В общем, помните ведь, как Стефан сплавил своего сына, Тадеуша, к нему же за месяц до меня? А потом парень замкнулся, словно ракушка, перестал говорить, ходит до сих пор немой тенью, от него слова лишнего теперь не допросишься? А наш жрец ходил с фингалом во все лицо, божился всем, что якобы по пьяни упал с лестницы? Я его, Тадеуша, пару лет назад поймал, когда мне нужно было разобраться сетями для ловли рыбы, да и в итоге расспросил про тот случай – сначала сам поведал, что со мной приключилось. Ведь нам жреца-то к тому времени сменили, когда тебя отец поставили новым старостой, отправив старика Малькома на покой, и он уже не боялся мести за то совершённое. – Я упорно не смотрел на родителей, вываливая свою заранее скорректированную» исповедь. Спасибо инстинкту – ещё на своё двадцатилетие я начал продумывать эту байку про «обретение чудес», на случай допросов, и каждый раз латал её новыми подробностями, почерпнутыми из новообретённых знаний об этом мире или собственных навыках. – Короче говоря, – продолжил я, стараясь вложить в голос нужную смесь горечи и цинизма, – наш дорогой пастырь, будучи ярым адептом похотливой сучки Dairkatōsso, так вдохновился идеалами своей блядской богини, что, видимо, не сумев доконать Тадеуша (тот, видать, оказался крепким орешком), решил отыграться на мне, полагая, мол, богоугодное дело творит для своей твари-покровительницы, тем более все думали, что я для вас как ненужный лапоть. Тогда-то в деревне ещё не знали, насколько ты, папка, на самом деле опасен, если разозлить. Ну, он и попытался провернуть со мной тот же фокус, только умнее: сперва накормил после службы (отравленным чем-то, небось), а потом наложил какое-то мерзкое заклятие. Правда, жирный ублюдок явно переборщил с дозировкой или прокололся в формуле – я просто рухнул как подкошенный, бездыханный. А дальше вы сами помните этот цирк лучше меня: как он завопил, что меня чуть не отравили «нелюди», а «боги милостиво приняли», а когда я очнулся, то он, как их «верный пёс», начал орать, чтобы вы срочно тащили меня к епископу на наречение, лишь бы поскорее сплавить вас подальше и замести свои грешные следы. – Я поднял глаза и увидел то, что ожидал: лицо отца – мертвенно-бледное, как мел, мать – снова в слезах, но не тихих, а тех, что катятся беззвучными струйками по каменному лицу, предвещая кому-то страшные муки и кары. Но главное – в их глазах читался приговор. Ясный, как день. Отец первым делом пойдёт к Стефану и Тадеушу. Тадеуш молчать не будет, а после того, как и Стефан узнает о случившемся с его единственным сыном, то любые оправдания этого жирного ублюдка будут тщетны. Они ни единому слову этого жреца верить не станут. И слава Велесу. Потому что я, когда вселился в это тело, то помню, как действительно рухнул замертво, без дыхания, пытаясь заставить это тело заставить снова дышать. И это зрелище вогнало Малькома тогда в самый натуральный «священный экстаз» – он познал истинный ужас от содеянного. Вот почему он тогда был готов подтвердить любую мою чушь, лишь бы его грязное белье не вытащили на свет, ибо зассал. Трусость, малодушие и страх – великие двигатели покаяний, особенно фальшивых. – В общем, тогда меня выдернул из лап той стервы Властитель Зверей. Хрен его знает, с чего бы ему это понадобилось, но удостоил меня своим благословением. Оно, видите ли, и спрятало меня от гневного взора Dairkatōsso, да заодно и от всех прочих небожителей сделало невидимкой. Как эту маскировку не раскусили в храме в Заожске – для меня загадка, хотя если там такие же жрецы как наш Мальком, то это не удивительно. Они давно утратили божью искру и всякую божественную связь со своими покровителями, а уж Павший-то тем более не стал растекаться мыслью по древу насчёт своих мотивов. Единственный плюс – после этого случая я таки смог заслужить благосклонность всех божков нашего пантеона. Но только благосклонность, отец, понимаешь? Никаких их чёртовых «ментальных ошейников», как твоя ненавистная тебе ярость от Палача или как у нашего бывшего жреца – когда его вера в «чистоту чувств» превратилась в похотливую, содомитскую одержимость, прямо по заветам его шлюхи-богини. – Когда Павший влепил мне свою метку, – мой голос стал жёстче, обретя уверенность, – он заодно и приоткрыл завесу над грязным секретиком, который эта четвёрка скрывает от своих верных верующих и поклоняющихся им овечек. Неважно, воюешь ты, горшок чистишь или с горячкой бредишь – любого последователя этих «Старших богов» ждёт одно: медленная, подлая смерть через душевную скверну. Она въедается в душу, как ржавчина, жжёт изнутри по чуть-чуть, почти незаметно, пока не вытлеет всё дотла. Павший меня от этой пакости запечатал. Взамен потребовал лишь почитать его самого да уважать любую жизнь. Хотя бы в той мере, какую эта жизнь сама заслуживает. Видимо, поэтому, отец, да и ты, матушка, долгое время, не зная подоплёки моего благословения богами, чуяли во мне врага – я ведь свободен от их невидимых удавок, от любых «божественных» пинков под зад и сладкоголосых приказов их шавок. Неожиданно, под самый финал моей витиеватой исповеди, перед глазами всплыло уже знакомое системное уведомление: «Внимание! Обнаружены лица в непосредственной близости, связанные с вами узами близкого родства. Уровень базового доверия («Истинное Дружелюбие») в шкале взаимоотношений достиг порогового значения → шанс успешного применения навыка «Лукавство» против данных лиц принудительно повышен до 100%. Поздравляем, вы искусно активировали навык «Лукавство». Вам удалось мастерски сменить фокус первоначального недоверия с вашей персоны, перенаправив враждебность близких на гипотетический внешний источник угрозы – потенциальную опасность для вас самого и риск разоблачения вашего истинного статуса иномирца. За неординарное и виртуозное применение навыка, сопряжённое с изощренной игрой смыслов и двойных толкований, базовый шанс успеха любых манипуляций, направленных на лиц, связанных с вами: Кровными узами (Уровень Связи: Близкий), Долговыми обязательствами (Уровень Связи: Близкий), Эмоциональной привязанностью (Уровень Связи: Близкий), Духовной связью (Уровень Связи: Близкий) → постоянно повышен до 75%.» – Постой, – отец перебил, лицо стало каменным, – то есть как… сжигает душу? – Он вцепился в самое, как ему показалось, опасное для себя прямо сейчас, начисто забыв про сказанное раньше. – Что ты вкладываешь в эти слова? Что ещё нашептал тебе этот… Павший? Не взыщи, сынок, конечно, но меня учили – Старые боги гнушались людьми, за паству нас не считали. Хотя позже, уже когда встретил твою мать, довелось услышать иную версию из древних полузабытых ныне преданий. Будто бы когда-то люди были под крылом Старых – особенно Павшего и Проклятого, да ещё парочки погибших, – пока Старшие не вырезали и тех богов, и их паству под корень. – Не знаю, отец, как именно это работает, – ответил я, глядя куда-то мимо него, – но, когда Павший позволил мне… узреть его суть, а заодно и заглянуть в себя… я увидел. На твоей душе, на матушкиной – не метки благодати. Там стоят клейма. Рабские тавро. С печатью, что высасывает из вас силы, как упырь. И как это дерьмо счистить… мне пока неведомо. Единственное, что я тогда понял, обосравшись от понятого – если ты, отец, как ревностный пёс Палача, не проливаешь чужую кровь, а ты, матушка, не спасаешь или не искушаешь… не накачиваете свои души чужими смертями или чужими перепуганными эмоциями… то вы не просто слабеете. Вы теряете себя. Не позаимствованные силы, а саму свою суть. Вот и весь открывшийся мне ужас, напугавший меня тогда до дрожи. Красиво, правда? Божественная благодать в действии. – Хм. – Матушка нахмурилась, в глазах мелькнуло озарение. – Видимо, вот откуда у нашего Малькома ноги растут. Я-то его помню ещё по лихим нашим временам. Яростный был рубака, да и лекарь знатный – особенно по части тех болячек, что в приличном обществе не обсуждают. Все шлюхи его обожали, да и пацаны… – Она резко замолчала, будто язык прикусила, явно наткнувшись на неприятное воспоминание. – Блядь, Василь, ведь точно же! Стоило ему натянуть эту проклятую рясу – и по борделям как отрезало. А поклонялся-то он этой своей Dairkatōsso, Вечно Сияющей и Пламенеющей Деве… Шлюхе… Хотя по мне, так она просто лицемерная дрянь, разводящая духовную проказу. Василь, поговорить бы с Малькомом по-мужски, по душам, а? Меня его нынешние закидоны теперь пугают. Ты теперь староста, а если этот «грешник» опять лажанёт? Или его на горяченьком поймают? Тебе же сразу все шишки на голову посыпятся, вспомнят и старое, и новое. Он же твой был подчинённый когда-то. Отец, услышав это, с такой силой сцепил кулаки, что костяшки побелели. Из горла вырвался скрежет, будто камни тёрлись друг о друга. Голос его прозвучал, наполненный ледяной стужей: – Ладно. С этим… разберёмся ещё. – Он сделал паузу, впиваясь в меня взглядом. – Так, понимаю, твои внезапные таланты – тоже подарок от Павшего? Или там Старшие шавки свою лапу приложили? – Мой кивок был краток. – Тогда объясни, чем ты Мартына на удочку поймал, зачем на поход в лес подбил? Чего хотел с ним провернуть? И не пяль глаза – братец твой молчит как рыба, вас мне старина Ингвар сдал с потрохами. Опытный мужик, а тут является сопляк, грузит ему гору руды и будто собирается вооружить целую ватагу для боёв, сам при этом ни разу не нюхавший пороху… отродье чёртово, весь в отца. – Отец ехидно усмехнулся. – Короче, колись по-хорошему, пока по-плохому не попросили. Заодно поведай, откуда волка стянул? Я нашёл только лежку волчицы, а мёртвую уже здесь увидел у тебя. И как умудрился столько нагов перебить? – Говоря это, отец аж просиял, словно ему в душу пива щедро так налили. Видимо, мысль о кровавых подвигах сына льстила его бойцовской натуре. – То, что волчонка приручил – ладно, списываю на твою новую лесную дружбу. Но вот откуда в тебе столько дурной силы, чтобы целый день этой оглоблей махать? – Он с явным сомнением оглядел мою немного изменившуюся фигуру. – Вот это мне любопытно… В общем, моя «душеспасительная» исповедь растянулась на добрых пару часов. Я старался лить воду максимально мутно и обтекаемо, благо навык сам активировался в нужных местах, позволяя в нужный момент сдвигать все сомнительные моменты, делая акценты то на героический геноцид нагов, то трогательную встречу с волком или наш будущий бравый поход с Мартыном и кузнечный подвиг по ковке оружия и брони. В итоге, родители постановили: в лес идём всем скопом, им тоже неплохо было бы размяться, но только когда с посевной разделаемся. Отец пообещал «поговорить по-мужски» с Ингваром насчёт угля, заодно приставив ко мне Мартына в качестве «помощника» – того самого Мартына, который при первой же возможности норовил смыться к своим шлюшкам вместо полевой работы или по дому. А в довесок матушка влепила мне «благородную» миссию: договориться с лешим о постоянных поставках трав да ягод, да ещё и отработать папины расходы за мой «присмотр». Щедрость просто не знает границ.

****

Холодно сверкнуло лезвие кинжала – и сдавленный, обречённый вопль мгновенно захлебнулся, перейдя в предсмертный, булькающий хрип. Человек, распластанный на примитивном каменном алтаре, дико затрясся в последних конвульсиях и замер. Зазубренный кремневый клинок с хлюпающим звуком погрузился в грудную клетку, залитую темной кровью, а костлявые, покрытые шрамами пальцы шамана впились в плоть и вырвали оттуда ещё трепещущее, обречённо сжимающееся сердце жертвы. Глаза старого гоблинского колдуна, замершего с этим страшным трофеем в руке, пылали дикой, пронзительной силой. Они полыхали мрачным, нечеловеческим огнём из-под нависших седых бровей, густых, как мох. Вокруг алтаря Проклятого Бога – грубой пирамиды из неотёсанных валунов – в мёртвой тишине застыли десяток гоблинских вождей. Их возглавлял хобгоблин. Он был единственным среди этих уродцев среднего роста, чуть ниже убитого человека, почти голый, с ловким, поджарым телом. Его черные, спутанные, словно шерсть зверя, волосы ниспадали на низкий лоб, а голову венчал узкий железный обруч, украшенный единственным кроваво-красным камнем, тускло мерцавшим в полумраке. Сам он был смугл и темноволос, но на фоне своих приземистых, коренастых сородичей казался настоящим гигантом – невероятно широким в могучих плечах. Несмотря на лицо, дышавшее первобытной хитростью, недюжинной силой и коварством – тем, что ставило его неизмеримо выше его диких собратьев – в самой его сути, в каждом движении сквозило что-то глубоко звериное, чуждое, что резко и пугающе выделяло его среди прочей гоблинской расы. Среди участников этого кровавого священнодействия затесался и один подневольный зритель. Он резко выделялся своей чужеродностью: черноглазый, с волосами цвета спелой ржи, он был на голову выше окружающих его нелюдей. Его светлая, почти бледная кожа резко контрастировала с темными, землистыми тонами гоблинской толпы. На его лице застыло нескрываемое отвращение – он смотрел на ритуал, давно изгнанный в небытие и забытый на его собственной, цивилизованной родине, как на воплощение самого дикого кошмара. Асторис с Торговых островов – тех самых, что некогда славились как вольная морская держава со своей небожительницей, настоящей морской владычицей – он-то здесь и был лишним, настоящим бельмом на глазу. Он знал, что обряды жрецов-друидов на его родных островах тоже не подарок: странные, диковатые. Но между их корявыми пьяными плясками под луной и этим адом – пропасть. Мрачное действо едва освещалось пляшущими отсветами факелов, а в сплетённых над головой ветвях древних деревьев выл и стонал ночной ветер. Асторис чувствовал себя не просто чужим – он был песчинкой, затерянной в море нечеловеческого уродства, жалким кусочком плоти среди существ, чья самая суть вызывала у него, морского волка, мороз по коже. И этот кошмар усугублялся тем, что он только что наблюдал, как вырвали ещё трепещущее сердце из груди его собственного подчинённого. Его человека. А вид скрюченного, злобного шамана с руками по локоть в липкой, чернеющей крови, который с тупым безразличием взирал на окровавленные останки, распластанные у его ног, отнюдь не добавлял симпатий к этому поганому месту. Асторис перевёл взгляд на обладателя того кровавого камня в обруче. Неужели и впрямь у этих гоблинских отбросов вылупился новый король? Неужели этот выскочка-хобгоблин всерьёз верит, что этот старый, седой мясник, воняющий смертью и дерьмом, способен что-то предсказать по куску мяса, которое ещё корчится у него в ручищах? Но его жгучее, почти болезненное любопытство так и осталось без ответа. В темных, бездонных глазах этого «короля» даже он, Асторис, привыкший читать людей как раскрытые книги на семи морях (а значит, и подавно никто другой), не смог уловить ни искры, ни тени мысли. Как и понять гортанный бред, который извергали эти твари. Единственная кроха, которую он уловил сквозь гоблинское улюлюканье – этого новоявленного царька звали Коргом. Звучало как имя дворняги. (От автора: да, гоблины и прочая нечисть тараторят на своих мерзких наречиях. Но чтобы вам, дорогие читатели, не ломать язык и мозги, все их вопли и рыки уже любезно переведены на человеческий. Можете благодарить невидимого переводчика-мазохиста). — Благой знак! — взвизгнул шаман, обращаясь не к хобгоблину, а к своим звероподобным собратьям-вождям, тыча окровавленным пальцем в дымящееся сердце. — На трепещущем сердце пленённого двуногого крысы я прочёл знамения! Поражение ждёт его проклятую родину! А сынам Nergaðaz – великий триумф! Двое дикарей глухо заурчали в ответ, их маленькие, свиные глазки засверкали хищным, туповатым огнём алчности и жажды разрушения. — Собирайте кланы. К бою. — Корг бросил приказ, короткий и жёсткий, как удар топора. Гоблины, пригнув головы, заковыляли прочь своей тяжёлой, корявой походкой низкорослых и сильных павианов, готовых к драке. Хобгоблин лишь кивком брови отдал приказ охране насчёт Асториса – увести. Будто забыв о старом шамане, всё ещё копошащемся в окровавленных потрохах на алтаре. Торговец, подталкиваемый тупыми концами копий в спину от приставленных к нему гоблинов-охранников, поспешно заковылял следом. Когда они наконец вырвались из душащего мглой леса на открытое место, и над головой засияли холодные звёзды, он судорожно, всей грудью втянул свежий воздух, будто вынырнул из могилы. Он стоял на холме. Перед ним, под звёздным небом, раскинулась чудовищная панорама. Бескрайние просторы векового леса терялись во тьме. У подножия холма чадили жалкие горстки костров, но это был обман. Равнина кишела гоблинами. Их было тьма – сотни, тысячи. Глазам Асториса открылось зрелище будущего бедствия, пострашнее чумы – до самого горизонта горели, мерцали, ползли огни костров и факелов. Последний их рубеж был здесь, в «королевском» стане – логове, где под началом самого Корга копошилось сборище самых отъявленных, вонючих ублюдков, грабителей и убийц, а не воинов, готовясь к походу. Они были лишь авангардом лавины, что копилась и вот-вот должна была обрушиться на земли людей, чтобы основать на их костях своё мерзкое королевство нелюдей. Слева, на горизонте, виднелись и другие огни – как язвы на теле земли, расположенные в шахматном порядке биваки кланов примкнувших вождей. Но едва Асторис успел осознать весь ужас масштаба, как грубое копьё снова ткнуло его в спину, заставив спотыкаясь брести к походному шатру этого самозваного короля гоблинов. — Проклятые люди… — Корг выплюнул слова, как яд, его голос был низким рычанием. — Люди! Железной пятой растоптали или поработили эльфов, гномов, русалов, великанов, орков… всех, кто смел дышать рядом! А теперь и нас, последних сынов пустошей и диких лесов, теснят в грязь! Что ждёт нас завтра? А послезавтра? А когда их стальные шеренги сомкнутся перед нами?! — Шаман… он видит победу, — глухо пробурчал Грук, единственный уцелевший брат новоявленного короля гоблинов, больше похожий на тень, чем на воина. Корг лишь отмахнулся нетерпеливым жестом, будто от назойливой мухи. — Свет кровавой луны… Ветер, воющий в кронах елей… Появление символа Павшего… — Корг перечислил это с ледяным сарказмом. — Ты думаешь, я верю в этот шаманский бред? Мне омерзительно, что распотрошили живого торговца, как свинью на заклание. Но этих идиотов нужно воодушевить, придать им хоть каплю мужества. Весь этот цирк с кишками – для Грогга и Бругга. Эти перепуганные шакалы точно разнесут по кланам, что «гадание» удалось на славу. А значит, гоблины не разбегутся от первого же лязга доспехов герцогской дружины или наёмных банд вольных городов, как тараканы от света. — Гуграр… — Грук произнёс имя с почтительным ужасом, понизив голос. — Он слишком стар, чтобы верить во что-либо из этого мира и так лгать. Он был Верховным Жрецом Тьмы ещё за двести лет до моего первого крика. Он пережил падение самого Nergaðaz! Он был среди горстки безумцев, что не сдались, вырвав из праха покровителя частицу его сути – лишь бы пламя Nergaðaz не угасло окончательно. Он клянётся, что прямой потомок того самого Гуграра, что шептал пророчества во времена Великого Восстания богов против Богоубийц. Его род – голос Nergaðaz с самого начала. Никто не смеет гадать о его истинном возрасте... Порой меня посещает леденящая догадка: а не он ли это и есть? Тот самый первый? Вечный Гуграр? — О, кое-что я действительно умею, — раздался голос, пропитанный язвительной насмешкой с холодком. Корг невольно вздрогнул, когда из самой тени рядом с ним материализовался тёмный силуэт шамана. — По крайней мере, дурачьё, именующее себя гоблинами, все ещё трепещет передо мной. Мудрец, желающий чего-то достичь в хлеву, должен научиться рядиться в шкуру дурака. Я ведаю тайны, от которых твой, король, и без того не слишком крепкий рассудок обратился бы в кипящее месиво. Но я… я опускаюсь до плясок с бубнами из змеиной кожи, ковыряюсь в человечьих потрохах и куриных потрошках! Всё лишь затем, чтобы оставаться для этого сброда тем жалким шарлатаном, каким их убогие мозги смогли меня вообразить после падения нашего Отца и его погружения в безумие. Мне ещё повезло, что мой предшественник сумел вырвать из пасти гибели горстку последних чистых слуг нашего Отца. Чтобы взрастить из вас… что? «Героев» расы? Ха! Чтобы дать вам, ублюдкам, жалкий шанс не на возвышение – о нет, мы не смогли достичь его даже на пике нашего былого имперского величия! – а лишь на выживание как вида. Чтобы не растерять до конца те крохи знаний, что остались от некогда великой расы гоблинов, прежде чем мы окончательно не скатимся в грязь и не станем просто стаей диких зверей… Корг, поражённый услышанным, вгляделся в старого шамана. Безумие, прежде плясавшее в его глазах, исчезло без следа. Ни тени не осталось от того шарлатана, что бормотал бессмыслицу у алтаря. Свет звёзд, казалось, омыл его, облагородив черты и оголив нутро истинного сына Nergaðaz. Седая, словно иней веков, борода, ставшая чистой, одежда, сидящая на нём как на аристократе, опрятный внешний вид и гордая осанка, придавали ему величавость древнего патриарха, несломленного даже годами поражений и потерь. Его сгорбленная фигура выпрямилась, став выше, внушительнее, пронизанной скрытой мощью. — Что ж, старик… — Корг произнёс медленно, с новым, неожиданным уважением. — Будем надеяться, что твои игры увенчаются успехом. Хотя… сомневаюсь. Проклятие Зверя уже въелось в нашу расу слишком глубоко, наш разум гниёт слишком быстро. Оно превращает нас в кровожадных тварей, в людоедов, одержимых лишь яростью. Вместо учёных и строителей – лишь палачи, насильники и убийцы. Прошло всего восемь жалких поколений – и вот уже дикари, наши же сородичи, трепещут перед нами лишь из-за размеров! Хотя все мы, от меня до последнего воина, – лишь потомки дворцовых слуг. А ныне эти самые слуги котируются у наших собратьев-дикарей как великие герои седой древности! Ирония, достойная плача королей. ******* После той самой, достопамятной душеспасительной беседы минуло десять дней – и событий набралось выше крыши. Во-первых, Мальком под чутким руководством Василя всё же поперхнулся правдой, выдав ещё десяток имён мальчишек помимо Тадеуша. Правда, в мой адрес старый извращенец орал как резаный, отпирался до хрипоты – но Василя было уже не воротить. Короче говоря, свой век этот служитель "любвикончил" на колу. Долго. Больно. И очень наглядно. Святилище Dairkatōsso моментально оказался пустым: новоиспечённый жрец, почуяв жареное, смылся быстрее мыши в нору. Сейчас он трясся в повозке, нескладно прижимая и баюкая сломанную руку к груди, в компании своего стонущего служки. Тот и вовсе не мог стоять – его ноги были превращены в кровавое месиво. Отец, однако, не стал марать руки в одиночку. Выбив признания из Малькома и Тадеуша, он собрал троих из самых отчаянных отцов из числа пострадавших семейств – вместе с их пострадавшими сыновьями. И вот этой почтенной компанией служителям богини «открытой любви» максимально доходчиво объяснили, насколько их понимание любви не соответствует местным традициям. Во избежание неприятных сюрпризов в дороге, вместе с покалеченными, но живыми «святыми отцами» ехали трое ополченцев во главе с Тихоном. Оказалось, тот тоже был в списках пострадавших от Малькома в своё время. Потому он страстно заверил Василя доставить «пассажиров» на суд герцога и епископа в рекордные сроки, прихватив мой тщательно запротоколированный отчёт о допросе с пристрастием. В придачу – отличный презент герцогу от отца: искусно изготовленное чучело мамаши Баала. Надеюсь, герцог оценит своего нового сторожа, заодно утрёт нос соседям. Во-вторых, Василь вкупе с Ингваром взялись за нашу с Мартыном дрессировку. Цель – вбить в наши непокорные черепушки навыки «правильного» ношения брони и фехтования. Хотя в нашем случае это больше походило на доведение до автоматизма трех действий: дикий замах, шальной отскок и удар наугад. Принцип прост: Бей! Беги! Бей снова! Повторять, пока противник не достигнет нужной степени кондиции (читай: не отправится к праотцам). Эти два монстра в человечьем обличье, дорвавшись до вожделенных «добровольцев» (наша воля была учтена постфактум…наверное), отрывались по полной, щедро делясь своим бесценным, кровавым опытом. Нет, с точки зрения чистой пользы для выживания, я, в отличие от Мартына, даже пикнуть не посмел. Итог? Мартын всю неделю блистал лицевой живописью из фингалов и кряхтел, как старый дед, при малейшем движении. Его бунтарский дух ебаря-гулёны был методично выбит за десяток показательных поединков с Василем и Ингваром, где его размазывали по земле тонким слоем, втоптав в грязь всю его лихую гордость, показную удаль и беспросветную дурость куда уж ниже уровня несуществующего в этом мире плинтуса. Теперь он горел желанием учиться убивать любых (ну, двух так точно) гадов с почти фанатичным рвением. В-третьих, отец таки дожал Ингвара насчёт помощи мне недоумку с древесным углём. Итог: на ближайшие пару недель кузнец взваливает на себя шефство над нами и покажет на пробной кучке, как выжигают эту черную хрень. Чую, Мартыну ещё не раз взвоет белугой от нового экспириенса. А зря брякал перед старшими, что его ждут чужие тёплые койки с молодухами и помогать нам ему совсем не улыбается. Чудо, что тесть не припечатал его причиндалы к наковальне сразу. Правда, как позже со смехом пояснил батя, Ингвар, будучи закоренелым бобылём, сам частенько греет ложе у разных вдовушек (и не только), так что понял… простил, наверное, страсть пылкого юноши... в какой-то мере. В-четвертых, матушка взяла меня и Дарию в оборот – готовить заготовки для зелий. Без этих зелий шансы вернуться из леса целыми и живучими стремились к нулю. Плюс, она велела ждать по вечерам на опушке, у места, где обычно торгуются с лешим. Раз уж лесной хозяин меня за своего принял, значит, сможет назначить дань за будущие вырубки и прочий лесной урон во время похода. Да и подскажет, куда нам соваться за приключениями: старшим – чтобы размяться, нам, малькам – чтобы шишки набить да опыту хлебнуть. Вдогонку наказала выяснить, откуда наги в реке взялись, куда они ещё выползли и не ждать ли в гости ещё кого-нибудь из отродья Проклятого. Плюс ко всему, надо было браться за Баала, пока сестра не превратила его в бантиковую болонку. Поэтому с третьего дня я таскал волчонка с собой повсюду. Пусть привыкает к моему запаху да учится вместе со мной ему будет полезно. И заметил я кое-что любопытное: в присутствии Баала мои скудные таланты будто подпитывались. Я становился выносливее, ловчее, сильнее. Да и в целом ощущал: после той кровавой мясорубки с нагами я реально окреп. Чуть вытянулся, почти дотянув ростом до отца с братьями. Теперь палица если и не была родной рукой, то уж лишней конечностью точно не казалась. Руки не отваливались после десятка ударов. Броня сидела как влитая, а не как пыточный ошейник – ни мозолей от дурацкой шнуровки на пузе и подмышках (первый раз я натёрся до мяса), ни потопа, заливавшего глаза. Странное дело: пузо моё не уменьшилось ни на сантиметр, но теперь под салом чувствовалась сталь – пресс и мышцы. Оно больше не было рыхлой трясиной. Руки наливались силой, движения обрели уверенность пускай ещё и неопытного бойца, но весьма опасного зверя в людском обличии. Я буквально смог прочувствовать каждую мышцу под конец недели тренировок. На одиннадцатый день из чащи выполз старый знакомый – тот самый пещерный медведь. Неспешно подвалил ко мне и замер, уставившись своим фирменным тяжёлым взглядом. Кстати сменщик Тихона оказался опытнее - все лишь пустил ветра, но не более того. Мы с косолапым буравили друг друга глазами. Видя его упорное молчание, я допёр: он, как и Баал, мыслит картинками и образами. Мысленно матюгнувшись (ну конечно, чапалаха себе отвесил!), я плюхнулся на задницу в пародии на позу медитации и стал ловить его мысленные образы. Уверен, со стороны зрелище было эпичным: дородный толстяк сидит попой в грязи, вылупив глаза в разинутую пасть здоровенного пещерного медведя. А у того один оскал мог вызвать у слабонервного немедленную эвакуацию кишечника с опорожнением мочевого пузыря прямо на месте. Без предупреждения. Без всяких лекарств. Проверено.