Глава 10. Жатва скверны

Тишина, царившая на границе Гнилолесья, бывшей некогда одной частью с великим лесом, была самой что ни на есть обманчивой. Это уже не был живой, дышащий покой здорового леса. Нет, это была гнетущая, мертвенная тишь, повисшая на рубеже топких болот, мёртвой пустоши, редких сосен и опушки дремучего леса. Воздух такой удушающий запах больного леса и густой от запаха хвои с прелой гнилью, был пропитан иным, чуждым душком — предвестником бури, что пахла отнюдь не утренней свежестью (какая уж тут свежесть, когда рядом прошакалило стадо гоблинов), а железом, потом, животным страхом и тлением гниющей плоти. Смола, сочившаяся из корявых стволов, смачно напоминала черную, запёкшуюся кровь самой земли. Утренний туман, поднимающийся с болот, на сей раз был необычайно стоек и плотен; он покрывал собой все в радиусе десяти метров, начисто лишая редких дозорных — сплошь из неудачников, проигравших свою очередь караула, а значит посланных сюда на верную погибель, — последнего жалкого шанса на выживание. Шанса, о котором они, впрочем, так никогда и не узнают. Ибо именно из этой гробовой тишины явились ОНИ. Сначала появился лишь шелест. А затем появились гулкие и хлюпающие звуки. Но не от ветра, а от множества ног, мерно вминающих в сырую землю прошлогоднюю хвою. Затем — приглушенное бряцание металла, лязг, сдавленные звуки, похожие на хрип загнанных… зверей? А потом пришло оно — тяжёлое, хриплое дыхание, с свистом вырывающееся из-под стальных личин. И лишь затем они вышли на опушку, встав единой, безжалостной стеной живой плоти и железа. Их было ровно сто. Сто душ, добровольно и с наслаждением проданных Ненасытным Властителям Бездны в обмен на силу. Силу, что ломит любые крепости — будь то крепости духа, морали, костей или чувств. Мощь, которая выжигала изнутри всё человеческое дотла, оставляя лишь идеальный сосуд для ярости. Некогда — очень давно — их можно было с натяжкой считать людьми: наёмниками, солдатами, беглыми каторжниками, неудачниками и мошенниками. Последними отбросами рода людского, которым терять было решительно нечего. Теми, кто за вшивый медяк родную мать продаст и выебет, отца в рабство сдаст, родных детишек чернокнижникам на потроха отдаст, а жену пустит по кругу — мол, сама виновата, сука, так ей и надо. Теперь же их всех объединяло одно: соблазнённые шёпотом из самых гнилых глубин мироздания, они стали Проклятыми. Чёрным Отрядом. Бичом Людей. Слепым, но оттого не менее точным и кровавым орудием воли тёмных богов с той, чуждой всем живым существам обратной стороны Изнанки миров. Их облик был воплощённым кошмаром, сплавленным с железной дисциплиной времён давно отгремевшей Тридцатилетней войны. На них были кирасы, покрытые патиной веков и свежими кровавыми гравировками рун Хаоса; набедренные юбки из жёсткой, словно кожа древних стариков, кожи, испещрённые массивными заклёпками. Кольчуги, тяжёлые и давно проржавевшие до состояния второй кожи, впивались в распаханную телами плоть под ними, уже давно сроднившись с ней воедино. На головах — морионы, арметы и кабассеты, но каждый шлем был осквернён и снабжён рогами, клыками или витыми металлическими символами, от одного взгляда на которые слезился глаз и мутился разум любого, кто осмелился бы взглянуть на них без дозволения. Вместо лиц — только костяные маски-личины, безучастные и жуткие, намертво приросшие к тому, что осталось от их собственных лиц, став их подлинной, второй костяной кожей. А в их руках они сжимали не просто оружие. Нет, это были не столько орудия для убийства живых, сколько инструменты для беспощадной резни, прямое и безотказное продолжение их собственной безумной воли. Двуручные боевые топоры с зазубринами, уже успевшими пропитаться чьей-то несчастной жизнью; алебарды с отвратительными крючьями, созданными для самого изощрённого потрошения; чудовищные двуручные мечи с пилообразными обухами, рвущими наживую плоть, а не рубящими её. Они стояли молча, эта непробиваемая живая стена из плоти и железа, и их молчание было в тысячу раз страшнее любого самого яростного боевого клича. Их тяжёлое, хриплое дыхание вырывалось в прохладный воздух клубами пара, смешиваясь с дымным, ядовитым маревом, что исходило от их предводителя. Казалось, он буквально парил перед строем, едва касаясь земли; его латы — чёрные, покрытые шипами и костяными наростами — казалось, поглощали сам свет, выедая глаза из орбит. Капитан. Он же — Безымянный Жрец. Он же — Слово ИХ. Его истинное имя было давно и навеки стёрто из памяти смертных, предано анафеме и заменено на немой, выжженный раскалённым железом прямо на языке символ. Его шлем был лишён даже намёка на прорези — лишь две точки адского красно-жёлтого света пылали в его угольной глубине, точно глаза исчадия из самой преисподней. Он был средоточием их воли, живым проводником могущества тех самых Тёмных Властителей, кому они все когда-то с наслаждением продали свои ничтожные души. Жрец медленно, с театральной, поистине нечеловеческой мерной мощью, поднял руку в перчатке, больше напоминающей хитиновую клешню древнего членистоногого исполина. Каждое движение было отточено, выверено и лишено суеты, словно сама вечность диктовала ему свой неторопливый ритм. Металлические, неестественно длинные пальцы сомкнулись в том самом, до боли знакомом и отвратительном жесте для всех знающих его, от которого кровь бы застыла в жилах даже у самых отчаянных смельчаков, а разум бы оцепенел, отказываясь верить в увиденное. Воздух вокруг его руки задрожал и загудел низкой, тревожной нотой, наполняя пространство ощущением неминуемой, надвигающейся катастрофы. Казалось, сам Хаос затаил дыхание в ожидании приказа. И стена пришла в движение. Они ринулись вперёд не с криком, а с низким, похожим на предсмертный хрип скрежетом железа. Их тяжёлые, мерные шаги, от которых содрогалась сама земля, были единственным звуком, возвещавшим о неминуемой и окончательной гибели. А внизу, в широкой лощине, поросшей чахлым папоротником, эта погибель ожидала стойбище так называемого короля гоблинов. Около семисот зеленокожих тварей, жалких слуг проклятого бога Nergaðaz — того, чьё имя люди теперь боялись произносить даже шёпотом в тёмной комнате. Лагерь больше походил на зловонную, хаотичную помойку: нагромождение грязных шкур, кривых жердей и непересыхающей грязи. На холме справа от лагеря возвышался грубый алтарь из дикого камня, на котором темнели бурые, застарелые пятна бесчисленных жертвоприношений; а над останками павших подчинённых Асториса с гулом кружили тучи жирных мух. В центре же этого ада располагалась «королевская» палатка, рядом с ней — «пиршественный» стол, заваленный объедками и грудами костей, среди которых без труда угадывались и человеческие. Во главе этого «великолепия», на троне, сляпанном из костей и черепов, пока король с братом храпели в палатке, восседал главный советник — толстый, обрюзгший урод по имени Гург. Он слюняво и неспешно обгладывал чью-то ногу, с наслаждением чавкая. Рядом теснилась вся местная «элита»: старейшины, главный воитель — тощий и жилистый хобгоблин с парой ржавых мечей за спиной, и древний, почти высохший шаман Гуграр, чьё тело было испещрено не только ритуальными шрамами, но и язвами. Несколько телохранителей в ржавых, снятых явно с мёртвых солдат и потому не по размеру доспехах, с настоящим, хоть и потрёпанным, железным оружием, лениво несли вахту, поглядывая на остальную орду с напускным превосходством. А остальная-то «орда» и была поистине жалким зрелищем. Большинство этих убогих тварей щеголяло в грязных отрепьях и обрывках шкур, а их «оружие» вызывало бы смех, если бы не жалость: дубины с привязанными камнями, у особо «удачливых» — наконечники из яшмы и обсидиана, заострённые и обожжённые на костре палки, самодельные топорища, которые развалятся от сильного удара. Лишь у сорока имелись пращи, и лишь единицы — по большей части личные стражники старейшин — могли похвастаться бронзовыми наконечниками на копьях и какой-никакой кожаной поддёвкой, считавшейся здесь неслыханной роскошью. Первые ряды караульных и те гоблины, что копошились на окраине лагеря, даже не успели понять, что происходит. Они попросту перестали существовать. Железная стена обрушилась на них с высоты, и началось не сражение, а тотальное, беспощадное разорение и смертоубийство. Сдавленный до поры вой хаоситов наконец вырвался наружу — нечеловеческий, животный рёв, полный неподдельного азарта битвы и чистейшей ярости. Топоры взметнулись в воздух, описывая короткие и безжалостные дуги, с которых на землю брызгали струи тёмной крови. Зелёные тела рассекались пополам, конечности разлетались в стороны, головы слетали с плеч и катились по земле, а глаза на них застывали в немом и вечном удивлении. Один из гигантов, с головой быка, прораставшей прямиком из наплечника его лат, схватил двух ошалевших гоблинов и с огромной силой ударил их головами друг о друга. Оглушительный хруст лопающихся черепов прозвучал на удивление громко даже на фоне всеобщего хаоса. Воин удовлетворённо крякнул, швырнул окровавленные и бесформенные тела под ноги своим собратьям и двинулся дальше, намечая себе новую жертву. Другой приспешник Хаоса, у которого из-под латной перчатки вместо пальцев извивались жирные, покрытые слизью щупальца, даже не утруждал себя использованием оружия. Эти живые, мускулистые хлысты впивались в тощие гоблинские шеи, с хрустом вырывая кадыки вместе с клоками плоти и кусками шейных позвонков, и швыряли ещё дёргающиеся, извивающиеся трупики под ноги своим идущим следом товарищам — будто устилая им путь костьми. Гоблины, чудом пережившие первый, сокрушительный удар, в ужасе попятились назад, но задние ряды орды, не видевшие всей кровавой бойни, но слышавшие её дикие звуки, уже начали опоминаться. Пронзительный, нечеловеческий визг ужаса и злобы пронёсся по всему лагерю. Но ими двигал не только слепой животный страх. Ими двигала инстинктивная, впитанная с кровью самок преданность своему королю — последнему из потомков древнего рода, своему таинственному шаману, своему тёмному и ненасытному богу Nergaðaz. А ещё — простое, примитивное желание выжить, которое у гоблина всегда означает одно: нужно немедля растерзать обидчика, сожрать его кишки, оторвать ему руки и ноги, да так, чтобы он долго и жалобно умолял о пощаде. Ибо гоблины — это всегда стая шакалов, и только вместе они — сила. Но именно эта слепая преданность и звериные инстинкты и обернулись для них настоящей дорогой в ад. Они с диким воем бросались под ноги гигантам, яростно кусали их за голени, стараясь прокусить сапоги, пробить стальные сабатоны, добраться до уязвимых сухожилий, висли на их доспехах, пытаясь задавить их своей численной массой. Это была чистая тактика утопления врага в собственной крови. Десять, пятнадцать, двадцать ничтожных жизней за одного берсеркера-хаосита — они платили эту дикую, неоправданную цену, без малейших сожалений и проблесков тени разума в глазах. Пращники на холмах, опомнившись, открыли беспорядочный огонь. Град камней, свистя и щёлкая, обрушился на железный строй. Один из воинов, с разбитым забралом, заревел от боли и ярости, когда острый булыжник угодил ему прямо в глазницу. Этого мгновения прострации хватило. С десяток гоблинов, обезумевших от страха и звериной ярости, впились в него, как голодные крысы в тушу. Они взобрались на него, тыча заострёнными обломками кремня и обожжёнными палками в щели лат, в пах, в основание шеи, в подмышки — в любую щель, откуда могла брызнуть кровь. Он рухнул, захлебнувшись собственной кровью и тошнотворным смрадом гоблинов, под тяжестью десятка тел, рвущих его заживо на части. А в это время шаман Гуграр, трясясь в исступлении и брызгая слюной, заводил свой древний, гортанный напев, взывая о милости своего гнусного повелителя, Nergaðaz. Горстка охранников старейшин вокруг него вдруг застыла, их глаза закатились так, что были видны только белки, а тощие тела неестественно вздулись, наливаясь нечестивой силой. Они ринулись в бой с удвоенной, но слепой яростью. Но и это мало что могло изменить. Хаоситы были не просто сильны. Они были благословлены самим Хаосом. Их движения были сверхъестественно быстры и точны, их кожа в незащищённых местах твердела, как каменная кора, а ярость была бездонной, как сама Бездна. Прыснувшие из шатра в окружении остатков охраны Корг и его брат Грук одним взглядом оценили ситуацию и поняли — это конец. Это даже не битва, а самый настоящий убой, бойня, где их орда выступала в роли забойного скота. Их тридцать телохранителей, самые сильные и отборные воины, ещё сохранившие подобие рассудка, сомкнулись вокруг своих вождей живым, но уже трещащим по швам щитом. — Прорываемся! — проревел Грук, с яростью выхватывая свой увесистый топор. — В лес! И шамана с собой тащите, живого или мёртвого! Они рванули на восток, туда, где неровный строй хаоситов был чуть реже, а спасительная чаща леса — гуще и дремучее, прямо в владения Павшего, могущественного собрата их покровителя. Их мечи и топоры на мгновение проложили кровавую дорогу сквозь месиво из собственной же обезумевшей зеленокожей братии, перемешанной с вражеским железом. Они шли по трупам своих же соплеменников, безжалостно давя их, пробиваясь к спасительной темноте деревьев. Один из гигантов попытался перекрыть путь — и один из гоблинов-гвардейцев, с последним яростным воплем, нанизавшись на его громадный меч, успел всадить ему топор по самую рукоять в щель между бедром и набедренником. Воин рухнул с оглушительным рёвом, а уцелевшая охрана, воспользовавшись моментом, буквально изрубила хаосита в куски, потеряв ещё парочку своих, после чего наконец прорвалась, увлекая за собой струхнувшего до полусмерти короля и бормочущего бессвязные заклинания шамана. Ценой двадцати своих жизней и глубокой раны в бок Грука, они растворились в неприветливой темноте леса. А в центре лагеря творился самый что ни на есть кромешный ад. Чёрный Отряд, потеряв сразу несколько человек под яростными, отчаянными — и оттого самыми опасными — атаками гоблинов, уже почти добрался до сердца стойбища, проломившись, как таран, сквозь это море зелёной «мясной» травы. Их оставалось порядка тридцати, но они были неудержимы, как лавина. Жрец парил над самой гущей резни, его руки вздымались в чёрных перчатках, и потоки смоляной энергии били из его пальцев, иссушая плоть гоблинов, обращая их в сморщенные, обугленные мумии за мгновение. Он не просто убивал. Он собирал щедрый урожай. Урожай душ и предсмертных страданий для своих ненасытных богов. Последние очаги сопротивления были быстро и методично раздавлены. Гоблины, увидевшие бегство своего вождя и смерть старейшин, окончательно пали духом. Их безрассудная ярость сменилась паническим, беспорядочным бегством, которое тут же превращалось в избиение. Хаоситы хладнокровно добивали раненых, раскалывали своими топорами укрытия из шкур и жердей, вытаскивая оттуда за волосы дрожащих от ужаса самок и визжащих детёнышей. Вскоре всё стихло. Воздух наполнился плотным, сладковато-противным запахом смерти, свежей крови и разорванных внутренностей. Всё поле было усеяно обезображенными телами гоблинов, и по этому бурому морю из мяса и костей неспешно бродили победители — окровавленные, уставшие, но ликующие от восторга прошедшей битвы. Их оставалось чуть более десяти. Они тяжело опирались на своё окровавленное оружие, их могучие тела были исполосованы кремниевыми лезвиями, искусаны, у некоторых в латах торчали обломки стрел или глубоко засевшие остатки пращных камней. Они тяжело, с хрипом дышали, но в их глазах, сквозь щели шлемов, горел один и тот же огонь — огонь лихого ожидания. Они знали, что будет дальше. Они совершили долгожданное подношение своим демоническим покровителям. А теперь их ожидала долгожданная, высшая награда. Жрец-Капитан спустился на землю перед алтарём Nergaðaz. Его безразличный взгляд скользнул по живой груде тел — пленным, раненым гоблинам, которых согнали и бросили к подножию чужого для них камня. — Святилище посвящено чужому, жалкому божку, — его голос скрипел, словно ржавые врата в самую преисподнюю, наполняя воздух обещанием мук.— Но кровь… Кровь всегда есть кровь. Она говорит на едином, первородном языке. Языке грубой силы. Неоспоримого могущества. Абсолютной власти! Он выбрал первого — молодого гоблина с перебитой ногой. Тот беспомощно запищал, словно поросёнок на заклании, когда Жрец схватил его за шиворот и с нечеловеческой силой швырнул на холодную поверхность алтарного камня. Двое других хаоситов, с лицами, застывшими в масках бесстрастия, грубо придержали его. Клинок Жреца был выкован не из металла. Казалось, он был соткан из самого сгустка тьмы, из чистого и оттого осязаемого безумия, и поглощал свет вокруг себя. Он взметнулся в застывший воздух. — Во имя Властелинов Бездны, коих имена суть Вечного Ужаса и Беспощадного Страха! Во славу Вечной Бойни, что есть единственная истина! Примите эту ничтожную жертву и наделите нас силой, что разорвёт убогие оковы мироздания! Клинок обрушился вниз. Но не было привычного звука разрезаемой плоти и хруста кости. Был звук рвущейся ткани самой реальности — сухой, шелковистый треск. Тело гоблина не истекло кровью — оно взорвалось смрадной тучей чёрного, едкого дыма, и из этого дыма выползли… тени. Искажённые, голодные сущности, не имеющие постоянной формы, пляшущие и извивающиеся. Воздух затрепетал, загудел, стал тягучим и вязким, как патока. Над алтарём поплыли спирали не света, а самой что ни на есть живой тьмы, поглощающей всё сияние вокруг. Тени без источника стали сходиться в одну точку, образуя пульсирующую воронку, в глубине которой мерцало нечто неописуемое, не для человеческого разума. Жрец не останавливался. Второй гоблин. Третий. Четвёртый. С каждым ударом его клинка реальность в этом месте истончалась всё сильнее, корчась в агонии. Камни осквернённого алтаря начали плавиться, стекая вниз чёрной, дымящейся слизью. Земля под ногами стала зыбкой, ненадёжной, и из неё, словно сквозь гнилую ткань, проступали кости давно умерших существ, шевелясь и скрежеща. И тогда из пульсирующей воронки тьмы хлынули дары. Не сокровища, но благословения самого Хаоса. Эманации искажённой мощи коснулись выживших воинов. Их раны затягивались не кожей, а прочной, переливающейся чешуёй, твёрдой и блестящей, как у Великого Змея. У одного воина из кровавой раны на спине с хлюпающим звуком вырвался живой, костистый хвост с ядовитым жалом на конце, который судорожно и неистово бил по воздуху, ища жертву. У другого челюсть с кошмарным хрустом раздвоилась и удлинилась, обнажив несколько рядов игольчатых зубов, и он безумно, беззвучно захохотал, уже не в силах вымолвить ни единого членораздельного слова. Третий воин рухнул на колени, его руки неестественно вздулись, кожа на них лопнула, обнажив мышцы, которые сплелись и перестроились в нечто, напоминающее щупальца гигантского кракена, слепо ощупывающие землю. Они преображались, мутировали на глазах, корчась в блаженной агонии и экстазе, их хриплые крики смешивались с ликующими голосами, доносящимися из разверзшейся воронки, становясь единым гимном Безумию. Пока одни вкушали дары тёмных богов, а другие, охваченные жадностью, уже рыскали в поисках новых жертв для подношения, на опушке поля бойни возникли новые, совсем иные персонажи. Именно в этот пиковый момент блаженного безумия, когда одни наслаждались болью преображения, а другие тащили к алтарю очередных обезумевших пленников, на всю эту кошмарную мистерию и наткнулись люди.

** * * *

Некоторое время до окончания бойни на опушке леса и начала жертвоприношений.  Я шёл позади отца, моя усиленная, тяжёлая двуручная палица, увенчанная массивным набалдашником из оленьего рога, уверенно лежала на плече, привычно оттягивая его. Кожанка под кольчугой мерно поскрипывала при каждом моём шагу, сливаясь с шелестом листьев. Рядом, абсолютно бесшумно, сливаясь с тенями и пятнами света, крался Баал. Мой побратим, серовато-коричневый волчара, крупнее любого земного взрослого сородича, но по здешним меркам ещё сущий младенец, пробирался рядом со мной; его глаза светились не животным, а почти человеческим интеллектом. Фамильяр. Кровный побратим. Моя первая и, пожалуй, единственная истинно-родственная связь в этом мрачном мире. Идя первым, на удивление мягко и осторожно ступая в своей добротной, видавшей виды ламеллярной броне, батя не уставал меня поражать. Казалось бы, он давно отошёл от ратных и прочих разбойных дел, погрузившись в хозяйственные заботы, но нет. Стоило только лешему заикнуться о надвигающей саранче из гоблинов, что обосновалась на окраине нашего леса, как отец буквально воспрял духом, сбросив с плеч разом лет этак двадцать спокойной жизни. Хотя, почему это «как будто»? После того как мы вырезали пару гоблинских патрулей и охотничьих партий, они с матушкой ощутили настоящий прилив сил, энергии и возврат всех своих былых характеристик на круги своя. Я им, конечно, об этом вслух не говорил, но думаю, они и сами по приятным, забытым ощущениям в мышцах всё прекрасно осознали. Теперь, когда моим родителям стала известна обратная, скользкая сторона медали тех сил, которыми их наградили их же «боги-заступники» — чтоб им пусто было, сволочам они поняли: им придётся до конца своих дней махать железом, убивать, калечить и пытать… Пока либо их не прикончат такие же «одарённые ублюдки», либо пока я не найду способ вырвать их души из сжимающих их скользких лап этих блядских божков. А пока что глаза Василя, холодные и внимательные, как у старого волка, выхватывали малейшее движение в чаще. Его широкие, привыкшие к труду ладони уверенно сжимали отполированное годами, кровью и потом древко его любимой двуручной секиры, испещрённое зарубками — немыми свидетельствами прошлых битв. Лезвие отдавало опасным холодком серебристо-матового цвета. Помню, когда в первый раз увидел через анализ описание батиной секиры, я чуть челюсть на пол не уронил от изумления. Где наш дед достал такое богатство — одним чертям известно, ведь за такую реликвию можно было выменять три таких деревеньки, как наша, с потрохами. Но нет. Эта красота явно переходила в нашем роду по наследству, от отца к сыну. Неудивительно, что Мартын был готов на многое пойти ради обладания таким сокровищем, перед которым любая известная сталь в этом мире — просто жалкое железо. Она и камень-то рубит будто масло, пусть и с небольшим усилием. А сейчас он был замыкающим, сменив Фильку, бдительно оберегая наш тыл. Его взгляд метался по сторонам, выискивая малейшую угрозу, в точности копируя поведение отца — старательный был пацан. Матушка же двигалась легко и тихо, словно тень, несмотря на все прожитые годы. Хотя, опять же, после того как она самолично изрубила вчерашний гоблинский патруль на мелкие кусочки, предварительно от души помучив ублюдков, шинкуя их гениталии заживо (а нехер было доедать детские косточки, да ещё и смаковать это!), её тело также «омолодилось», сбросив разом груз прожитых лет. Её кожанка была поношена временем, но зато удобна, надёжна и привычна, как вторая кожа. Лёгкий самострел с уже натянутой тетивой был наготове: болт с тупым наконечником для зверя сменился на острый, бронебойный, сулящий верную смерть. Её глаза, такие же цепкие и зоркие, как у мужа и сына, выискивали впереди добычу и малейшую опасность. Замыкали наше невесёлое шествие братья. Филимон, старший из нас, ловкий и гибкий, как горный кот, вооружённый отличным охотничьим луком из композитных материалов — сплава старого дуба, жил и рогов местных демонических оленей — и длинным акинаком. На его широком поясе аккуратно висели с десяток метательных ножей в простроченных ножнах. Он был одет просто: безрукавка и поношенная, но крепкая кольчуга, надетые поверх. Мартын, младший, более крепкий и широкий в кости, в стёганом поддоспешнике и такой же добротной кольчуге, покрепче сжимал в руках укороченную, но оттого не менее смертоносную алебарду. К его поясу были на совесть пристёгнуты три метательных топорика, а также свёрнутая ловчая сеть — на всякий случай. Сначала мы шли по следу подстреленного гоблинами лося — хотели найти и разделать добычу на вкусный ужин, которую упустили эти твари. Но после того, как мы вырезали несколько их охотничьих команд, нам не повезло куда больше: мы наткнулись на след куда более страшного зверя. Следы грубых, тяжёлых сапог, перемешанные с пятнами запёкшейся крови и тлетворным, немного тошнотворным запахом порчи. И этот след вёл прямиком к лагерю гоблинов, куда нас изначально и послал леший. И вот мы вышли на самый край лощины, откуда на нас, словно тараканы, выскочили несколько ошалевших гоблинов, которых мы тут же, не сговариваясь, положили без лишних слов. И то, что предстало нашим глазам, заставило кровь стынуть в жилах. Впереди лежало настоящее кровавое поле, сплошь усеянное обезображенными, изуродованными телами гоблинов. А в центре всей бойни, на холме, клубилась пульсирующая воронка чистейшей тьмы, рядом с которой стоял оплывший, покрытый чёрной слизью алтарь. И вокруг — пять чудовищ, настоящих порождений Тьмы, празднующих свою кровавую победу. Некогда люди, а ныне — отвратительные мутанты, исковерканные волей тёмных богов. И ещё восемь таких же ублюдков, ещё не до конца преображённых, видимо, успевших поучаствовать в ритуале лишь краем, бродили по лагерю, обыскивая палатки, выискивая добычу, волоча новых пленников или просто добивая уцелевших гоблинов, глумясь над их трупами. И тогда меня накрыла ярость. Холодная, всепоглощающая, абсолютная. Она поднялась откуда-то из самых глубин, из самого нутра, и поглотила всё моё сознание, все мысли. В голове забилась, застучала только одна мысль, особенно когда я увидел, что хаоситы тащат к алтарю пленных людей. Желание спасти тех, кого собрались принести в жертву, — группу несчастных в потрёпанных торговых одеждах, уже связанных и брошенных в грязь у подножия камня. Я встретился взглядом с отцом. Слов не потребовалось. Тактика родилась сама собой — бить поодиночке, тихо, пока главные силы этих уродов заняты своим кровавым ритуалом и не обращают внимания на периметр. Благо, туман с болот никуда не делся и так удачно скрывал наши манёвры, сгущаясь и поглощая лощину, будто живой, пожирая останки лагеря и всё вокруг. Филимон в ту же секунду стал безмолвной тенью. Он буквально растворился в кустах, слился с серой мглой. Его метательные ножи с тихим, едва слышным свистом рассекали влажный воздух. Один из воинов, с только что прорезавшимся отвратительным третьим глазом посреди лба, вдруг замер, потом беззвучно рухнул на колени, захлебнувшись собственной кровью, с рукоятями ножей, торчащими из щелей между шлемом и наплечником. Второй мутант, с кожей, уже покрывавшейся хитиновым панцирем, обернулся на подозрительный шорох и получил метательный топорик Мартына прямиком в незащищённое горло. Он грохнулся на землю, судорожно и безуспешно хватая ртом воздух. Ещё одного, особо рьяного, прибил я сам, попросту расплющив его сранную башку своей палицей в лепёшку. А тех двоих, что тащили пленников, отец просто мгновенно перерубил двумя сокрушительными взмахами своей секиры на четыре аккуратные половинки, не задев каким-то невероятным чудом охуевших от произошедшего и потому обосравшихся от страха пленников. Ещё двое мутантов были убиты прежде, чем их затуманенное сознание успело понять, что они атакованы. Тихие, молниеносные удары из самой гущи теней — привычная работа для профессиональных убийц и… для моей матушки. То, как Ольха филигранно проскользнула к этим двум болванам, всадив бронебойный болт прямо в горло одному и добив его парой метких ножей в подмышки и колени для верности упокоения, а второго попросту вскрыла акинаком Фильки, — всё это заставило меня вновь убедиться, что мои родичи были далеко не простыми были наёмниками, доживающими свой век в глухой деревушке. Один её взмах — и боковые ремни кирасы лопнули, словно гнилые нитки, второй — и брюхо твари было распорото от бока к противоположному плечу по самому обратному ходу клинка. Да, и акинак они явно не зря подарили старшему из нас — вещь оказалась что надо. Явно был, как и батин топор – с сюрпризом. Но вот ритуал на холме стал стихать. Дары были розданы, и теперь требовались новые, свежие жертвы. Явный жрец неведомых сил, чьё тело теперь тоже претерпело чудовищные изменения — его доспехи срослись с кожей в единый хитиновый панцирь, а из-под шлема струилось уже не дымное сияние, а самые настоящие, шевелящиеся щупальца, — почуял нас. Его взгляд, полный не только безумной мощи, но и интеллекта, уже давно вышедшего за грань человеческого, упал на кусты, где скрывался Филимон. Он увидел не просто добычу. Он увидел новых, совершенных жертв. Чистых. Идеально подходящих для осквернения служителями иных, враждебных богов. — Приведите их ко мне! Живыми! Их души будут сладчайшим нектаром для моих Владык! — его голос гремел, не просто звуча, а физически сотрясая воздух, и от его слов земля под ногами будто содрогнулась. Четверо оставшихся мутантов-мародёров ринулись к нам. Василь встретил первого в полной боевой готовности: его секира с разворота со зверским скрежетом срезала алебарду противника и впилась тому в ключицу, выйдя лезвием наружу чуть ниже лопатки. Хруст костей и разрываемого металла прозвучал оглушительно. Ольха выпустила очередной болт, который отрикошетил от кирасы второго, но заставил того отшатнуться и потерять равновесие. Филимон и Мартын тут же метнули последние снаряды, добив его и ранив третьего в ногу. И тогда Жрец поднял руку. Не для физического удара, а для ментального захвата. Его щупальца затрепетали в такт незримой энергии. — Преклонитесь перед истинным сыном праха! Обретите истинную силу в служении Великому Хаосу! — ментальный крюк, обжигающий, неумолимый и липкий, вонзился в самое моё сознание, пытаясь вывернуть его наизнанку. В один миг мир поплыл. Голова раскалывалась от невыносимой, чужеродной боли. Перед глазами проплыли кошмарные видения — бесконечные вращающиеся круги ада, лики демонических божеств, от одного взгляда на которые можно сойти с ума. Но из самых глубин моего существа, из тех потаённых мест, где сосуществовала моя связь с Системой и где теперь обрело силу древнее наследие Þiwaz Waldanaz, забытого бога-воителя, патриарха всех нелюдей, поднялась встречная волна — леденящая, праведная ярость, подпитываемая холодным, нечеловеческим спокойствием от «Разума игрока». Ярость была не менее древней, дикой и всепоглощающей как у хаоситов. Ментальный поводок Жреца наткнулся не на страх смертного, а на несокрушимую скалу первобытной воли, умноженную на безжалостную мощь человеческого гения. Он лопнул с оглушительным, беззвучным для внешнего уха хлопком рвущейся ткани реальности, отбросив самого Жреца назад. Но откат от разорванной ментальной связи был ужасен. Отдача от волны хаотической энергии, отброшенная моим щитом, ударила по всем окружающим, но больше всего пришлась по своим. Василь, только что вырвавший свой топор из рассечённого тела врага; Ольха, перезаряжавшая самострел; Филимон и Мартын, готовившиеся к рукопашной схватке, — все они, синхронно ахнув, словно получили в грудь удар кузнечного молота, рухнули на землю без чувств. И это стало той самой последней каплей. То, что ещё сдерживало во мне остатки человечности, окончательно прорвалось. Я не закричал. Я неистово, из самой глотки, зарычал. Низко, по-звериному, так, что с далёких сосен осыпалась хвоя, а земля под ногами затряслась. Мой налитый кровью и безумием взгляд, полный уже не ярости, а чистой, животной жажды уничтожения, встретился с горящим взглядом Баала — и в тот же миг наши воли сплелись воедино. Плоть откликнулась на древний, первобытный зов. Раздался оглушительный костяной хруст — наши собственные кости соединялись и ломались, перестраиваясь и подчиняясь новому, чудовищному замыслу. Кольчуга на моей груди лопнула, стальные звенья разлетелись в стороны, словно брызги. Кожаная броня разом порвалась по всем швам, а я вымахал до трёх метров в высоту. Моё лицо вытянулось в оскаленную волчью морду, полную длинных, кинжальных клыков, с которых на землю капала едкая слюна, шипящая на камнях. Руки превратились в мощные лапы-ручища с кривыми когтями, способными вспороть сталь, как гнилую ткань. Всё тело покрылось густой, колючей шерстью цвета пепла и крови, испещрённой светящимися ритуальными символами древнего Павшего бога. Из моей новой, страшной глотки вырвался рёв, от которого задрожала земля и затрепетала даже сама кромка хаотической воронки. Оборотень. Чудовищная смесь ужасного волка, воплощение мести и ярости древнего бога, и человек, чей разум лишь придавал хищнику неумолимую целеустремлённость, — обрушился на оставшихся хаоситов. Но было уже поздно. Зверь уже был среди них. Моя палица, теперь казавшаяся игрушечной дубинкой в моей огромной лапе, просвистела в воздухе со свистом, рассекающим саму материю. Первый раненный воин, тот самый со щупальцами вместо руки, просто размазался по земле, превратившись в одно сплошное кровавое месиво из костей, металла и плоти. Второго, с ядовитым хвостом скорпиона, я схватил за этот самый хвост, с нечеловеческой силой вырвав его с корнем, а его тело рванул на себя, легко сломав пополам, и отшвырнул в ближайшее дерево. Тело мутанта ударилось о ствол с такой силой, что раздался оглушительный хруст ломающегося позвоночника. Неожиданно появился третий воин, с раздвоенной челюстью, который попытался нанести удар — но мои волчьи когти прошлись по его броне, оставив четыре глубокие борозды, и вырвали вместе с куском доспеха все внутренности, которые я швырнул ему же в лицо. Это была не битва. Это была божественная кара. Слепая, яростная, безжалостная, беспощадная. За несколько секунд от горстки мародёров не осталось ничего, что хотя бы отдалённо напоминало бы о живом существе. Только кровавые пятна, обрывки плоти и щепки от доспехов. И вот я остался с глазу на глаз с их жрецом. Чудовище против чудовища. Хаос, вывернутый наизнанку, против Первобытной Ярости, что могла поспорить по древности с богами. С оглушительным грохотом, который эхом прокатился по всему лесу, я обрушил свою палицу на осквернённый алтарь Nergaðaz (Нергатаза). Камень раскололся пополам, и из глубокой трещины вырвался протяжный стон — то ли отчаяния, то ли боли, то ли странного облегчения. Клубящаяся воронка тьмы с шипением, словно раскалённый металл в воде, начала рассеиваться, теряя свою форму. Жрец впервые отшатнулся. В его глазах, вернее, в тех кровавых точках, что им соответствовали, мелькнуло не безумный расчёт, а самый настоящий, животный, примитивный страх перед чем-то, что не подчинялось его логике, его богам, его гнилой магии. Он попытался что-то выкрикнуть, создать заслон из своей прогнившей энергии, призвать на помощь только что полученные дары, но было поздно. Я сделал тяжёлый шаг к обессилевшему монстру. Жрец, подавленный мощью, которую не смог постичь его ущербный разум, потерявший подпитку от своих далёких покровителей, попятился, споткнулся о распоротое тело своего же воина и грузно рухнул на колени перед осквернённым алтарём. Он что-то бессвязно бормотал, его щупальца беспомощно шевелились в воздухе, пытаясь и уже не в силах вывести новые защитные сигилы. Но Я, Михей-зверь, уже навис над ним. Моё горячее, звериное дыхание, пахнущее смертью, обдало хаосита смрадным жаром. Огромная лапа с лёгкостью разорвала доспехи на его груди, словно ветхую ткань, и погрузилась внутрь, в податливую плоть. Крика не последовало — лишь влажный, чавкающий звук рвущихся мышц, жил и хрящей да свистящий хрип. Лапа вышла наружу, сжимая в стальных когтях ещё трепещущее, чёрное от скверны, мерзко пульсирующее сердце. Не отводя своего волчьего взгляда от затуманившихся глаз жреца, я поднёс его дымящееся сердце к своей пасти и сжал челюсти с удовлетворяющим хрустом. Тёплая, желчная, отвратительная на вкус плоть заполнила мой рот. Сила — чужая, грязная, извращённая — хлынула внутрь, прожигая жилы, пытаясь подчинить, сломать, обратить. Вместе с ней хлынули и обрывки знаний, шёпот проклятых молитв, отголоски чужого, липкого безумия. Но всё было тщетно. Мощь Системы и благословение Павшего надёжно перекрыли путь любой скверне, нивелируя все ментальные сети и якоря Хаоса, отфильтровывая и оставляя лишь голые, полезные знания и чистую, сырую по своей первозданности мощь. И в моём сознании, поверх затихающего шёпота поверженного жреца, прозвучали идеально чёткие, металлические голоса Системы —моей «личной архитектуры мироздания»: Достижение получено. Внимание: Системой обнаружена аномалия. Сработала скрытая синергия с навыками «ОЯШ», «Юный Маугли», «Свой среди уродов, чужой среди людей». Производится принудительное объединение умений и достижений. Поздравляем! Получен новый уникальный навык — «Огр-людоед, любящий сын хоббита и карлицы!». Как так вышло, кто именно подсуетился в вашей родословной — науке до настоящего времени неизвестно. Каким образом в семье простых, миролюбивых домоседов и садовников родился жуткий огр, способный одной рукой плющить булыжники в щебень или сожрать целого быка на обед, остаётся загадкой. Однако чуткое внимание к любимому сыну-чудовищу, безграничная забота родителей и та искренняя доброта, которая окружала вас с детства, а также милые соседи, которые прониклись умилением к малютке-огру, позволили ему вырасти, будучи полностью лишённым врождённых позывов к убийству и насилию. Лишь однажды, когда злые, мерзззские людишки пришли требовать отдать всё продовольствие, убив ваших родителей и соседей, в вас проснулась забытая, дремавшая до поры ярость. Все обидчики были жестоко и творчески уничтожены, а их жалкая деревенька — стёрта с лица земли вашими руками. Но даже пожирая вкусные, хрустящие косточки обидчиков и их несносных отпрысков, вы не переставали горько плакать над крохотным, бездыханным тельцем вашей матушки, которую вы вместе с убитым отцом бережно и торжественно похоронили в одной общей могиле. Ваша сила отныне будет соразмерна уровню вашей агрессии и чистой, неподдельной ненависти. Чем сильнее вас сжигает изнутри жгучая ненависть к вашим недругам, тем более красивые, высокие и артериальные фонтаны крови получаются из них после ваших ударов. Как только кровь персонажа закипит от напряжения, утолить её жажду можно будет только смертью врагов. Ваша физическая мощь растёт на ± 500%. Действие эффекта напрямую зависит от уровня испытываемых негативных эмоций. Навык получен: «Кровавый Ликантроп, Волчонок». Открыто умение «Формы Зверей». Внимание: Системой обнаружена вторая аномалия. Сработала скрытая синергия с навыками: «Обладатель Системы», «Кровь от Крови, Всеслава». У навыка персонажа убрана принудительная реакция на лунные циклы и внешние раздражители. Использовать навык можно в любое время по желанию, но не чаще одного раза в сутки. Базовая длительность превращения — 300 секунд. Условие для активации — полное ментальное единение с фамильяром, духом-проводником или призванным монстром. Отныне вы внушаете Природный Ужас существам, наделённым разумом. Светлые и псевдосветлые силы будут относиться к вам с крайней, оправданной насторожённостью. Некоторые особенности звериного облика: Значительно увеличенный запас сил и объём здоровья;Основная атака в ближнем бою — раздирающие удары когтями;Повышенная скорость передвижения: вы начинаете бегать со скоростью скаковой лошади;Устойчивость к оглушению от удара щитом или тяжёлым ударно-дробящим оружием. Главный недостаток облика: отсутствие пассивной регенерации здоровья. Восполнить его можно только одним способом — пожирая трупы или части тел любых существ. Также поедание тел умерших врагов продлевает действие «Формы Зверя». Каждый поглощённый труп добавляет к оставшемуся времени действия навыка +30 секунд. Каждый съеденный труп позволяет поглотить случайные обрывки воспоминаний жертвы. И только от вашей воли и силы разума зависит, сможете ли вы извлечь из этого кровавого пира что-то полезное. Внимание: Системой обнаружена третья аномалия. Сработала скрытая синергия с навыками: «Обучаемость», «Любознательность». Шанс на изучение обычного навыка жертвы — 5%;Шанс на изучение редкого навыка — 1%;Шанс на изучение реликтового навыка — 0,01%. Достижение получено: «Верный служитель Þiwaz Waldanaz». Приобретён иммунитет (слабый) к магии Хаоса.Приобретён титул: Ересиарх Павших Богов. Будучи служителем спящего бога, вы смогли одолеть живых слуг Хаоса. Вы получаете +10% к успешности срабатывания навыка «Обучаемость», +10% к мастерству всех ремесленных навыков. Все еретические секты и прочие маргинальные религии будут видеть в вас потенциального союзника и друга. Умение "Регенерация" усилено. Добавлено новое умение "Поглощение". Теперь персонаж подсознательно считает, что другие существа готовят «еду» гораздо лучше него. А «едой» может быть абсолютно всё и вся. Шанс поглотить случайный навык или умение цели при поедании — 0,1%.Ваши боевые навыки получают +10% к эффективности.Снижение получаемого стресса от попадания под действие проклятий — 5%. Успех срабатывания навыка: Поглощение. Поглощён магический навык: "Астральный Щит (пассивный)" (уровень 3). Предупреждение: В случае бесконтрольного, систематического поглощения представителей определённой разумной расы или вида, вами может быть получена перманентная метка "Каннибал". Последствия получения метки могут быть необратимы и крайне неприятны. Пожалуйста, питайтесь сбалансированно. С уважением, Администрация.

** * ** *

Звериная ярость постепенно иссякала, медленно уступая место всепоглощающему чувству истощения и пронизывающей до костей боли. Зверь внутри, насытившись местью, наконец свернувшись клубком в самой глубине сознания, уснул, позволив человеческой оболочке вернуть себе контроль. Мощное тело оборотня разом истончилось и схлопнулось, форма начала таять, как дым, уступая место человеческому облику. На окровавленную, испещрённую глубокими следами когтей и тёмными пятнами крови земли рухнул измождённый парень, погружённый в беспамятство. Его тело пылало болью от бесчисленных переломов — костей, что сами ломались и вставали на место после завершившегося чудовищного превращения. Его разум тонул в мареве из чужих воспоминаний, кровавых образов убитого и полученной, ещё неосвоенной силы, которая жгла его изнутри. Сила окончательно отступила от него, оставив лишь пустоту и свинцовую тяжесть в конечностях. Сознание окончательно поплыло, уплывая в тёмные, неспокойные воды забытья. Последнее, что он успел увидеть вдалеке перед тем, как окончательно погрузиться во тьму, был высокий, силуэт, возникший прямо из ствола древней многовековой сосны, словно дух самого леса. Это был Хозяин Леса. Леший. Хранитель и неумолимый судья этого леса. Его фигура была поросшая седым мхом и лишайником, а вместо волос из головы тянулись настоящие древесные ветви, покрытые хвоей. Его глаза были подобны двум тёмным, бездонным дуплам, в которых таилась мудрость веков. Он с самого начала молча и неподвижно наблюдал за всем происходящем в этой опустошённой лощине, за усыпанным смертью и болью полем битвы, а в его взгляде читалось не осуждение, а понимание и вечная печаль. Затем, по его беззвучной команде, ветви окружающих деревьев, подобно живым, послушным змеям, устремились вперёд - вокруг парня они склонились, образовав нечто вроде живых и бережных рук. Они мягко, почти с материнской заботой подхватили бесчувственные тела Михея, его семьи и выживших торговцев во главе с Асторисом. Лесная тропа сама расступилась перед ними, уступая дорогу. И древний дух, неся своих подопечных и бесценного гостя, бесшумно двинулся прочь от места окончившейся кровавой бойни, к самой опушке, туда, где начинались возделанные поля и дымились трубы человеческой деревни. А лес тем временем уже скрывал следы прошедшей битвы, выпуская из земли новые, ярко-зелёные побеги, которые мгновенно прорастали вверх, закрывая собой все раны земли, все прошлепины от когтей, оружия, огня и магии. Трава густым ковром заполнила все выжженные колдовским огнём пустыри, а жалкие остатки лагеря поглотило внезапно вышедшее из своих берегов болото — тёмная, «живая» вода сомкнулась над пеплом и костьми, чтобы вскоре, насытившись, убраться обратно, не оставив и намёка на произошедшее. Воздух, ещё недавно пропитанный смрадом крови, кишок, дерьма и порчи, теперь звенел чистой тишиной, нарушаемой лишь шелестом листьев и довольным урчанием земли, принимающей свою дань. Даже вороны, слетевшиеся было на пир, молча растаяли в сумраке ветвей — лес не позволил им коснуться ни единой крупицы проклятой плоти. Лес всегда скрывал своих. Ибо таков был его древний, неумолимый закон, куда более стойкий, чем любая человеческая память или сталь. Лес помнил всё, но ничего не прощал и ничего не оставлял на виду. Он был и могильщиком, и целителем, и немым свидетелем — и в его вечной тишине уже зрела та сила, что когда-нибудь придёт на смену нынешним богам. Когда-нибудь, но сейчас и не завтра.