Глава 5 Личные слабости

Любопытство — одно из проявлений женской храбрости.

Виктор Гюго, «Девяносто третий год»

Ему было очень приятно. Спокойно, уютно и как-то даже странно хорошо. Голова лежала на чем-то теплом и мягком, волосы трепал нежный ветерок, и ускользающий сон про омывающий со всех сторон океан был таким ярким, прекрасным и легким, что ему, Тому Марволо Реддлу, хотелось беззаботно улыбнуться. — Вижу, тебе уже лучше, — тихо отметили откуда-то сверху, и все мирное по пробуждению развеялось золой, едва он вспомнил и понял. — Нет, я не собираюсь тебя атаковать, а всего лишь лечу. Теплая рука перехватила его за запястье, мешая потянуться за палочкой. Потянуться машинально, в голове было слишком пусто и ясно, чтобы всерьез нарушать этот покой. Пусть девчонка говорит, если хватило глупости помогать ему сейчас… Позже он отплатит ей сполна за каждую секунду ее наглости. — Не стоит. Если бы я реально хотела причинить тебе вред, то просто сварила бы твои мозги в кашу, поверь, я это умею, для подобного и знаний особенных не нужно, не то что восстановить ментальную целостность. Я выбрала океан, ориентируясь на то единственное воспоминание, которое просмотрела, это — очень хороший образ. — Единственное? — бесцветно уточнил Том, слишком обескураженный последними словами. Привыкнув многие проблемы решать легилименцией, часто копаясь в чужом сознании по делу, подозрению или вовсе прихоти, Реддлу было чудно услышать, что кто-то смел рассуждать о его собственном разуме столь пренебрежительно. Однако разозлиться не получалось. Даже открывать глаза не хотелось. Он одурманен какой-то неизвестной магией? — Конечно. Я уважаю чужие границы, но ты сам вынудил меня на эту ответную меру. Неожиданно пришло осознание, что волосы его трогает далеко не ветер. Эта… грязнокровка массировала его голову точечными касаниями, скользя пальцами в волосах. Именно это мешает ему впасть в неистовство и использовать на ней Непростительные? — Может быть, ты прекратишь размышлять, сколько Круциатусов ко мне применить, и внимательно выслушаешь? — невозмутимо предложила Коллинз. — Ты все еще в моей голове? — медленно, с трудом ворочая языком, спросил Реддл. Вспышка гнева из-за ее рук в его волосах исчезла так же быстро, как возникла. Слишком хорошо. Как-то совершенно по-другому, но тождественно оргазму. Реддлу казалось, что отдаленно он все еще слышит шум прибоя и чувствует освежающие брызги разбивающихся о камни волн. — Нет, все написано у тебя на лице. Ты импульсивен и вспыльчив, хотя большую часть времени прекрасно контролируешь себя и показываешь окружающим то, что они хотят видеть. Не надо так хмуриться. Твоя назойливость позволила мне эти выводы. — Назойливость? Как же чертовски раздражает уже в который раз что-то у нее переспрашивать… Наверное, раздражает. Раздражало бы в привычных условиях. Сейчас же, пока ее пальцы в его волосах, он просто не понимает, зачем она это делает. Зачем помогает, когда любой на ее месте довел бы дело до конца, или, в крайнем случае, вывернул бы все в свою пользу, например, подставил бы его и раздул такую историю перед администрацией школы, что Дамблдор, этот мерзкий магглолюб, сделал бы все, чтобы добиться его исключения. Банальная логика и предыдущие наблюдения за Коллинз уверяли, что она на это способна. Способна устроить спектакль и правильно разыграть все, что проиграл он, сильно недооценив ее. И эта точная последовательность в ее действиях, хладнокровный расчет, уверенность, с которой она выдержала все его попытки вторгнуться в ее разум… Том практически не сомневался, что Алиса Коллинз способна на убийство. — Не знаю, как еще это назвать, — невозмутимо начала Алиса. — В библиотеке мы вроде бы все прояснили. Я учла твое пожелание и весьма прозрачно указала на варианты дальнейшего развития событий. За прошедшие недели я следовала этому уговору, и вроде бы тебе должно было быть ясно, что мне неинтересны твои дела, и я никому ни словом не обмолвилась о той стычке с гриффиндорцами, тема исчерпана, но… На первых же Древних Рунах ты использовал десяток заклинаний, проверяя меня на артефакты и маскировочные чары. Кстати, зачем? Потом наложил «империо» на Хоггарт, чтобы она подлила мне Веритасерум за ужином. В библиотеке твои друзья смотрели список моего чтения. Несколько недель ты активно использовал легилименцию на наших сокурсниках и действовал настолько… Теперь, пожалуйста, сделай глубокий вздох, когда я нажму на точки за ушами. Раз, два, три, — Том, внимательно слушавший каждое слово, глубоко вздохнул, сейчас не чувствуя от девчонки никакой опасности или агрессии, если не считать за них легкую утомленность и досаду. Как будто ей надоело с ним возиться, но приходится. Как будто он для нее настолько скучен и предсказуем, что драить котел интереснее! Но… слушая этот перечень его преследования, где она ни разу не ошиблась… Это и правда выглядело назойливо. Если не сказать хуже. Если не назвать это… одержимостью? Реддл фыркнул про себя, отрицая последний вывод. Не мог он зациклиться на какой-то магглорожденной. Не мог и все. В целях его жизни значилось нечто гораздо более интересное, и в сравнении с ними тайны какой-то пусть и неглупой девчонки, прямо сейчас бросающей ему вызов своей наглой нотацией, ничего не стоили. — Так вот, о чем я… — пальцы двинулись от ушей обратно к затылку приятными до дрожи в ступнях нажатиями, и Реддл, против воли, застонал, чуть выгибаясь. — О, это хорошая реакция, значит, все правильно. Ты искал информацию обо мне в головах наших сокурсников по-дилетантски, потертости в их памяти заметны, как кривой шов на рукаве. А сегодня ты науськал на меня змею, чтобы посмотреть, как я выйду из этой ситуации. За этот месяц твои выходки настолько мне надоели, что я даже не стала устраивать концерта и срывать урок, хотя, конечно же, могла бы. Еще один глубокий вздох и медленный выдох на раз, два, три! Реддл последовал инструкции, Коллинз резко надавила всеми пальцами на макушку, и внутри голову словно осветило солнце. Зародившийся в голове живительный импульс моментально охватил все тело, Тома чуть встряхнуло, и в тот же миг глаза сами собой открылись. Никогда прежде он не ощущал подобного… единения с самим собой, не чувствовал самого себя так глубоко и целостно. — Прекрасно, — удовлетворенно признала Коллинз, помогая ему полусесть. — Голова не кружится, черных точек перед глазами не видишь? — Нет, — сухо ответил Реддл, понимая, что все это время его голова лежала у нее на коленях. — В общем, — поднялась на ноги когтевранка. — Я говорила тебе, что отвечу на нападение. Повторюсь, у меня нет интереса к твоим делам, поэтому, я предлагаю тебе закрыть эту «партию» и оставить меня в покое. Предыдущие шесть лет у нас ведь получалось не пересекаться? — Я не понимаю, — нехотя сказал Том, зная, что ему понадобится как минимум весь предстоящий вечер, чтобы точно осознать и обдумать все, что сотворила с ним Коллинз. — Чего? — девушка кивнула в сторону теплиц, намекая, что урок вот-вот закончится, и им пора отрапортовать Бранвуду о результатах псевдопоисков змей. «Решительно ничего», — огрызнулся про себя Реддл, не желая прислушиваться к собственным ощущениям, настойчиво сообщающим, что это «лечение» Коллинз закончилось неприятно быстро. — Как ты это сделала? Я не встречал упоминаний ничего из того, что ты показала, в книгах о легилименции. Тебе не понадобилась палочка, ты снесла мои щиты с такой скоростью, что я едва смог это понять, а потом… Глядя, как в глазах напротив загорается все больше вопросов, Верене подавила очередной тяжелый вздох. — Я — урожденный легилимент. Влезать в чужую голову я научилась раньше, чем ходить и говорить. До пяти я даже не считала нужным разговаривать, пока матушка не вдарилась в истерику из боязни, что я немая, — Верене горько усмехнулась непрошенному воспоминанию из детства. — Тогда… — Реддлу явно все еще было тяжело сконцентрироваться и осознать произошедшее. — Отдохни, — посоветовала ему Верене, направляясь прочь из леса. — Я пыталась действовать мягко, но твое сопротивление было очень и очень достойным, ты даже добился одного блика. — Блика? — поравнялся с ней Реддл. — Так называется краткое мгновение перехвата контроля. Воспоминание мигнуло, — пояснила Трельяр. — Ты сказала, что пыталась действовать мягко… — протянул Том. — Это было мягко? — В противном случае, ты очнулся бы слабоумным и вместо разговора пускал слюни. — Звучит как практическое знание, — прищурился Реддл. — Ты уже с кем-то такое делала? — Все возможно, — хмыкнула Рене. — Так мы договорились? — Узнаешь позже, — холодно ответил Том, прежде чем его лицо преобразилось, являя миру со всех сторон положительного старосту школы, готового заверить профессора Бранвуда, что змей в его теплицах больше нет. По крайней мере, змей в их привычном виде и понимании.

***

«Мама, я думаю, ты права, и луковый суп лучше варить по рецепту тетушки Верити, уверена, у нас еще остался тот душистый горошек от мистера Падура! Погода в Хогвартсе радует, все еще легкие мантии и нет необходимости в перчатках и шарфах, но утренние густые туманы дико раздражают, как и сквозняки. Завтра утром схожу прогуляться в Хогсмид, не бойся, это безопасно! Ты писала про рождественские каникулы… Думаю, я хочу остаться в Хогвартсе, все-таки, это мой последний год в замке, к тому же, здесь будет тихо, все разъедутся на праздники, так что у меня будет возможность и отдохнуть, и подготовиться к экзаменам». Перечитав письмо для Фастьена, Верене на всякий случай запечатала его сургучом и заклятьем. Конечно, вряд ли кто-то мог вычитать настоящую суть послания, но рисковать лишний раз Трельяр не хотела. Совы, в конце концов, не драконы, их перехватить много ума не надо, хватит и одного меткого Петрификуса. Мало ли, какие инструкции у английских авроров или преподавателей Хогвартса, пока в Европе бушует Гриндевальд. Выборочные проверки любых писем в целях обнаружения шпионов казались Трельяр вполне здравым ходом, а Фастьен и вовсе подозревал, что темный волшебник не мог не оставить соглядатая неподалеку от Дамблдора, которого, как Рене абсолютно точно знала еще от матери, сильно опасался. Откинувшись на стул в совершенно пустынной в вечер теплой сентябрьской пятницы библиотеке, Рене бездумно задрала голову к потолку, впервые замечая, что он расписан детализированными изображениями основателей. Палочки всех четверых, будто стрелки компаса со всех сторон света, указывали на центр, разглядеть который мешал высокий шкаф с литературой по чарам. Повертев головой, разминая шею, Верене тихо поднялась со своего места и скользнула за шкаф, снова задирая голову. Палочки указывали на изображение свитка, испещренного какими-то странными символами. На самих палочках основателей тоже растекалась вязь из схожих знаков. Внимательно всматриваясь в каждую черту, Трельяр не смогла припомнить ничего хотя бы отдаленно похожего на эти черточки и завитушки. Древний язык? Первозданные руны кельтов? Зашифрованный нумерологический расчет, или какое-то важное послание? В одном Рене уверилась сразу: это не простой узор-украшение. Некоторые знаки повторялись, один встречался и на палочках, и на свитке. Лев на мантии Годрика Гриффиндора с окровавленной пастью поднимал лапы, будто готовился к броску. Зеленая змея обвивала руку Салазара Слизерина, из открытой пасти торчал раздвоенный язык. Барсук Пенелопы Пуффендуй у ног волшебницы обнажал клыки. Орел Кандиды Когтевран, словно слетевший с руки хозяйки, находился ближе всех к свитку, пикируя на него. «Хорошо. Четыре сильнейших волшебника своего времени изображены на потолке библиотеки в школе, созданной ими же. Палочки, звери, выражения лиц… Сила. Готовность ударить. Можно отнести это к тому, что знание — сила, и тогда понятно, почему именно в библиотеке. Без знаний любой волшебник бесполезен». Рене снова встряхнула головой и посмотрела на потолок, стараясь охватить всю картину разом. «Пуффендуй. Барсук у ног, клыки наружу, но что на его лапах… земля? Под крыльями орла Когтеврана явно ветер… воздух. Огонь в глазах льва Гриффиндора. Вода на чешуе змеи Слизерина. Четыре стороны света, четыре стихии, четыре направления…» Отступив обратно к столу, Рене, обмакнув перо в чернильницу, быстро застрочила по чистому пергаменту, перенося на него все знаки, что увидела на потолке. — Мисс Коллинз, библиотека закрывается через десять минут! — оповестила ее мисс Вудсток из-за конторки. — Я почти закончила, — машинально отозвалась Рене, старательно зарисовывая направления палочек и описывая детали картины. Интуиция волшебницы буквально вопила, что это нечто важное, нечто, что нельзя упустить, то, что словно все это время ждало именно ее. Закончив до того, как мисс Вудсток сделала бы ей замечание, Верене попросила занести в ее формуляр «Историю Хогвартса». Если такой выбор и удивил библиотекаршу, она ничего не сказала, выдав Трельяр потрепанный увесистый том. Обернувшись и взглянув на потолок еще раз, от порога, девушка удивленно моргнула. Он был абсолютно чист и бел, не считая лепнины с оттиском герба Хогвартса. «Так-так. Значит, есть определенные условия, при котором это изображение показывается обывателям, наверняка принцип исчезающей картины, или же магического тайника… А, может, дело в конкретных временных рамках, каждую пятницу, каждые три часа, пять минут раз в месяц… Любопытно.» В совятне, отправив письмо Фастьену со школьной сипухой и рассчитывая на ответную записку уже к завтраку, Верене поняла, что до сих пор и словом не обмолвилась ему о назойливом интересе старосты школы. Более того, едва осознав это, девушка сразу же подумала, что не станет рассказывать и завтра, при личной встрече. Пока она справляется сама, и им не грозит срочный побег из страны, не стоит беспокоить Фастьена по чем зря, даже если ей пришлось раскрыться перед кем-то в качестве урожденного легилимента. В конце концов, Реддл не из болтливых, а контекст, в котором он об этом узнал, и вовсе отобьет у него охоту рассказать кому бы то ни было. И все же… Сунув руки в карманы мантии, Верене медленно побрела обратно в замок, обдумывая случившееся сегодня днем. Было так много вариантов выйти из ситуации, навязанной Реддлом, а она по дурацкой семейной традиции сделала ставку на самый рискованный. Фастьен точно схватился бы за голову. Во-первых, устроить концерт на уроке в духе, как она боится змеи, позволило бы ей сохранить от мистера старосты школы свою крайне глубокую осведомленность о легилименции. Во-вторых, оказавшись на опушке с Реддлом, можно было сделать вид, что она слабее и подкинуть ему десяток ненужных воспоминаний, чтобы он, в конце концов, успокоился, убедился, в чем он там собирался, и оставил ее в покое. Хорошие варианты. Правильные. Правда, первый выставил бы ее посмешищем, а второй безобидной слабачкой, и оба этих подозрения относительно себя Верене Трельяр на дух не переносила. К тому же, за сентябрь Реддл уже порядком надоел своей паранойей, не иначе как считал, что весь мир вертится вокруг него одного. «Помести тебя на небо, ты и Сириус своим светом подвинешь», — часто смеялась над ней Валери. Верене знала, что это слабость. Ее личная слабость, заключающаяся в неумении уступать даже самой себе, не то что кому-либо другому. Заключающаяся в неумении подыграть обстоятельствам, если игра должна строиться на попрании фамильной гордости, силы и чувства собственного достоинства. Фастьен много раз говорил, что с возрастом острые края этого неумения обретут плавность, когда успокоится природная жажда доказать и показать себя, свойственная юности. Отчасти Рене была согласна с поверенным, но также не исключала и другой причины. Натянув на себя личину Алисы Коллинз, словно старый поношенный халат, Верене не хотела срастаться с ним до конца, претворяя в жизнь поведение настоящей зашуганной англичанки. За внешностью следуют привычки, за привычками растут слабости, за слабостями придут свойственные такому положению мысли, и Трельяр боялась, что однажды утром по-настоящему засомневается, где правда, а где притворство. «В конце концов, я должна казаться Алисой Коллинз, а не быть ей. Здесь все равно никто не знает о ней больше, чем сам хотел видеть». — Пусти, ты делаешь мне больно! — Замолчи и не смей меня позорить! Остановившись в коридоре, сама не заметив, как здесь оказалась, Верене посмотрела на едва приоткрытую дверь пустого класса, откуда доносились голоса. Мужской и женский, первый давящий и требующий, второй слабый и приглушенный, словно его обладательницу души… Рене распахнула дверь с палочкой в руке и застыла на пороге, анализируя представшую перед ней сцену. Высокий темноволосый парень, в котором Трельяр опознала своего сокурсника с Гриффиндора — дотошного зануду-старосту Бартемия Крауча, обхватил рукой шею хрупкой миловидной девушки, вжимая ее спиной в стену. Принять такое за любовные игры не пришло бы в голову даже профессору Бинсу. Трельяр приподняла бровь, крепче обхватив рукоять палочки. Открывшееся взгляду сильно напомнило о последней близкой встрече с родным братцем, а подобное всегда нервировало Рене, отдаваясь в висках тупой болью и желанием выплеснуть недовольство с помощью Темных Искусств. Да и жертва вроде бы очевидна…. — Пошла вон отсюда, Коллинз, — процедил Бартемий, не ослабив хватки на шее девушки. … и даже сама напрашивается. — Конечно, — кивнула Верене. — Сразу после тебя. — Коллинз… — Сам руку уберешь, или помочь? — Мне виднее, как разговаривать со своей невестой, идиотка. Или тебе по-другому объяснить? «Ну и положение у Алисы… Староста Гриффиндора даже не счел нужным остановиться, думая, что в этом нет необходимости, ведь Коллинз в его глазах — пустое место. Он не боится, что она позовет преподавателей или кому-то расскажет, потому что тогда его пешки-однокурсники превратят ее жизнь в ад. И он абсолютно уверен, что Коллинз не вступит в бой, оттого даже за палочкой не потянулся. Бедная девочка… Сколько же раз все они вытирали об тебя ноги…». — Импедимента, — небрежно накинув чары помех на Крауча, Рене закрыла за собой дверь, приняв решение. — Депульсо. Застывшего Крауча отшвырнуло в стену, и его жертва осела на пол, кашляя и обхватывая шею. На щеках блестели слезы. Вынув из рукава платок изящным движением, Рене грациозно протянула его девушке под стоны Бартемия. — Если ты не заметил, мы в Хогвартсе, а не на приеме у свахи, — флегматично отметила Трельяр, направляясь к Краучу вдоль ряда между парт. — О, ради Мерлина. Экспелиармус, — палочка гриффиндорца отлетела куда-то за спину Верене, когда она увернулась от нее, не став ловить. — Брезгую держать в руках то, чего касался такой ублюдок, как ты, Крауч. — Ты об этом пожалеешь, — зло прошипел он, кое-как поднимаясь на ноги. Девушка за спиной Рене продолжала сипеть и кашлять в тщетных попытках что-то сказать. — Это вряд ли, — мило улыбнулась Трельяр. — Силенцио! Пуллус! Крауч под немотным мгновенно обратился петухом, и Рене стукнула концом палочки по браслету, возвращая Ананте истинный облик. Гадюка, свиснув с руки, спустилась на пол и поползла к мельтешащему безмолвному петуху, следуя мысленному приказу хозяйки как следует погонять тварь. — Я, конечно, потом сотру ему память об этих куриных бегах, но пока можешь насладиться зрелищем, — опустилась Верене на корточки возле девушки, удивленно таращившейся на петуха, в панике носящегося по всему классу от змеи. — Надеюсь, ты не против, что он под «силенцио»? Я не люблю, когда шумно. Переведя шокированный взгляд на Рене, та приоткрыла рот и просипела: — С-спасибо. — Пожалуй, не за что, мне это даже в радость, — пожала плечами Верене, усмехнувшись, когда петух, вероятно, истошно вопя, взлетел на парту и прыгнул на следующую, спасаясь от броска змеи. — Медея Кэрроу, — кашлянула девушка, протягивая руку. Опустив глаза на нашивку ее школьной мантии, Трельяр закономерно обнаружила эмблему Слизерина, параллельно отметив про себя фамилию новой знакомой, как представляющую английскую магическую аристократию. «Чувствуется небольшое дежавю… Интересно, это судьба, случай или злой рок натыкаться на слизеринцев перед отбоем и браться за палочку?» — Красивое имя, сильное и с большой историей, — улыбнулась Трельяр, пожав прохладную ладонь Кэрроу. — Алиса Коллинз. — Ну а ты… соответствуешь своему, — просипела Медея. — Провалилась в нору и уже нашла Додо, — она криво усмехнулась, кивая в сторону хлопающего крыльями петуха, пытавшегося взлететь на шкаф, и снова раскашлялась. — Читаешь маггловские книги? — удивленно приподняла бровь Трельяр. — О, погоди, тебе трудно говорить, сейчас… Я не очень сильна в медицинских заклятьях, но, кажется, ты не можешь как следует вздохнуть, а, значит, разумно помочь дыхательным путям и дать тебе… заживляющее… — бросив рыться в своей сумке, Рене невербально использовала манящие, притягивая в руку маленький пузырек. — Анапнео! Вот, теперь сделай один глоток. Лучше? — Намного, — восхищенно признала Кэрроу. — Почти не болит… и дышится легче! — Думаю, с этого петушка на первый раз достаточно, — фыркнула Рене, мысленно отзывая Ананту. — Фините. Силенцио. Обливейт. Хмыкнув себе под нос, Верене в последний момент передумала стирать из памяти Крауча весь инцидент, вместо этого размыв четкие образы и перенеся случившееся в страшный сон Бартемия, где он не может дотянуться до палочки, превращается в петуха и бежит по темноте от огромной змеи. Поглаживая Ананту, Верене вскользь прошлась по воспоминаниям Крауча, чуть заострила внимание на конфликте, возникнувшем на сегодняшнем старостате, где гриффиндорец яро спорил с Томом Реддлом, внутренне кипя от негодования и зависти к невозмутимому старосте школы, прошла чуть дальше по эмоциональной колее и обнаружила Бартемия, целующего руку стройной блондинке-гриффиндорке… Отпрянув назад, не желая вслушиваться в воркование, если подобное слово можно было применить к тому, кто полчаса назад едва не задушил свою официальную невесту, Рене аккуратно изъяла из памяти Барти свой образ и все случившееся в кабинете между ним и Медеей. Получилась весьма складная череда событий: ужин, разговор с Флимонтом Поттером, дальше коридоры Хогвартса, смутное сомнение, будто бы хотел что-то сделать, но забыл, услышал шум, запнулся об порог, выронил палочку… Поднявшись, Крауч нашел свою палочку и, не глядя на молчавшую Медею, не обратив никакого внимания на Алису, гладящую гадюку, свисающую у той с шеи, вышел из класса, направляясь в башню Гриффиндора. — Ты… что ты с ним сделала? — моргнула Медея, поднимаясь с пола. — Поработала с его памятью. Он не помнит ни вашего разговора, ни моего вмешательства. Для него это просто прогулка с ужина в общежитие, — пояснила Верене. — Он и правда твой жених? — Родители договорились о нашей помолвке в июле, — нахмурилась Медея. — Полагаю, после увиденного, ты легко поверишь, что этот… союз неприятен нам обоим. — И он отыгрывается на тебе, пока никто не видит, — продолжила Рене, к собственному сожалению, прекрасно понимая логику таких, как Крауч. С подобным, только в разы изощренным, мерзавцем она состояла в родстве. — Отыгрывает предисловие к тому, что меня ожидает в браке, — невесело усмехнулась Кэрроу. — Ты и мне сотрешь память? — С чего ты это взяла? — Такие способности просто так открыто не демонстрируют, — пожала плечами Медея. — Я знаю, что это называется легилименцией, простое заклятье Забвения на такое не способно. И знаю, что эта способность не приветствуется волшебниками из-за… — Страха перед легилиментами, да, все верно, — согласилась Трельяр, снова трансфигурируя Ананту в браслет. — Я бы предпочла, чтобы ты этого не делала. — Ты могла бы попытаться защититься и отстоять себя палочкой. — Я знаю, что проиграю. Очевидно, что ты быстрее меня и хороша в невербальной магии, а твоя стойка выдает, что ты занимаешься боевой магией, я видела подобную в дружеских дуэлях своих старших кузенов. К тому же, легкость и решительность, с какой ты атаковала, и последовательность действий говорят о весомом опыте. — Верно, — не стала отрицать Верене. — Ты очень наблюдательна, Медея. И не глупа, если умеешь просчитывать риски и давать оценку потенциальной угрозе. — Болтливость так же не моя черта, — приподняла бровь слизеринка. — Я хочу помнить этот вечер не столько из-за приятного зрелища, сколько из понимания долга перед тобой. — И? — приподняла бровь Рене. — Я наследница знатного рода, у меня много связей и возможностей для уплаты долга, какую бы услугу ты ни попросила. — А еще тебе очень одиноко, страшно и скучно одновременно, — чуть улыбнулась Трельяр. — У тебя никогда не было подруг, твоя фамилия сводит любое общение к сделке или союзу, и прямо сейчас ты пытаешься заключить со мной и то, и другое, не так ли? — Ты тоже… весьма проницательна, — сухо отметила Кэрроу, настороженно наблюдая за своей спасительницей. — Хороших выходных, Медея Кэрроу, — отступила к дверям Рене, улыбнувшись гораздо искреннее прежнего. — И, кстати, в наш век женщина сама в состоянии решить, когда ей стать вдовой. Можно даже до свадьбы. Смех Медеи догнал Верене спустя несколько шагов по коридору и отозвался в груди странным теплом. Улыбнувшись про себя этому неожиданному повороту судьбы, подбросившему ей первого друга в Хогвартсе, Трельяр решила, что это еще одна новость, без которой Фастьену будет крепче спаться.