Глава 6 Заветы предков

— Высокородные леди не связываются с черными искусствами.

Они танцуют, поют и вышивают. — Может, она танцует с демонами и вышивает злые заклятья.

Джордж Мартин. Присяжный рыцарь

Хогсмидом оказалась милая деревушка, вряд ли насчитывавшая более пяти улиц. Туристический уголок, лавки торговцев, филиалы известных магазинов, несколько пабов, ресторан, нарядная гостиница с аккуратной вывеской и балкончиками, соседствующая с почтовым отделением, строй частных домов с разномастными крышами и фасадами… Верене старалась особо не засматриваться и не вертеть головой по сторонам, чтобы у снующих вокруг студентов Хогвартса и сокурсников ненароком не закралось подозрение, что она здесь впервые. Путь Трельяр лежал к центру деревушки, пересечению всех ее улочек, где находилась трансгрессионная площадка. — Алиса, а ты разве не пойдешь? — окликнула ее некстати навязавшаяся по дороге от замка Хоггарт, планировавшая утопить свою зависть к Анне Боунс в сливочном пиве. Обернувшись с одной из самых милейших улыбок в своем внушительном арсенале, Верене чуть опустила уголки губ, показывая искренние сожаления и грусть: — Увы, не могу, мне нужно многим закупиться, летом особо не было возможности посетить Косую Аллею. Перспектива похода за канцтоварами и прочими бытовыми мелочами Хоггарт, как и ожидала Рене, не прельстила. Беттани быстро припомнила, что уже опаздывает в «Три метлы» на встречу с друзьями из Пуффендуя. Кивнув на предложение подойти в паб, как освободится, Трельяр, наконец-то, оставила старосту-сокурсницу позади. Отметив по дороге магазинчик одежды с более-менее приличными по крою костюмами на витрине, Верене, помня о необходимости приобрести удобный для вылазок и занятий боевой магией брючный костюм, решила заглянуть в него на обратной дороге. Разумеется, если на это останутся время, силы и желание, в чем Трельяр не была уверена. Условная брошка-стрекоза обнаружилась на черной дорожной мантии зрелого джентльмена неопределенного возраста, с глубоко-посаженными карими глазами и скудной бородкой с проседью. Фастьен. Подавив первый шальной порыв броситься к поверенному с объятьями, девушка досчитала про себя до трех и обычным шагом приблизилась к Фастьену под Оборотным. Тот, слегка наклонив голову, приветствовал ее как мисс Коллинз. В отличие от Рене, Коллинз уже достигла совершеннолетия, а совершеннолетние студенты, согласно правилам Хогвартса, могли проводить выходной, отведенный для посещения Хогсмида, не ограничиваясь магической деревушкой. В отличие от Коллинз, Рене успешно закончила курсы по трансгрессии, вот только потенциально вокруг было слишком много однокурсников и преподавателей, кто мог вспомнить, что англичанка экзамен завалила. Потому, обсудив этот вопрос, Фастьен и Рене решили обеспечить Коллинз зрелым партнером по трансгрессии. Мало ли, какие знакомые могли быть у магглорожденной после летней стажировки в архиве Министерства, да и подработка в выходной для семикурсницы, одной ногой стоящей во взрослой жизни, не вызвала бы подозрений. Многие ее сокурсники на Когтевране уже делали какую-то мелкую работу для газетных изданий или мастерских зельеваров. — Доброе утро, сэр, — вежливо поздоровалась с Фастьеном Рене. — Готовы поработать, мисс Коллинз? — добродушно улыбнулся Фастьен, словно был каким-то торговцем, в лавке которого нужно убраться или привести в порядок бумаги. — Конечно, сэр, — улыбнулась в ответ Верене, и они оба ступили на трансгрессионную площадку Хогсмида, чтобы через секунду оказаться в неприметном проулке маггловского района Лондона. — Внешность какого-то маггла? — полюбопытствовала Рене, когда Фастьен накинул на них обоих отводящие чары и повел свою подопечную к дому Коллинзов вниз по улице. — Начальника миссис Коллинз, — пояснил Фастьен. — Недавно маггл пришел скандалить из-за какой-то ее работы на фабрике, но я быстро с ним разобрался. — В смысле… — Внушение, разумеется, — хмыкнул тот. — Разумеется, — поддакнула Трельяр, на деле опасаясь услышать о более радикальных и давно не чуждых им методах решения проблем. Фастьен открыл перед ней дверь знакомого дома, и, едва переступив порог узкой прихожей, девушка сняла медальон Обличий. За месяц в Хогвартсе ей удалось соблюсти все необходимые предосторожности в обращении с артефактом, но все же лучше иметь максимальное количество времени из возможного, чтобы не перегружать магию медальона. В доме была только настоящая Алиса. Коллинз спала на кровати, ровно так же, как и в их прошлою встречу. — Где ее матушка? — поинтересовалась Трельяр, мельком оглядывая комнату. Фастьен успел заметно обустроиться. Спальня расширилась, обзавелась столом, заставленным различными приспособлениями для зельеварения и чароплетения, шкафом с хорошо знакомыми Рене книгами, двумя креслами, треногой с котлом и ширмой, за которой, скорее всего, находилась еще одна кровать. — На работе, у нее есть и субботние смены, — пояснил Фастьен. — У этой магглы нулевая сопротивляемость, что позволяет надеяться на то, что никаких последствий от моего вмешательства не останется. Рене покивала: причинять вред тем, кем она воспользовалась по необходимости, людям, виновным лишь в своем удобном существовании для ее выживания, она не планировала. Если у миссис Коллинз и правда нулевая сопротивляемость, то длительное нахождение под «империусом» Фастьена и впрямь не оставит побочных эффектов. Разве что сонливость, как защитную реакцию сознания, возвращающего себе функции управления. На самом деле, ни один маггл не обладал достаточно сильной волей, чтобы вырваться из-под «империуса», поскольку был лишен даже самой малой магической искры, необходимой для успешной конфронтации с заклятьем. Волшебники, по понятным причинам, этой искрой обладали изначально, но… Здесь в дело вступал второй обязательный критерий для успешной нейтрализации принуждения. Сила воли, личностный стержень, то, что одинаково имелось или не имелось и у магглов, и у волшебников. Верене помнила, что ее отец, месье Трельяр, всегда называл волшебников без стержня рыхлыми. Легко подавляются, сознание, что песок — намочи и строй из него, что хочешь, любой изыск архитектуры. Или же… развей по ветру, как прах врага. Те же, чья сила воли позволяла сопротивляться, но не могла освободить от «империуса» заканчивали плохо. Борьба с давящим магическим принуждением утомляла сознание, истощала память, искажала восприятие себя и мира вокруг. Как следствие, эти несчастные сходили с ума, мучались бессонницей и паранойей, теряли связь с реальностью и нередко заканчивали жизнь самоубийством. Потому, отсутствие всякой воли у матери Коллинз в данном случае можно было засчитать за хорошую новость. Вспомнив, как легко проникла в разум самой Алисы, Рене подумала, что это у них семейное. Хотя, конечно же, характер в крови не передается, дело здесь было в воспитании и привитых ценностях. Мадам Трельяр, например, была добрейшей души волшебницей, мудрой, понимающей, уместно строгой, но при том чуткой и деликатной, когда это требовалось. Месье Трельяр же, амбициозный, горячий и жадный до знаний гордец, был гораздо импульсивнее жены, порой рубил с плеча и рубил жестоко, бескомпромиссно, раз и навсегда. Оба родителя Рене уважали и чествовали ум, силу и талант, и каждому из троих своих детей открывали все доступные возможности, чтобы взрастить, укрепить и закалить их индивидуальные особенности. Оглядываясь назад, анализируя все, что случилось с их семьей, Верене понимала, что самый главный дар, преподнесенный старшими Трельярами своим детям, ядром, на котором строились их достижения, победы, успехи и преодоления любых преград, была уверенность. Уверенность в себе, своих знаниях, силах, возможностях и правах, преподнесенных фамилией, статусом или способностями. Уверенность, что существует выход из любой ситуации, если подумать. Уверенность, что можно достичь всего желаемого, если правильно распорядиться всем, что имеешь. Уверенность, что достоин любой своей цели, если готов за нее бороться. Валери достигла очень многого на поприще своего таланта к эмпатии, личных отношений и устройства собственной семьи. Верене была готова повторить этот же путь по-своему, в рамках своих возможностей и целей, пока их братец не решил, что достаточно уверен в том, что его путь — самый важный, и его эгоистичные стремления оправдывают любые жертвы. Впрочем, все было гораздо сложнее, и их родители, увы, сыграли в трагедии первую скрипку, принеся плохого не меньше, чем хорошего. Точнее, отец. Рене посмотрела на Алису. Всё, что она знала о ней, а это буквально и значило «всё», говорило о том, что никакой уверенности у англичанки не было никогда. Всю свою жизнь эта девушка плыла по течению безвольно, лицом в воду, пока на ней удобно сидели и топили сверстники, преподаватели, правила. И, в свете отсутствия воли и у ее матери, это не могло удивлять. Девочку некому было научить хотеть, бороться и отстаивать, или, хотя бы, вдохновить собственный примером. — Госпожа? — позвал Фастьен, должно быть, уже не в первый раз. — Извини, я задумалась, — моргнула Рене. — Как ты с ней управляешься? — Питательное зелье три раза в день, — поверенный кивнул на котел и полку с запасом питания минимум на три следующих дня, — моет и расчесывает ее сама Люси. Я слежу за ее организмом, суставами и кожей диагностическими заклятьями, иногда даю разгоняющие кровь… в целом все по схеме ухода для волшебников, находящихся в коме. — Миссис Коллинз не осознает, что ее дочь дома? Фастьен покачал головой: — Она думает, что заботится о родственнице. — Хорошо, нужно, чтобы все было складно, когда Алиса вернется к своей жизни, — покивала Трельяр. — Я займусь ее памятью, но сначала… посмотри, не встречал ли ты в одной из отцовских книг что-то такое? Я подумала, что это элементальные руны, сходство есть, но это не они, — Рене достала из сумки пергамент, на который перенесла то, что увидела на потолке библиотеки Хогвартса. Фастьен нахмурился, рассматривая знаки, повернул пергамент вверх ногами, склонил голову набок и, в конце концов, вернул взгляд к Рене: — Один из них, последний, кажется мне знакомым, но это относится к геральдике. Подожди, — встряхнул головой Фастьен, снова рассматривая пергамент и начиная вертеть его в руках по часовой стрелке, — это всё части одного герба, похоже на головоломку, нужно только правильно составить… Где ты это увидела? — На потолке библиотеки Хогвартса, и оно там не всегда, я смогла застать это только один раз. Возможно, оно появляется только при соблюдении ряда условий, которые больше не повторились. Там были изображения всех основателей, они направляли палочки, походившие на стрелки компаса, а на них были эти элементы, вот этот повторялся чаще всех, — указала Рене на тонкую линию с чем-то, похожим на каплю. — Это древнее обозначение волшебной палочки, — пояснил Фастьен. — Это венец… а это… о, Мерлин. — Что? — насторожилась Верене. — Мне нужно проверить, займись пока Алисой, — пробормотал мужчина, отступая к столу. Кивнув, Рене опустилась на подушки, разложенные поверенным на полу у кровати Коллинз, и достала палочку. Трельяр предстояла серьезная работа, требовавшая особой концентрации и тончайших манипуляций, к которым она прибегала до этого всего лишь единожды и совсем недолго. Однажды, Рене уже вкладывала ложное воспоминание, внедряя его в память и связывая с остальными опорными точками сознания, но тогда оно было всего одно и якобы произошедшее только что. Сейчас же Трельяр предстояло вложить, закрепить и срастить с сознанием Алисы целый месяц, органично вплетая в память девушки весь сентябрь в Хогвартсе, словно она прожила его сама, а не провела на койке в состоянии овоща. Закрыв глаза, Рене глубоко задышала, погружаясь в медитативное состояние, некогда показанное ей отцом. Предельное спокойствие, нет страхов, переживаний и желаний. Стерильное, как больничная палата, гладкое, как зеркало, чистый лист под рукой и сверкающий на солнце лед. Кончик палочки с неотвратимостью топора палача коснулся виска Алисы. Люси Коллинз провожает дочь в школу, поправляя на ней голубую вязаную кофту. На вокзале громко, в поезде душно, Патрисия, Мари и Шэрон врываются в купе, но, увидев Алису, уходят, чтобы не сидеть с «Мимбелтонией». Стыдно, неприятно, обидно. Большой Зал, первокурсники милые и робкие, Оливия Хорнби ежится, сочувствие, «теперь на факультете еще кто-то несчастнее меня». Спальня, такая же, как и всегда. «Мама, я хорошо доехала, не волнуйся». Сипуха вылетает из совятни. Облегчение. Слизеринцы на обратной дороге. Том Реддл и его друзья. Во взглядах презрение. «Кыш, грязнокровка!». Стыд и унижение. «Как мне это исправить?». Беттани Хоггарт. Милая и участливая, присоединяется по дороге в спальню, остальные, слава, Мерлину, уже легли спать. Выходные солнечные, теплые, одинокие. Библиотека. «Как мне это исправить?». Мисс Вудсток передает стопку книг о бытовых заклинаниях. В ее взгляде сочувствие, «она поняла, зачем они мне нужны?». Женская душевая в Когтевране. Бронзовые орлы на кранах, сине-белый кафель, «я прочла, я смогу, мне хватит смелости, я так больше не могу». Глубокий вздох, палочку на собственное лицо. «Purificatio!» Боль. Угри будто горят, плавятся под кожей, лицо в огне, дышать тяжело, за слезами ничего не видно, рука сжимает холодную раковину, пока очищающее заклинание делает свое дело, расправляясь с мерзкой причиной насмешек всех, кому не лень. «Sanatos!» Огонь сменяется льдом, лицо охватывает голубая корочка, меняя жжение очищения на колючий холод заживления, будто врастающий в лоб, скулы и подбородок. Больно до тошноты, сердце бьется в горле, кажется, что лицо сползает с костей, но останавливаться нельзя. «Терпи, Алиса, ты не Мимбелтония, ты уничтожишь повод для такой насмешки». В зеркале отражается чистая кожа. Нежная, мягкая и гладкая наощупь. Восторг. Несколько секунд любования и приходится подбежать к унитазу. Рвота гноем до кашля и хрипов — побочный эффект от этих сдвоенных заклинаний. «Но красота того стоит, Алиса. Красота требует жертв и эта — не самая страшная за лицо без угрей, воспалений и шелушений». Манипуляции с излишними волосами на теле почти не чувствуются на фоне только что пережитого. Зубы немного ноют после работы палочкой над осветлением эмали, но и это сущая ерунда. Легкое колдовство с волосами для блеска и вовсе приятное. Солнечный свет заливает ванную комнату, охватывает ореолом, отражается в голубых глазах, рассматривающих свое отражение. «Я хорошенькая». Это яркое искусственно созданное воспоминание с преображением просочилось дальше, обретая все больше деталей, насыщенных оттенков и очертаний, превращаясь в центр паутины, который Верене оплела еще десятком воспоминаний, связанных с отношением к этой новой внешности Коллинз. Удивление соседок по комнате, комплимент от Беттани Хоггарт, интерес сокурсников, улыбки юношей в коридорах… Закончив с этим крепким узлом в памяти, Рене приступила к кому рутины, легкими мазками внедряя вспышки, связанные с уроками, преподавателями, посещениями Большого зала и библиотеки, перепиской с матерью. Что-то обладало яркими деталями, например, присуждение десяти баллов Слизнортом за правильный ответ или некоторые особо важные тезисы из лекций Вилкост и Дамблдора, что-то, вроде завтраков, накатывало друг на друга, размываясь очертаниями, потому что в июле никто не может вспомнить, что ел в сентябре. Особое внимание Трельяр уделила кружеву теплого приятельства с Хоггарт, чтобы у Алисы после окончания Хогвартса был хотя бы один человек для дружеской переписки, и разбавила его сплетнями и незначительными моментами, связанными с соседками по спальне. К тому времени, как Верене открыла глаза и отвела палочку от виска Алисы, часы на стене показывали начало пятого. Голова гудела от перенапряжения, в теле чувствовалась непривычная слабость. Устало выдохнув, Рене вздрогнула, увидев Фастьена совсем близко, с окровавленным платком в руке. Поначалу непонимающе разглядывая как подсохшие, так и совсем свежие пятна, девушка заторможенно посмотрела вниз, сразу же натыкаясь на дорожку из капель и подтеков на своей одежде. — Вы сильно переутомились, моя госпожа, — мягко проговорил Фастьен, и Рене провела пальцами под носом, чувствуя влагу. — Носовое кровотечение началось полтора часа назад. — Мне следует умыться, — пробормотала Верене. Подняться с подушек удалось только с помощью поверенного. Ноги отказывались слушаться, слишком долго пробыв в одном положении, спина затекла, а кисть, державшая палочку, онемела и потеряла чувствительность. Неловко пошатнувшись, Рене все же смогла удержать равновесие, но еще отчетливее ощутила дрожь в конечностях, превосходно дополняющую с каждым мгновением усиливающуюся головную боль. А впереди еще трансгрессия и возвращение в школу пешком… — Не срезай пока у нее прядь, я не хочу снова проходить через… — Трельяр неоднозначно качнула головой в намеке на лицо, прежде чем удалиться в ванную. По возвращении в комнату, когда девушка освежилась и устранила кровавые следы с лица и одежды, Фастьен бережно усадил ее в свое кресло и протянул несколько флаконов: — Это укрепляющие зелья, твой отец иногда принимал их после длительной легилиментивной практики. — Знаю, он всегда сильно уставал, когда занимался с нами, — Рене опрокинула в себя оба пузырька друг за другом, попутно отметая воспоминания о внешкольных занятиях с отцом прочь. — Может быть, не стоит так утруждаться? — предложил Фастьен, кивнув на безмятежно спящую Алису. — Я буду использовать личность этой бедняжки до конца учебного года, — качнула головой Верене. — Меньшее, чем я могу ей отплатить — убедиться, что, вернувшись к своей жизни, она продолжит ее как ни в чем ни бывало, разве что с чуть лучшими условиями, чем мечтала, в конце концов, ЖАБА за нее сдавать мне. К тому же, я хочу, чтобы подмена прошла незаметно, без единого следа для ищеек. — Но, в случае опасности, после таких длительных сеансов легилименции… — Фастьен, — едва заметно приподняла руку от подлокотника Рене, но поверенный тут же замолчал. — Я понимаю твое беспокойство, но это — мое решение, в котором есть и положительная сторона. Это все равно что тренировка: чем лучше я научусь проводить такие манипуляции с чужим сознанием, тем полезнее это для нас. Мало ли, что случится через год, и в какой ситуации мы окажемся. Мужчина склонил голову, признавая последний довод весомым аргументом. Трельяр же, помассировав виски, скользнула взглядом по столу, обнаруживая несколько раскрытых книг, которых прежде там не было. — Удалось что-нибудь выяснить по тому, что я принесла? Фастьен оживленно кивнул, пододвигая стул и присаживаясь возле подопечной. — Когда мы решились на план с «Хогвартсом», я думал только о том, насколько у английской школы хорошая защита, потому совсем не взял в расчет иные ее возможности. Ты же хорошо помнишь все исторические события, связанные с легилиментами? — Там особо нечего помнить, все циклично. Нас боялись во все времена, и даже сейчас, в двадцатом веке, легилиментов в Министерствах, по достижению совершеннолетия, регистрируют так же, как больных ликантропией или анимагов. О, возможно, поэтому профессор Дамблдор даже не рассматривал политическую карьеру? — предположила Верене. — Помнится, французское Министерство Магии никогда не чуралось обращаться за помощью к деду или отцу, но всякая такая помощь скреплялась магической клятвой о неразглашении и вознаграждалась чем угодно, только не удовлетворением политических амбиций. Впрочем, их обоих политика никогда не интересовала, отец всегда говорил, что залог финансовой стабильности семьи — это процветающий бизнес, а не роскошный кабинет напротив министра. — Все верно, — покивал Фастьен. — Ваш отец на дух не переносил бюрократию и крючкотворцев, у него было мышление… исследователя и первооткрывателя… — И вот куда меня это привело, — жестко перебила Рене. — Не стоит, Фастьен, я не люблю вспоминать то, каким он был, зная, что за этим стояло. Так или иначе, но каждая страна, любой век и эпоха, когда дело касается сильных легилиментов, все сводится к одному: выслать, заковать, подавить, контролировать, убить, — пожала плечами девушка. — В незапамятные времена, задолго до появления Министерств и формирования волшебного сообщества, каким мы его знаем сейчас, легилиментов убивали еще детьми, стоило лишь кому-то проявить склонность к магии разума. Мельком Трельяр подумала, что Медея Кэрроу, сказав, что «такие способности не приветствуются волшебниками» выбрала самую дипломатичную формулировку из возможных. На самом деле, легилименты во все века пугали остальных волшебников, даже тех, кто выбирал путь темных искусств. Магия разума в исполнении мастера была неощутима, не оставляла следов, подавляла, принуждала и была способна перекроить государства, системы и жизни без единого боевого заклятья. Зачем убивать, когда можно заставить, да еще и так, что объект будет полностью уверен, что действует по своей воле? Зачем шпионаж, пытки, взятки, клятвы и обещания, когда достаточно одного легилимента, чтобы вытащить из врага все, что нужно, как бы тот ни пытался это уберечь? Однако, Верене хорошо знала, что стать мастером такого направления возможно лишь с постоянной практикой и обучением у кого-либо, кто уже достиг этого статуса, то есть освоил все пять ступеней легилименции. Защита — сокрытие и контроль собственного разума, базовая фундаментальная ступень, без которой остальные четыре недостижимы. Варфоломей Трельяр, основатель рода и далекий предок Верене, если верить родовым записям, достиг в этой области такого уровня, что на него не действовали ни зелья, ни чары принуждения. Проникновение — умение просочиться, находиться и ориентироваться в чужом разуме столь долго, сколь необходимо. Никому из Трельяров по достижению четырнадцати лет для подобного даже не требовалось смотреть объекту в глаза, при условии отсутствующей окклюментивной защиты, однако в эту ступень обучения входило и преодоление чужих барьеров. Дедушка Верене, старый месье Трельяр, к пятидесяти годам мог сломать любой окклюментивный щит. Отец Рене освоил этот навык к тридцати пяти. Сама Верене, понимая принцип и теорию, не смогла пройти защиту брата, а вот он едва не вспорол ей мозги, заодно указав на все изъяны ее собственных барьеров. Та дуэль случилась давно, еще под присмотром отца, да и окклюментивные щиты в их семье выстраивали не интуитивно, в отличие от того же Реддла вчера, но Рене до сих пор не знала, в чем тогда было дело: ее ошибка в защите, или же брат уже в пятнадцать освоил приемы старшего поколения. Исчезновение — стирание воспоминаний любой сложности и плотности. Прадед Верене мог заставить мать позабыть о родном дитя, удалив сам исток — беременность и роды. Внедрение — помещение в сознание ложных воспоминаний и мыслей, что сама Рене только что проделала с Коллинз. Внушение — контроль и манипуляции над чужим разумом на столь высоком уровне, что объект чувствовал себя не марионеткой, столкнувшейся с чужой волей, а абсолютно самостоятельной личностью, действующей как угодно легилименту, сам о том не догадываясь. — И потому…. — Фастьен сделал приглашающий жест рукой. — И потому сильнейшие легилименты на всех континентах основали общество… О, Мерлин, — догадка встряхнула Рене, заставив позабыть о размазывающей по креслу усталости, с которой пока не справлялось зелье. — Ты хочешь сказать, что Хогвартс был одним из убежищ для легилиментов? — Кандида Когтевран и Салазар Слизерин были легилиментами, — довольно кивнул Фастьен, приманив к себе пергамент со стола. — Вот, посмотри, я расставил все элементы в правильном порядке, здесь четыре герба. «Почет боевым магам» — Годрик Гриффиндор обучал детей с тем, что теперь мы называем магической импульсивностью, но во времена Основателей боевых магов рождалось не меньше, чем легилиментов. — Да, конечно, их способности проявлялись стихийно, чаще с огнем или кровью, я читала, что сильнейшие боевые маги в момент потрясения могли расплавить кузню на другом конце деревни или призвать что-то вроде Адского пламени без палочки в приступе гнева. — Верно, а вот это «Кровь и вода — роду стена». — Чистокровные должны чтить свои традиции, кровь течет в жилах, а вода — это цикл, магическое преображение, вода и есть кровь самой земли, неистребимая живительная сила для всего сущего, — расшифровала Рене, сама не помнившая, сколько раз успела прочесть про тождество крови и воды в книгах и гримуарах по темным искусствам в родовой библиотеке. — Все правильно, — согласился Фастьен. — И, конечно, вот это обозначение змеи можно трактовать как темные искусства… — Потому что змеи используются в большей части по-настоящему темных ритуалов, как символ трансформации и бесконечности, — оживленно покивала Трельяр. — А это что? — Часть Пенелопы Пуффендуй — «Из земли к солнцу», и, если на лапах барсука действительно была земля… — Магия смерти? — поперхнулась воздухом Рене. — Я ведь не ошибаюсь, «все, что поднимается из земли, взращенное или хранимое ее лоном, имеет право на свет» — разве не так писал Отто Вюртемберг, когда настаивал на применении некромантии в войне с племенами великанов? Мерлин, барсук, на полях его записей были барсучьи когти, он, должно быть, учился на Пуффендуе! Ха-х, то-то профессор Бранвуд, декан Пуффендуя, так любит ковыряться в земле в своих теплицах, наверняка у него есть способности к некромантии, о которых он сам не догадывается, эту магию запретили шесть столетий назад… Ох, ты бы слышал, как сейчас в Хогвартсе думают о пуффендуйцах: милые, добрые, сердечно рады всем! — Трельяр рассмеялась. — O-la-la, le miroir a deux côtés! — Самое темное к свету ближе всего, — усмехнулся Фастьен и тут же осекся. — Прости, Рене, я не хотел, чтобы это… — Прозвучало намеком на моих родителей? — закончила Рене, перестав улыбаться. — Все в порядке, нет смысла игнорировать факты, но я понимаю, что ты имел ввиду. Так что у Когтевран? — «Знание — истинная высота», — обвел кончиком пера Фастьен последний составленный герб. Рене прикрыла глаза, слыша в голове эту фразу голосами деда и отца. Этот лозунг был хорошо знаком Трельярам, чистокровному роду, все представители которого рождались со способностями к ментальной магии. Знание — это высота, с которой видно все: как выжить, как добиться успеха, как обеспечить себе безбедное существование, как открыть любую дверь. В знаниях заложено все, вот единственное сокровище, хранящее этот мир от самого себя через тех, кто способен их добывать. — Кандида Когтевран обучала легилиментов, возможно, даже самого Слизерина, — медленно протянула Рене. — Ну и квартет у них собрался: боевой маг, легилимент, некромант и мастер темных искусств. Неудивительно, что Хогвартс с момента основания обходили стороной, никто не хотел связываться с такой четверткой и их учениками, а после уже было и ни к чему, школа пустила корни. Если Хогвартс был убежищем для таких, как я, неудивительно, что я увидела это изображение, должно быть, оно показывается всем, кто имеет прямое отношение к способностям самих Основателей. — Это еще не все, — глаза Фастьена загорелись каким-то особым предвкушением. — Помнишь, что ранее могли создавать легилименты как раз в таких убежищах, под присмотром мастера, чтобы взять способности под контроль и освоиться с ними в разы быстрее? — Это детские сказки, — тут же поняла Верене, к чему клонит поверенный. — Я принадлежу к роду легилиментов, и никто из моих предков эту вещь даже не видел, не то что в руках держал. — Но твои предки никогда не подвергались таким гонениям, как легилименты в той же Азии! — горячо возразил Фастьен. — Что, если это правда? Что, если в Хогвартсе можно найти что-то, что подскажет, где это находится? Может быть, сама судьба или провидение устроила тебя не просто в Хогвартс, а на Когтевран, факультет, основанный одной из самых могущественных магов разума на многие столетия вперед! Глядя на надежду, пылающую в глазах Фастьена, Рене и сама испытала прилив воодушевления. Все же, что, если он прав, ведь то, что никто не видел этого многие века, вовсе не значит, что его не существовало вовсе. Пусть «кристалл разума», предназначенный усиливать мощь легилимента, всегда казался девушке не более чем красивой легендой, но должна же она была откуда-то появиться? Может, это вовсе не кристалл, а какой-нибудь вспомогательный артефакт? Может ли он находиться где-то среди бесконечных закоулков и коридоров Хогвартса? Может ли в башне Когтеврана быть какая-то подсказка, или, например, в той же истории Хогвартса, так вовремя запрошенной ею в библиотеке… А ею ли? Рене удивленно моргнула. — Что случилось? — насторожился Фастьен. — Я снова подумала про библиотеку и то, как внезапно мне захотелось взять том об истории Хогвартса. Я не думаю, что это было моим желанием, просто внезапно возникло чувство, что так нужно. Как-будто кто-то мне это подсказал, или… вложил в голову. Фастьен красноречиво приподнял бровь: — Основатели были величайшими магами. Трудно предположить, на какую магию они были способны, действуя сообща. Может быть, ты думала о чем-то, связанном с легилименций, и, таким образом, получила ответ или подсказку? «Конечно, думала. О том, как сглупила с Реддлом. А еще о семье и своем положении…» — Хорошо, — уверенно кивнула Верене. — Я ничего не теряю, если попробую найти кристалл. Может быть, поиски приведут меня к чему-то не менее полезному. Спасибо, Фастьен. — Всегда к твоим услугам, — склонил голову поверенный и взглянул на часы. — Мерлин, нам уже пора вернуть тебя в Хогсмид! Как ты себя чувствуешь? Верене притворилась, что сносно, хотя голова все еще болела, а усталость повисла на конечностях тяжелыми гирями, лишь слегка отступив под воздействием зелья. Подходя к кровати Алисы для последнего этапа сегодняшней встречи, Рене подумала, что, возможно, пропустит сегодня ужин ради более необходимого сейчас сна. Сколько бы зелий и чар не придумала колдомедицина, сон все еще оставался самым лучшим и надежным лекарством от переутомления и магического истощения. — Будь готов, что ее вырвет, — предупредила Трельяр Фастьена, собираясь претворить в жизнь то, что успела внедрить англичанке в голову. В прошлый раз из-за спешки и необходимости изучить всю жизнь Алисы Коллинз в весьма сжатые сроки, Рене корректировала внешность Коллинз на себе, но не собиралась проходить через это снова. Гораздо проще изменить оригинал и позволить медальону скопировать его. К тому же, все честно: каждая из них пройдет через это, вот только Коллинз, из-за глубокого магического сна, скорее всего, ничего не почувствует. Направив палочку на спящую, Верене отчетливо произнесла заклятье и за следующие десять минут с ассистирующем Фастьеном привела в порядок все, что задумывала. Убедившись, что с Алисой все в порядке, и побочные эффекты отсутствуют, Фастьен срезал прядь волос, поместил ее в медальон, стукнул концом палочки по внутренней стороне, и артефакт едва заметно осветился голубым. — Я почистил его и обновил все чары, пока ты занималась с Алисой, — пояснил поверенный, протягивая медальон. — Но все же, пожалуйста, не пренебрегай мерами безопасности, давай ему отдохнуть, когда это возможно. — Конечно, не переживай, иногда я захожу в заброшенные классы Хогвартса, запечатываю двери и провожу там по несколько часов без медальона, а еще я снимала его на четыре ночи, по одной каждую неделю, набросив на соседок сонные чары. — Полагаю, этого достаточно, — чуть расслабился Фастьен. Рене защелкнула цепочку, замок исчез под пальцами, медальон сменил вид на неброскую подвеску, сразу же отправляясь под рубашку. Фастьен выпил из фляжки еще Оборотного, превращаясь в маггла-начальника, и они с Верене покинули дом под отводящими чарами. Не прошло и пяти минут, как им пришлось попрощаться в Хогсмиде. Оставив трансгрессионную площадку за спиной, Рене медленно побрела вверх по улице, мечтая добраться до кровати в спальне семикурсниц, задернуть полог и проспать до завтрашнего утра, а лучше до обеда, все равно выходной. Внимание привлекла шумная компания студентов, вывалившихся из злачного на вид заведения с отталкивающим названием «Кабанья голова». На вкус Верене больше подошло бы «Кабанье логово», по крайне мере, объясняло бы наличие громко гогочущих индивидов, к сожалению, направляющихся в ту же сторону, что и она. Нехотя поравнявшись с ними, понимая, что они, в отличие от нее, не торопятся, девушка распознала студентов Слизерина со старших курсов. Некоторыми из них оказались те, кто часто сидел поблизости от Реддла. Розье был в прошлый раз там, в коридоре, участвуя в расправе над гриффиндорцами, справа от него совершенно не аристократично хохотали Лестрейндж и Мальсибер, непристойно показывая руками очертания женского тела. Остальных двоих Рене не признала, они были курсом младше и с Алисой не пересекались. Вроде бы один, кучерявый блондин, принадлежал к роду Селвинов и, похоже, едва стоял на ногах, а второй… Крэбб или Гойл? Неважно, по крайней мере, среди них не было мистера старосты школы, к реваншу с которым в своем нынешнем состоянии Верене не была готова. Пройдя вперед, чувствуя в воздухе какое-то хищное напряжение и возбуждение, наверняка вызванное алкоголем и буйным весельем касательно развратных тем, Рене незаметно вытащила палочку из рукава мантии. Покинув деревню, отдаленно слыша позади громкий разговор слизеринцев, Трельяр досадливо нахмурилась, обнаружив впереди широкую и абсолютно пустую дорогу к замку, окруженную редкими деревьями и кустарниками. «Протего Дуо», — невербально окружила себя защитными чарами Рене, чувствуя неладное так же, как птицы приближающуюся грозу. Голова раскалывалась, во рту от зелий пересохло, тяжесть тела казалась неподъемной, но Трельяр заставила себя ускориться. Впереди был поворот, за которым можно было бы применить Дезалюминационные чары и спокойно подождать, пока шумная компания, любящая устраивать неприятности, окажется впереди. Замыкать всегда проще и надежнее: лучше целить в чужую спину, чем подставлять собственную. Первый присвист раздался шагах в ста от поворота, и Рене прибавила скорости, раздражаясь от всего вместе: своей усталости, необходимости идти к замку, компании за спиной и сверлящей боли в затылке, дотягивающейся до висков. — Эй, грязнокровочка, куда торопишься? — крикнул позади Мальсибер. «Должно быть, медальон снизил эффективность зелий, нужно будет учесть это в следующий раз, уложиться в меньший срок, чтобы на восстановление было хотя бы несколько часов». — Ты оглохла, Коллинз? — крик раздался гораздо ближе, чем Рене рассчитывала услышать. «Ладно, вокруг все равно никого, а они явно ищут конфликта. До полного магического истощения дойти не должно, не хватает еще упасть перед ними в обморок на радость Реддлу. Пожалуй, стоит держаться менее затратных заклятий, скорее Диего Кроветвор, чем Герпий Злостный». Резко остановившись, Трельяр обернулась: — Ты впервые позвал меня, Мальсибер, — пожала плечами девушка, придерживая палочку в рукаве мантии согнутыми пальцами. — Тебе с друзьями требуется мое мнение, кто из вас пьянее всех? — Ого-го, какая дерзкая штучка! — присвистнул Лестрейндж. — Хлебнула зелья Храбрости, Коллинз, или ослепла, раз не видишь, с кем разговариваешь? — Почему же. Вижу. Avec des bêtes ivres, — мило улыбнулась Рене. Розье неверяще приподнял брови: — Тебя и правда стоит проучить, грязнокровка, чтобы впредь знала, где твое место и головы не поднимала на того, кого не следует. — Это на Реддла, что ли? — усмехнулась Трельяр. — Ну надо же, нянечки переживают за свое дитятко? Или вы у него в роли шаперонов ? Слизеринцы переглянулись, опешив от столь открытой наглости когтевранки без имени и роду. В руках сверкнули палочки, три вспышки рассыпались об Протего Дуо, четвертая, трескучая и морозящая, проломила защиту, но отскочила в отправителя от мгновенно выставленного Рене «рефлекто». — Экспелиармус! — палочка Селвина, самого пьяного и потому с трудом фокусирующегося на происходящем, улетела в кусты. — Рансер! — Крэбб или Гойл запнулся о собственные ноги, не успев увернуться от чар дезориентации, и стал преградой на пути Селвина, побежавшего на поиски своей палочки, чей бег, по итогу, превратился в полет головой вперед. — Протего! Рефлекто! — отбила Трельяр сдвоенную атаку парализующими Лестрейнджа и Розье, краем глаза видя, как Мальсибер пытается обогнуть ее по флангу и зайти со спины. — Инкарцеро! Депульсо! Мальсибер перегруппировался, избежав пут, но предсказуемо попал под траекторию отбрасывающего, заранее просчитанную Верене, и упал в кусты с другой стороны дороги от товарищей. Ранее выставленное «протего» прогнулось от черно-пурпурного заклятья Лестрейнджа и разлетелось на части под давлением режущего от Розье. Уклонившись, от чего в голове зазвенели колокола, Рене приняла боевую стойку и перехватила палочку в усиленный хват, лучше всего подходящий для темной боевой магии. Розье и Лестрейндж, переглянувшись, так же встали в дуэльную позицию, выглядя в разы сосредоточеннее, чем до этого. Легкая разминка не особо травмирующими заклятьями позволила им оценить и скорость реакции, и движения Коллинз, выдающих в девушке противника посерьезнее, чем предполагалось ранее. Короткая передышка обернулась шестью заклятьями, среди которых больше не было безобидных. Расценив переход слизеринцев на зловредные проклятья как развязывание собственных рук, Рене, уклонившись от раздирающего и костеударного, блокируя последнее усиленным «протего», стегнула наотмашь ослепляющим на уровне их голов, невербально скручивая заклятье в дугу и сразу же уходя вниз со следующим, должным поставить точку в этом противостоянии. — Лигнум фиери! Коричнево-желтая, как цвета Пуффендуя, завеса нахлынула на слизеринцев от стоп до колен, сразу же исчезая. — Экспелиармус дублио! Палочки Розье и Лестрейнджа упали возле ног Трельяр, сделавшей два шага назад. Тяжело дыша, девушка оторвала взгляд от растерянного Розье, пытающегося сдвинуться с места, и Лестрейнджа, закрывающего глаза, пораженные «конъюктивитусом», на выползающего из кустов оглушенного Мальсибера. — Петрификус Тоталус. Мальсибер завалился на бок, так и застыв в позе «на четвереньках». Крэбб (или Гойл) все еще катался по земле под дезориентирующими. Селвина уже давно не было видно. Вполне возможно, что он ударился головой или настолько пьян, что отключился, пока искал палочку. Подняв оружие Розье и Лестрейнджа, Рене положила палочки неподалеку от них и нейтрализовала ослепляющее на последнем. — Вы под чарами одеревенения, — спокойно, все с той же милой улыбкой, сообщила она побелевшему Розье, непонимающему, почему ноги его не слушаются. — Это очень интересные чары: поражая щиколотки, они, постепенно, поднимаются выше, через кровь, реагируя на сердцебиение. О нет, лучше вам больше не тратить силы на угрозы и оскорбления, — покачала указательным пальцем Верене, и без того слыша, какой отборной руганью покрывает ее про себя потрясенный и взъяренный Лестрейндж. — Вы же не хотите ускорить одеревенение особо пикантных частей? Мое почтение Реддлу, — Верене с издевкой поклонилась. — Передайте, что я искренне сочувствую: быть окруженным бесполезными идиотами и тратить на них свое время и впрямь трагедия. Не сомневаясь, что Реддл сам все увидит в головах своих друзей, когда те все же доползут до Хогвартса (возможно, к ночи), Рене отвернулась и медленным шагом, держа осанку, продолжила свой путь, кусая щеки изнутри от сверлящей головной боли, из-за которой периодически перед глазами все расплывалось и казалось расчерченным белесыми отсветами. По ее подсчетам, минут через пять парализующее спадет с Мальсибера, тот приведет в чувство Крэбба (или Гойла), вдвоем они отыщут Селвина и помогут попавшим под темномагические чары авторства Диего Кровотвора. Вернее, помочь им, скорее всего, сможет подкованный в Темных Искусствах Реддл, когда бедняжек к нему доставят. Но, он сам это начал — ему и расхлебывать. Не сумел пролезть в ее голову, а затем пообещал, что она узнает о его ответе. Вероятно, он заключался в атаке его прихлебал. «Если бы не два последних года… Если бы не они, я бы и не рискнула схлестнуться разом с пятью… точнее четырьмя с половиной, несмотря на отсутствие у них опыта и закалки. Типичные папенькины гордости, раздутое эго и святая уверенность, что перед их величествами все обязаны расшаркиваться и падать ниц. Наверняка Реддл учит их, но есть большая разница между заучиванием проклятий ради похвалы и хвастовства перед друзьями и их реальным применением в бою, когда ошибка значит смерть или потерю кого-то важного. Ни сноровки, ни хватки, ни жесткости, ни преодоления себя, одно сплошное бахвальство и самомнение. Братец убил бы их всех меньше чем за полминуты, не доставая палочки, одной легилименцией заставив бы атаковать друг друга. С палочкой управился бы за десять секунд.» Более не позволяя себе останавливаться, как бы ни требовала этого вопящая голова и налитое свинцовой тяжестью тело, Рене шла, не оборачиваясь, позволив себе сменить палочку платком лишь за поворотом. Из носа снова хлынула кровь, правый локоть горел огнем — костеударное все же задело его по касательной, бок саднило в месте, где Лестрейнджу удалось проломить ее щит. Требовался прием восстанавливающих и целебных зелий без медальона и длительный отдых перед ответным ходом Реддла, который, конечно же, не заставит себя ждать. Что ж, еще ее предок однажды сказал то, что стало заветом для всех поколений после: «Трельяры могут покидать поле боя раненными, но не проигравшими».