Глава 11 Сближение

Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасностей и игры.

Именно поэтому ему нужна женщина — как самая опасная игрушка.

Фридрих Вильгельм Ницше. «Так говорил Заратустра».

Первая половина октября выдалась для Рене насыщенней, чем весь сентябрь вместе взятый, так что каждый вечер, едва добираясь до подушки, девушка мгновенно забывалась крепким сном, впрочем, не забывая о всех необходимых защитных мерах касательно медальона обличий и собственной безопасности. Дни пролетали как один между учебой на уроках, учебой Реддла, учебой у Реддла, учебой в библиотеке и поиском Алькова Кандиды, с которым пока что не удалось продвинуться дальше Астрономической башни. В основном потому, что у Рене никак не находилось времени или сил (иногда мешала и дождливая ветряная погода) на ночную вылазку на крышу на метле, хотя план был продуман до мелочей. На втором месяце осени преподаватели полностью вытряхнули из голов семикурсников последние отголоски лета и беззаботность, стращая последним годом в школе, ЖАБА, взрослой жизнью, плацдарм к которой нужно готовить уже сейчас, а не в мае перед самой аттестацией. В доказательство серьезности своих слов, все профессора, не иначе как по коллективному сговору, удвоили количество домашних заданий, так что теперь в обители мисс Вудсток можно было увидеть даже тех, кто сроду туда не заглядывал. Единственное, что успокаивало Верене среди такого наплыва сокурсников, оккупировавших читальный зал, — тишина, за которой библиотекарша следила как ястреб за мышью в полях. Малейших писк — и студент отправлялся с вещами в коридор без права на возвращение до конца текущего дня. Общение за последние две недели у Трельяр свелось к трём людям: Беттани Хоггарт, Медея Кэрроу и, разумеется, Том Реддл. Деля одну спальню, сидя вместе в Большом Зале и посещая почти все уроки с Бет, Рене уже уверенно могла назвать ее близкой приятельницей, так что радовалась плавно завязывающимся отношениям старосты с Беном Ньюпортом вполне искренне, а не только потому, что это отвлекало Хоггарт от ее внеучебных дел не меньше, чем обязанности префекта. Если общение с Беттани, при всей симпатии Рене к последней, было все же делом сложившихся обстоятельств, то участившиеся и уже ставшие, в какой-то мере традиционными, встречи с Медеей Кэрроу хвастали осознанным выбором и ничем не напоминали разговоры с Хоггарт. Начитанная, сдержанная, элегантная и тактичная, Кэрроу умела тонко пошутить, с одинаковой глубиной и интересом обсудить как совершенно женские темы, вроде новых модных фасонов, косметики и гаданий, так и научные работы по трансфигурации или зельеварению. Как-то незаметно для самих себя, после совместного сидения в библиотеке над эссе Медеи для Вилкост, девушки перебрались из книжного царства в заброшенный класс на третьем этаже, где проговорили почти до самого отбоя, и с тех пор взяли за привычку встречаться там и вместе делать домашние задания, когда у них совпадало свободное время. Для Рене это общение стало отдушиной, возможностью побыть собой без притворства, ведь Медея, в отличие от соседок, сокурсников и преподавателей, ничего не знала о настоящей Коллинз, а, значит, в ее глазах Рене не нужно было соответствовать образу англичанки и поддерживать легенду до мельчайших крупиц, находя на любую оговорку или несвойственное Алисе поведение сотню достоверных и логичных объяснений, как с Реддлом. Реддл. Его в жизни Трельяр становилось все больше день ото дня, несмотря на то, что все их договоренности и условия соблюдались без нарушений. Только Выручай-Комната, покои старосты школы и то местечко на берегу озера по воскресеньям. Начало каждой встречи строго в обозначенное заранее время. Сначала каждое занятие вмещалось в два часа, но, в какой-то момент, окончание стало отодвигаться все дальше и дальше, потеряв четкую границу. Возможно, это случилось в тот момент, когда, уходя на корте от его заклятья на третьей тренировке, Рене нарочно упала и перекатилась, отчего Реддл расхохотался и заявил, что ничего нелепее в жизни не видел. Трельяр в ответ напомнила о знаменитой дуэли Буранович-Коста двадцать пятого года, из которой и позаимствовала идею, после чего они добрых сорок минут спорили о эффективности заклятий из положения лежа в разгар дуэли, не забыв как следует обсудить само столкновение хорвата и итальянца. Или, в позапрошлое воскресенье, когда, встретившись у озера после завтрака, от легилименции, включающей в себя обсуждение первых пяти глав «Сотканного разума» Тьери, двухчасовую практику Реддла и сеанс ментосанции, они непонятным образом перешли к обсуждению принципов трансфигурации инертных состояний, отчего пропустили обед. И уж точно в этот четверг, когда обсуждение третьей главы гримуара Герпия Злостного привело к увлекательным дебатам о сильнейших ритуалах на крови, где оба, не стесняясь, поминали труды известнейших темных магов прошлых столетий, разумная длительность занятий оказалась позабыта окончательно в тот миг, когда «темпус» зевающей Рене показал четвертый час утра. С Томом всегда было что обсудить, о чем подискутировать, что с интересом выслушать. Любая тема плавно перетекала в следующую, неизбежно затрагивала смежные и превращалась в масштабное теоретическое исследование. Каждый раз, прощаясь с ним «до завтра», Верене думала, что давно не испытывала такой свободы в действиях и высказываниях, когда изречение наподобие: «Проклятье утопленника против боевого мага — это еще не стопроцентная гарантия смерти, то ли дело костепожирающее!» приводило не к страху, осуждению, подозрению в безумии или отвращению, а всего лишь к интересу, ответному аргументу или доводу в пользу иной точки зрения. Через полторы недели интенсивного общения и тренировок Рене пришла к нескольким выводам касательно Реддла, которые вряд ли могли себе позволить даже его ближайшие «верноподданные». Первое: Том не показывал на уроках и в Дуэльном клубе и пятидесяти процентов своих реальных знаний, умений и магической мощи. У него не бывало ошибок в заклятьях, независимо от их сложности и условий применения, словно сама магия стремилась подстроиться под его волю и выполнить все, чего бы он ни пожелал. Второе: Темные Искусства для Реддла не были чем-то вроде хобби, знаний ради расширения кругозора или узким интересом в области боевой магии. Нет, его притягивало абсолютно всё и во всех направлениях: от зловредных проклятий и ядов до артефактов, ритуалов, ингредиентов и истории, и этот интерес был каким-то гипнотическим, завораживающим, страстным, даже вдохновляющим и побуждающим на все новые вопросы и обсуждения. Третье: Способности, интересы, таланты и интеллект Реддла уже давно покинули школьную скамью. Рене не сомневалась, что он мог бы сдать все ЖАБА на «превосходно» уже завтра, если бы кто-то внезапно решил сделать для него такое исключение с досрочным выпуском. Трельяр не знала, специально или все же неосознанно, быть может, чувствуя в ней в какой-то степени единомышленника, в каждую их новую встречу Том все больше показывал себя-настоящего, большую часть дня скрывающегося в тени яркого образа примерного вежливого ответственного отличника-старосты школы. Конечно, она с самого начала видела в его ауре убийства и занятия темными искусствами, но теперь, когда в личном общении ей открылось так много его черт… Внимательный, проницательный, педантичный, амбициозный, жадный до знаний и власти гений. Непререкаемый авторитет на своем факультете не из-за значка префекта, а благодаря собственным мозгам, силам и бесстрашию применить их самыми разными методами и возможностями. В его рассуждениях зачастую отсутствовали всякая мораль и принципы, зато были простор, фантазия, уверенность и способность найти решение там, куда никто не догадывался посмотреть. Реддл мог не показывать или отрицать сколько угодно, но Трельяр знала, что ему нравятся их роли короля и шута. Нравится смотреть на нее сверху вниз из кресла. Нравится, когда каким-либо способом она выказывала ему уважение, спрашивала его мнение или в чем-то признавала его превосходство. Когда она благодарно кланялась ему в качестве завершения тренировки, он всегда улыбался расслабленно и довольно в ответном поклоне, ценя ее учтивость. Стоило ей произнести «ваше величество» с соответствующей шуту покорностью, допустимой долей вызова или задором, как его взгляд неуловимо теплел, и ее откровенно дерзкие насмешки вызывали лишь лукавую улыбку, а не приступ ярости, как в самом начале их общения. Конечно, это можно было объяснить его мужской природой, но Рене интуитивно чувствовала, что за этим стоит что-то гораздо большее, что-то, побудившее его превратить своих сокурсников в слуг и иметь на них настолько сильное влияние, что они, аристократы, воспринимали это как должное и даже нужное. Да, Том Реддл обожал власть, контроль, манипуляции и подчинение, давно отстояв свое право на них в Хогвартсе, и Верене испытывала к этому странного рода понимание и даже отдаленное восхищение. Что бы ни случилось в жизни Тома Реддла, оно привело к тому, что в свои семнадцать он уже мог считаться зрелым и посоперничать характером, волей, умом и силой с теми, кто окончил школу и десятилетия назад. В этом Рене чувствовала его схожесть с собой, ведь и она сама, пережив последние два года, едва ли могла считаться обычной старшекурсницей или неопытной наивной девушкой. Те, как правило, не осваивают Непростительные на практике к пятнадцати, не пускаются в бега по всему континенту, не борются за свою жизнь всем, что для этого подходит, да и из убитых на их счету разве что мухи и время, потраченное на свидания. Окончательно проснуться в пятницу, после всего трех с половиной часов сна, помогла только холодная вода. Собравшись, вяло отвечая Хоггарт, Рене в конце концов пришлось заверить Беттани, что она не простыла, а просто до глубокой ночи писала эссе для Вилкост в гостиной, чтобы как следует отдохнуть в выходные. Покосившись на стол Слизерина на завтраке, девушка досадливо прикусила щеку. Том Реддл выглядел как обычно с иголочки, разговаривая с Кантанкерусом Ноттом в окружении своей свиты. «Бодрящей настойки что ли с утра выпил, или ему сон нужен меньше?» — О, какая красивая! — восхищенно прозвучала справа Беттани. — Жаль, что потерялась, надеюсь, бедняжку найдут. Повернув голову к Хоггарт, читавшей «Ежедневный Пророк», Рене опустила взгляд на статью, привлекшую внимание Бет, и едва не выронила чашку, чувствуя, как мир сужается до одной точки, а в животе разрастается ком колючего льда, пропарывающего внутренности. Со страницы в руках Бет на нее смотрела ее собственная колдография. Сад вокруг особняка Трельяров, грандиозный прием по случаю ее четырнадцатилетия. Она стоит под аркой волшебных цветов, позирует фотографу со счастливой улыбкой. В прекрасном небесно-голубом платье по фигуре в греческом стиле с накидкой через правое плечо. Длинные светлые волосы заплетены до затылка, а дальше ниспадают волнами, украшенными синими и белыми крошечными кристаллами, наколдованными лично мамой. В ушах сверкают сапфировые серьги — подарок отца, а на правом запястье переливается браслет к серьгам от Валери. Особое счастье в тот день принесло отсутствие брата, занятого делами в Праге. Позже за это счастье пришла расплата страшнее любого боггарта и дементора вместе взятых. «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТУ ДЕВУШКУ?» «Седьмого июня из своего дома (г. Марсель, регион Прованс, Франция) пропала пятнадцатилетняя Верене Виктоир Трельяр — младшая дочь известного изобретателя и почетного члена французского магического сообщества Валентина Трельяра. Девушка вернулась домой после тяжелого шестого года обучения в «Шармбатоне» (год аттестации по стандартам волшебства, согласно французской системе образования) в подавленном состоянии, вызванном чередой трагических событий, произошедших в ее семье за последние два года. В результате нападения сторонников Геллерта Гриндевальда родители, старшая сестра, зять и племянники Трельяр мл. погибли. Месье Трельяр, единственный оставшийся в живых родственник Верене, ее старший брат, не исключает ни того, что сестра могла покинуть дом самостоятельно в расстроенных чувствах, не справившись с подавленностью, горем и переутомлением после экзаменов, ни похищения, ни несчастного случая, в результате которого девушка могла лишиться памяти и оказаться среди магглов. «Я прошу помощи у всех неравнодушных, отцов, матерей, братьев и сестер…» Верене резко перевела взгляд на свою тарелку с нетронутой кашей, не сумев дочитать эту наглую ложь и пропитанный лицемерием братца комментарий до конца. Ледяной ком разрастался, давил изнутри, во рту пересохло, и пульс бился где-то на языке, пока черные и красные точки заслоняли взор и казалось, что стены Большого Зала шатаются, а заколдованный потолок опускается все ниже и ниже, готовый раздавить ее как пустой шарик глины. — Мерлин, ты бледнее приведений, — встревоженно прошептала Беттани, когда Рене так ничего и не сказала. — Идем в медпункт, говорю же, что это точно простуда, давай-давай, нужно выпить согревающего зелья… — Я схожу сама, не трать время, — с трудом зашевелила языком Верене, слыша Бет как из-под толщи воды. — Скажи… профессору Дамблдору… — Конечно-конечно, — покивала Хоггарт, поднимаясь. — Обязательно скажу, не беспокойся. Покинув Большой Зал, девушки разошлись в разные стороны на третьем этаже, и Верене, сделав вид, что направляется в медицинское крыло, шмыгнула в ближайший туалет, бросившись в кабинку. Вырвавшись чаем и желчью под колокол, оповещающий о начале занятия, девушка осела на пол, прижавшись спиной к холодному кафелю, выпустила Ананту, немедленно обвившуюся вокруг шеи, и накрыла голову руками, лихорадочно нажимая точки на затылке и за ушами, используя одну из техник ментосанции, чтобы справиться с панической атакой. Постепенно, глубокими вздохами, методичными касаниями и концентрацией на образе сверкающего среди снегов льда, чувствуя успокаивающую тяжесть Ананты на груди, Верене загнала все ужасное, что пробудила внезапная заметка в газете, обратно в шкаф, за одну из стен в сознании. Чуть потрясываясь, Трельяр сполоснула лицо холодной водой, прополоскала рот и использовала заклинание, чистящее зубы. Обхватив раковину, она уставилась на отражение Алисы Коллинз, глядя, как Ананта укладывает голову ей на макушку, словно в утешающем жесте. «Соберись, слабачка. Ты ожидала чего-то подобного. Послание вполне понятно. Он нашел тело Россаль в реке и понял, что это не ты седьмого июня. За лето и сентябрь прочесал всю Францию и острова, возможно, что и Грецию, зная, какую слабость ты питаешь к корням матери и общности ведьмы и змеи. Его ресурсы не бесконечны, а дела Гриндевальда ограничивают время, поэтому он разослал эту заметку и колдографию во все страны Европы, до которых смог дотянуться. Не исключено, что не только Европы, Фастьен позаботился о следе в Америку. Значит, он все еще думает, что ты где-то прячешься под своей внешностью, забившись в самый темный угол, если упомянул и магглов. Хогвартс остается безопасным местом, гадания не лгали, гадания никогда не лгут тому, кто умеет правильно их читать, а ты, потомок Дельфийской сивиллы Артемии по матери, умеешь. Ты доживешь до семнадцатого дня рождения. Ты найдешь Альков Кандиды. Ты сделаешь все, чтобы получить кристалл разума, если он действительно не плод воображения. Ты будешь тренироваться в боевой магии, практиковать легилименцию, продолжать идти тропой темных искусств, готовить Алису Коллинз к пробуждению после ЖАБА. Ставь цели. Следуй плану. Контролируй эмоции. И однажды… наступит тот день, когда все, что он сделал с тобой, вернется к нему. День, когда пройдя по мертвым головам его друзей, ты вырвешь его сердце». Глубоко вздохнув, Верене отпустила раковину, трансфигурировала гадюку в браслет и отправилась в медпункт на случай, если Дамблдор будет проверять, не прогуливала ли она нарочно. В Хогвартсе ученики между собой называли школьную медсестру МакКенли «тетушкой», и, переступив порог медпункта, Рене не могла с ними не согласится. Миссис МакКенли и правда напоминала ту самую тетушку из дальней родни, о которой или много слышал, или встречаешь по праздникам. Эта была розовощекая дородная женщина невысокого роста с круглым лицом, седыми локонами, торчащими из-под чепчика, и улыбкой, видя которую невозможно было замыслить против что-то, что могло бы ее расстроить. — Моя дорогая! — воскликнула миссис МакКенли, подскочив со стула, едва взглянув на Рене. — Переутомление налицо! Немедленно на кушетку, пока не случилось обморока, откуда до магического истощения рукой подать! Моргнув, Трельяр опустилась на кушетку, слыша позади, на койке за ширмой, чью-то возню и стоны. — Мистер Маклагген, хватит ломать комедию, профессор Слизнорт сюда не заходит! — отвлеклась от рысканья в шкафчике медсестра. — Но у меня правда болит живот, — если верить голосу, то Маклагген стоял на пороге смерти. — Ваш отец тридцать лет назад говорил мне то же самое! — бойко отозвалась МакКенли. — Мне написать ему свои подозрения о некоем хроническом заболевании в вашей семье? Трельяр прыснула, прикрыв рот рукой, и стоны за ширмой прекратились. — Миссис МакКенли, мой отец часто вас вспоминает, как добрейшей души ведьму, говорит, что более понимающей медсестры и в Мунго не видел… — Мистер Маклагген, после этих слов я точно напишу вашему отцу, чтобы выразить не только обеспокоенность, но и свою признательность, — добродушно проворчала женщина, прежде чем протянуть Верене два пузырька. — Вот, мисс Коллинз, тонизирующее и укрепляющее. Можете выпить их и отдохнуть здесь, или в башне. Что у вас сегодня в расписании? — Сейчас трансфигурация, затем чары и травология после обеда. — Чары — категорически нет, на травологию только при условии, что вы отдохнете, хорошо пообедаете и будете чувствовать себя лучше, — покачала головой медсестра. — Я напишу деканам Дамблдору и Фанкорту о вашем освобождении, никаких возражений, моя дорогая, вы бледнее поганки. — Но я всегда бледная… — пробормотала Рене, поднимаясь, решив в пользу башни. — Настолько, что почти прозрачная? Мистер Маклагген, выгляньте из своего укрытия и скажите мисс Коллинз, что думаете о цвете ее кожи. — Я дальтоник, — отозвался тот из-за ширмы. — Я передам это декану Слизнорту с рекомендаций отправить вас на отработку по сортировке бобов и протирок. Трельяр подавила очередной смешок. Напористая «тетушка» умела приструнить, несмотря на свой милый вид дамы без собачки. Из-за ширмы показалась кудрявая голова загонщика сборной Гриффиндора. Светлые брови нагло изогнулись, на Верене опустился оценивающий взгляд имеющего успех у девушек юноши, и он ухмыльнулся: — Красоты мисс Коллинз не портит даже некоторая болезненная прозрачность. — Скройтесь, мистер Маклагген, — хмыкнула МакКенли. — Спасибо, миссис МакКенли, я отдохну в башне. Не хочу отвлекать своей красотой мистера Маклаггена от его актерской игры. — Что есть игра? Всего лишь жизнь! — пафосно отозвался гриффиндорец. Переглянувшись, обе в едином порыве закатили глаза, и Трельяр вышла из медпункта, вскоре устраиваясь на кровати в спальне семикурсниц. Задернув полог, Рене сняла медальон, приняла оба зелья, снова застегнула цепочку и откинулась на подушку, отдаваясь на волю случая. Либо она проспит до вечера, либо проснется к обеду, лишь бы только быстрее заснуть и не дать тому состоянию проявиться снова. Как легилимент, Верене прекрасно знала, что нет сознания коварнее, чем собственное.

***

Игра, затеянная Томом Реддлом с Коллинз, превзошла все возможные ожидания слизеринца. Это было похоже на то, как, открыв маггловский фотоальбом, увидеть вместо застывших черно-белых изображений цветные движущиеся колдографии. Все сухие стереотипные выводы, что он успел о ней сделать до того, как заключить сделку об обучении, разбились о ее настоящую завораживающую и притягательную природу. Таких игрушек у него никогда не было даже среди слизеринцев. Алиса Коллинз оказалась кладезем полезных ему знаний, обладающим целым списком ярко-выраженных черт, которые он не только высоко ценил, но и за наличие которых был готов позволять многие вещи в качестве награды и привилегии. Ум. Алиса Коллинз не была просто начитанной когтевранкой, какими на их факультете слыли почти все. Нет. Она была рациональна. В ее логике всегда прослеживалась четкая структура действий, последствий и выводов. Слушая ее размышления, грамотно сформулированные вопросы, видя, как легко она подмечает нюансы и тончайшие намеки, Том, после первого же вечера обсуждения гримуара, признался себе, что получает удовольствие от их беседы и испытывает неподдельный интерес к ее мнению. Хитрость. Эта девчонка шесть лет обводила вокруг пальца весь замок, прикидываясь серой мышкой. Не случись ее прокола с гадюкой, истоки которого Том хорошо понимал и даже не порицал за сиюминутный необдуманный порыв, обвела бы и седьмой. Талант. То, что она умела как легилимент, откровенно восхищало и побуждало уделять магии разума все свободное время. Но даже не будь она легилиментом… Реддл, начав присматриваться, как никто из их ровесников, всего лишь по стандартным заклинаниям, смог понять, что Коллинз дышит магией. Она была не просто волшебницей в обычном понимании, у нее имелся талант быть волшебницей. То, как легко она перехватывала палочку, как проговаривала заклинания, как интуитивно чувствовала магические манипуляции… В этом была особая небрежность, основанная исключительно на непоколебимой уверенности в успешном результате. Как змея бросается на мышь, не сомневаясь в том, что поест, так и Коллинз колдовала, не сомневаясь, что получится именно так, как она задумала. Хладнокровие. Даже Долохов, его ближайший слуга, тот, кого он действительно мог бы назвать другом, вздумай ему взбрести в голову нечто столь пустое и сентиментальное, не проявлял такой выдержки в минуты его недовольства, какую демонстрировала Коллинз. От нее исходило такое спокойствие, а часто и вовсе нечто противоположное его злости, что он сам успокаивался в разы быстрее, чем привык, даже берясь за палочку и наказывая тех, кто эту злость вызвал. После того Круциатуса на Крауче Коллинз не хотелось наказывать, она заслужила право общаться с ним так, как ей привычно, своими навыками и стержнем. Абраксас на своем первом «круцио» трясся как осиновый лист и едва ли смог удержать пыточное дольше пяти секунд. Даже Мальсибер и Эйвери с их склонностью к жестокости, не осилили Второго Непростительного и с пятой попытки. Коллинз же… Держала его на Крауче полторы минуты и могла бы еще дольше, если бы он ее не остановил. Держала сильно, уверенно, хладнокровно, не испытывая никакой злости, которую он бы немедленно почувствовал, как эмпат, и это поражало больше всего. Ее «круцио» в столь юном возрасте и с учетом женской, склонной к жалости, натуры поддерживалось исключительно силой намеренья, без дополнительного топлива эмоцией. Она просто хотела, чтобы Бартемию было больно, при этом даже не злясь на него и не желая мести всерьез. И этот Круциатус после их первой тренировки, где она словно решила поставить рекорд по падениям, на вид не утомил ее, в отличие от его рыцарей по началу валящихся с ног от траты сил на пыточное. Не утомил настолько, что она была в состоянии не только самостоятельно уйти, но и показать ему очередную интересную манипуляцию с сознанием. Столь элегантную, удобную и идеальную в ее исполнении, что он, учитывая полезность данного приема, мысленно дал ей разрешение на одну ошибку в будущем, которую он ей спустит, притворившись, что ничего не было. Усердие и ответственность. Коллинз следовала их уговору без уверток и откровенной лжи, а что до ее очевидных утаиваний и условий, то рано или поздно он с этим разберется. На четвертой тренировке, как и на всех предыдущих, она выкладывалась на корте так, что он поймал себя на мысли, как было бы неплохо привести сюда его рыцарей и показать им, что такое настоящая самоотдача. Падая, она каждый раз вставала сама, не прося ни отдыха, ни помощи. Каждый комментарий принимала всерьез. Каждую замеченную им неточность искореняла в крайнем случае на третий раз. Разбитые колени и локти, ушибы, царапины или легкие порезы (он всегда следил за тем, чтобы не поранить и, тем более, не сломать свою лучшую игрушку) — все это не вызывало у нее ни слез, ни жалоб, ни женского раздражающего нытья, которых он, по началу, ожидал. Нет, независимо от помятости и усталости, она слушала внимательно и никогда не забывала о манерах, учтивости и благодарности. Тонкость. Так Реддл называл про себя то особое умение, которым могли похвастать единицы из единиц. Не просто понимание, когда нужно замолчать, а когда можно говорить, а гораздо более насыщенная палитра с куда более незаметными, на первый взгляд, оттенками. Она чувствовала не только время возможности, но и как нужно молчать, и как в какой момент нужно говорить. Он сам не сразу это понял, а когда осознал, в очередной раз рассмеялся ее наглости. Коллинз очень тонко чувствовала его как собеседника, конечно, вряд ли понимая весь масштаб его характера, но ей хватало и основ, чтобы не совершать ошибок, которые из раза в раз повторяли те, кто близко общался с ним седьмой год. Неважно, из-за легилименции ли, благодаря ли женской интуиции, или все же это было еще одним ее талантом от рождения, который он, в таком случае, так и назвал бы изворотливостью, но она чувствовала, где следует неукоснительно отвечать его ожиданиям, отступить, стать покорной, признать тему закрытой, опустить голову и не забыть подтвердить, что прекрасно осознает разницу их позиций. И так же она чувствовала, когда он не прочь дать ей позабавить себя или ему нужно, чтобы она его развлекла своим неповторимым шутовским способом. Смелость. Смелость ее действий, вспомнить ту же стычку на дороге в замок из Хогсмида, была ничем в сравнении со смелостью ее мысли. Обсуждая самую темную, ужасающую обывателей, магию, она не кривилась от отвращения, не играла в святую и не боялась выглядеть в его глазах такой, какой была. Интересующейся, фантазирующей, не считающей, что они обсуждают что-то неприемлемое. Находчивость. Неважно, на берегу озера, в Выручай-Комнате или в его покоях, тренируясь, беседуя или объясняя ему легилиментативные приемы — ее всюду сопровождал тот самый нестандартный подход, о котором она предупреждала заранее. Стоило только вспомнить, что она сделала для того, чтобы узнать пароль его комнат. Когда он, спустя двое суток, все же нашел выдавший столь важную информацию источник, то не смог сдержать короткого смешка, напугавшего его рыцарей, прямо в гостиной Слизерина. В этом непривычном ему мышлении была особая свежесть, к которой он привык так же быстро, как к ее улыбкам. Пунктуальность. Развеивая миф о женских опозданиях, она всегда приходила ровно в обозначенное им время. Остроумие. Он долго это отрицал, прикрываясь раздражением, ворчанием и ядовитой злостью, пока к четвертому совместному занятию, ожидая ее прихода, вдруг не поймал себя на мысли, что ждет ее саркастичных замечаний, наглых шуточек, атакующих его самоконтроль, и улыбок всех видов и мастей. Что ж, он сам разрешил ей это, в конце концов, она — его шут. И, наконец, любовь к змеям. Это не было чертой, которую он искал бы в людях намеренно, чтобы ценить, пока не узнал Коллинз. Ему доставляло эстетическое удовольствие смотреть, как, разговаривая с ним, она, порой рассеянно и неосознанно, захваченная предметом обсуждения, гладит Ананту. Как змея скользит вокруг ее шеи, как чешуйчатое тело ласкают длинные тонкие пальчики… Это было эротично и особо сексуально от того, что сама Коллинз явно не понимала, насколько метафоричны ее действия и сколь необычны для подавляющего большинства. Вчера она и вовсе сделала нечто такое, отчего Реддл, привыкший контролировать собственное, подверженное гормонам, тело, ощутил напряжение в паху. Держа Ананту у основания головы в кольце большого и указательного пальцев, Алиса поцеловала гадюку в макушку. Стоило ей покинуть его гостиную в четвертом часу (Салазар, разговаривал ли он когда-либо с кем-либо так долго с охотой?), как он сделал то, чего не делал с пятнадцати лет, научившись справляться с острыми приступами возбуждения подвернувшимися под руку чистокровками и найдя еще один неоспоримый плюс в использовании легилименции. Однако в тот момент не было ни времени, ни сил, ни желания искать кого-либо. Он расстегнул брюки и довел себя до оргазма, глядя на то место, где сидела Коллинз и ласкала свою гадюку, представляя, что под ее губами и пальцами отнюдь не голова змеи. Непродолжительный сон после пикантного удовольствия все расставил по своим местам. Перебрав все положительные качества Коллинз и получаемое от них наслаждение, он перешел к противоположному. Происхождение. Ее грязная маггловская кровь и привязанность к матери, которой она отправляет по два письма каждую неделю. Репутация. Все эти мерзкие слухи, которые она по какой-то причине позволила распустить, не вмешавшись в самом начале ни палочкой, ни легилименцией. Продуманная стратегия, чтобы оставаться невзрачной и незаметной, или же… она сознательно усыпляла внимание обидчиков, чтобы в этом выпускном году отыграться на всех, как они того заслуживали? Тем более, что с соседками начало уже было положено… Равнодушие. С начала сентября и до этого момента, у нее не было к нему никакого интереса, выходящего за рамки их договоренности. Мерлина ради, она даже не сунулась в его комнаты, и он хорошо почувствовал, что боязнь перед тем, как он защитил свои тайники, совсем ни причём. Ей просто было неинтересно. Как не была интересна причина их стычки с гриффиндорцами. Как не были интересны его слуги, иначе она залезла бы в голову к ним всем сразу же, как обезоружила и обездвижила. Она не искала о нем информации, не слушала сплетни и слухи о романах и расставаниях, не выведывала через знакомых, даже не спрашивала его самого, зачем ему темные искусства и легилименция, или почему он сочетает образ старосты школы с тем, каким показывает себя перед ней, или почему называет своих сокурсников слугами. Быть может, что-то она понимала сама и без вопросов, но все же… По-настоящему, кроме боевой магии, ее не интересовало ни-че-го из того, что он представлял. Секреты и тайны. Этой изворотливой маленькой змейке все еще удавалось ускользать от его вопросов и отсекать любые ростки его любопытства, едва они заходили туда, куда не было предусмотрено. Понять, откуда все ее знания и умения уже не было первостепенной задачей. Больше всего сейчас его интриговала та продуманность, с которой она заняла место в его гостиной. Даже для простой осторожности и подозрительности такая логика виделась чрезмерной, разве что у Коллинз не было травмирующего опыта, научившего ее раз и навсегда. Ее учеба боевой магии, ее явный навык в обращении с непростительными и зловредными проклятьями, ее нежелание распространяться о практических применениях своих способностей… Что ж. Плюсы перевешивали минусы, пусть и последние два стоили пяти ее положительных качеств разом. Глянув на стол Когтеврана, Реддл уже не обнаружил ни Коллинз, ни вечно приклеенной к той Хоггарт, хотя чувствовал, что всего пять минут назад Алиса на него посмотрела. Кивнув Нотту, давая разрешение на его авантюру с тренировочным полем для гриффиндорцев (людям надо разрешать развлекаться, особенно тем, кто служил хорошо), Том направился на чары с Малфоем и Долоховым на почтительном расстоянии. Конспектирование лекции Фанкорта не мешало ему продолжать обдумывать складывающуюся ситуацию с Коллинз. Если в начале он хотел сломать, унизить, растоптать и уничтожить, узнав все ее тайны, то теперь, после двух недель их ежедневного общения, отбросил эту мысль. Нет. Игрушка оказалась слишком редкой и уникальной, чтобы так просто с ней проститься. За четырнадцать дней он еще и близко не чувствовал, что наигрался, напротив, интерес к играм с ней лишь возрос, к тому же обзавелся дополнительным пожеланием, которое он рано или поздно удовлетворит. Если до конца октября она продолжит быть такой же интересной, забавной и возбуждающей, он сделает ей предложение, от которого такой человек, как она, отказаться не сможет. Он официально предложит ей место подле себя, в кругу своих рыцарей, потому что глупо упускать столько ценного и талантливого в одном волшебнике из-за его происхождения. Алиса Коллинз станет исключением для него, а, значит, и для всех, и когда он прикажет забыть остальным о ее грязной крови, они это сделают. Со слухами и репутацией тоже разобраться будет достаточно просто, но, если она задумала развлечься с посредственностями, которые ей досаждают, самостоятельно, он не будет возражать, лишь займет место в первом ряду. Что до равнодушия… Это его промах. Прежде он ставил цель втереться в доверие и стать для нее другом, а не очаровать. Все классики пишут, что нет никого преданнее влюбленной женщины… О, он очарует ее, как и всех до нее. Очарует так, что она станет зависима от одного его взгляда и улыбки. Так, что все в нем, каждая мелочь до банального выбора булавки для галстука будет иметь для нее первостепенное значение. Так, что по одному его слову убьёт свою мать и всех маггловских выродков, находящихся с ней в родстве. Так, что она будет падать на колени по мановению пальцев, лишь бы немедленно удовлетворить его «дополнительное пожелание» всеми способами, какими он только захочет. И, когда это произойдет, она расскажет ему все, о чем он попросит, любой секрет, любую тайну, любое откровение. Согласившись на его предложение, понимая, что с ним обретет власть, могущество, знания и силу, она станет его шутом, его изворотливой змейкой, его игрушкой. И останется рядом до тех пор, пока ему это не наскучит. На обеде, кинув взгляд на стол Когтеврана, Реддл сразу же увидел Хоггарт, но Коллинз рядом с ней не было. Только первокурсники, по какой-то причине предпочитавшие садиться вокруг Алисы, и отщепенка Оливия Хорнби. На протяжении всей трапезы, до тех пор, пока не пришло время собираться на травологию, Том украдкой посматривал на стол Орлов, подозревая, что Коллинз где-то что-то вытворяет по одной ей известной причине, но Алиса так и не появилась. «Она итак почти ничего не ест, когда сидит за столом, а теперь и вовсе решила объявить голодовку?» — раздраженно вышел Реддл из Большого Зала в холл, видя, что некоторые сокурсники уже покидают замок по направлению теплиц. Краем уха слушая разговор Мальсибера и Малфоя позади, Том смотрел прямо перед собой, высматривая каштановую макушку с бирюзовой лентой, но ее не было в горстке когтевранцев. Это раздражало еще больше: за последнюю неделю он привык видеть Коллинз в коридорах между уроками, в библиотеке, проходя в Запретную Секцию, и в Большом Зале, и теперь ее отсутствие вызывало какое-то смутное неприятие и вполне знакомую ему злость на то, что что-то идет не так, как он бы того хотел. Коллинз не появилась в теплице на перемене, место рядом с Беттани Хоггарт пустовало. «Чем она может быть так занята, что опаздывает?» Наконец, когда Бранвуд начал отмечать присутствующих, Хоггарт назвала причину отсутствия Алисы, о которой Реддл даже не подумал. «Заболела? Салазаровы змеи, не смей разочаровывать меня такой дурацкой причиной, Коллинз. Искренне надеюсь, что болезнь ты придумала ради более важных, чем обед и травология, дел». После травологии, отмахнувшись от слуг, велев тем занять пятничный вечер чем-то, что не станет для него головной болью, он остановился только тогда, когда обнаружил себя подходящим к медпункту. — Мистер Реддл? — улыбнулась миссис МакКенли, заметив его. — Что-то случилось? — Добрый день, миссис МакКенли, я по поводу Алисы Коллинз, — он быстро осмотрел крыло, бросив один взгляд на ширму. — Я же сказал, что она красивая, и прозрачность ее совсем не портит, — ухмыльнулся идиот Маклагген, выглядывая из-за ширмы. — Даже Реддл пришел по ее поводу, — он недвусмысленно поиграл бровями, и Том подавил желание взяться за палочку, представив, что даст Маклаггену все поводы для криков от боли позже, едва представится случай. «Прозрачность? Она что, напоролась на чье-то проклятье? Я ей устрою прозрачность, по корту не то что бегать, а прыгать начнет, соперничая с кенгуру». — Да-да, мистер Реддл, я же отправила в учительскую ее освобождение для профессора Дамблдора и профессора Фанкорта, что-то еще? «То есть, она пропустила сегодня все уроки». — Алисы так же не было на травологии, мэм, как и на обеде, — вежливо сообщил Том, радуясь, что теперь у его нахождения здесь официальная причина, а не то, что уже придумал себе гриффиндорский дуболом. — Бедняжка, должно быть, ее переутомление оказалось гораздо сильнее, чем я предполагала, — покачала головой миссис МакКентли, доставая бланк. — Подождите, мистер Реддл, я заполню для профессора Бранвуда. — Конечно, мэм, — мягко с улыбкой согласился Том, как всякий образцовый студент. — Может быть, нужно прислать к вам старосту Когтеврана за зельем для Коллинз? — О, нет, если девочка спит до сих пор всего от одной дозы, значит, этого было более, чем достаточно, что, учитывая ее бледность, совершенно меня не удивляет, — пробормотала медсестра, ставя подпись на бланке. Забрав освобождение, Том по дороге занес его в учительскую, где сидели Вилкост и Слизнорт. — Том, мой мальчик! Что у тебя? — улыбнулся декан Слизерина. — Освобождение мисс Коллинз для профессора Бранвуда из-за отсутствия на сегодняшнем занятии, сэр, — пояснил Том. — А-а-а, Ко-о-олинз, — протянула Вилкост, протягивая руку за бланком. — Одаренный теоретик, работы пишет превосходные, жаль, что скорость кисти у нее оставляет желать лучшего. Спасибо, мистер Реддл, я передам профессору Бранвуду. «Неужели? Интересно, а вы сами, профессор, сможете составить пять щитовых с интервалом в секунду? Коллинз может. Лично позавчера убедился». — Галатея, ну не всем же становиться аврорами да ликвидаторами, — добродушно улыбнулся Слизнорт. — Мисс Коллинз и у меня пишет отличные работы, но и практическая часть у нее на «превосходно». — Будь ваша воля, вы бы всех отсюда выпускали зельеварами! — Что, помилуйте, голубушка, зачем же мне такая конкуренция? Покинув учительскую под смех профессоров, Том поднялся в свои покои и раздраженно упал в кресло. «Переутомление, да еще и настолько сильное, что она спит с первого урока до сих пор?» Сведя кончики пальцев, Реддл задумался, анализируя их занятия. «Практика на уроках вряд ли существенна для ее уровня владения магией, а вот частое использование легилименции, да еще и такие тонкие, но масштабные в значении, манипуляции, на которые она способна… Это может быть затратным… Три тренировки с активным использованием заклинаний, требующих магической и волевой отдачи… Этой ночью она ушла в четвертом часу утра, значит, спала мало, плюс наверняка использует магию, чтобы защитить вещи и свой сон от соседок. Добавим к этому частые длительные прогулки на свежем воздухе, регулярную умственную работу с книгами и большим количеством информации, написание объемных домашних работ на высокую оценку… Вероятно, три тренировки с непривычки слишком много для нее, или же утром, между завтраком и первым уроком, случилось что-то, что вынудило ее потратить солидное количество сил, физических, ментальных или магических, или все вместе сразу. Что, если на нее кто-то напал?» Том сердито посмотрел на камин, и огонь разгорелся ярче и выше, реагируя на магический импульс. «Если это так, то я разберусь. Никто не смеет мешать Коллинз учить и учиться у меня. Она — моя». На ужине Коллинз тоже не появилась, а Хоггарт, с которой он нарочно пересекся в дверях на выходе, думала только о предстоящем свидании с Беном «бесхребетным трусом» Ньюпортом. Дойдя до Выручай-Комнаты за двадцать минут до начала занятия, оговоренного с Алисой ранее, Реддл в раздражении, чувствуя все то же смутное неприятие, что и перед травологией, разнес в щепки десяток манекенов одной атакой. Комната мгновенно устранила разрушение и выставила перед ним новые мишени. После восьмого раза, когда все деревяшки сгорели до угольков, ему значительно полегчало. «Какого Салазара она не отправила мне записку, что урок отменяется? Не ценит мое время, или спит настолько беспробудно?» Последовала девятая атака взрывающими. Дверь за его спиной отворилась, он резко обернулся, вскидывая палочку, и сразу же опустил, видя перед собой Коллинз. — Добрый вечер, мистер староста школы, — улыбнулась девушка, и Том, не сдержавшись, улыбнулся в ответ. Наконец-то его изворотливая змейка соизволила показаться, да еще и, как всегда, без опозданий. — Здравствуй, Алиса, — ответил он, глядя, как она привычно скидывает мантию и засучивает рукава рубашки. — Возможно, нам не стоит проводить тренировку, учитывая твое переутомление. — Я в порядке, — отсекла Коллинз, заходя на свою сторону корта. «Все еще бледнее обычного, вид опрятный, но есть что-то неуловимо напряженное в движениях… Старается не показывать, что плохо себя чувствует?» — Неужели. Ты поела? — Ваше величество, не извольте беспокоиться. Всякий шут знает, где в королевстве кухня, — она подняла палочку и поклонилась. Реддл подавил улыбку, занимая позицию напротив. — Могу я кое о чем попросить, ваше величество? — спросила Алиса, и ее тон… прозвучал контрастно серьезно в сравнении с предыдущей фразой. — Говори, шут, — пошевелил пальцами Том. — Не смей сегодня давать мне поблажек, — она посмотрела прямо ему в глаза, пронзительно, остро и с тем же напряжением, что он заметил в самой ее позе. — Болезнь ничего не значит. Я пришла тренироваться. Том окинул ее задумчивым взглядом, внезапно кое-что припоминая. — В сентябре… Ты сказала мне, что за тебя никто бы не вступился, Коллинз. Знай, что это больше не так. Я вступлюсь. Поэтому, если сегодня утром… кто-то напал на тебя, просто назови мне фамилию. Она застыла и как-то странно на него посмотрела. В голубых глазах промелькнула тень, и в следующий миг Реддл почувствовал ее… тоску и глубокое сожаление. Секунда, и все исчезло, словно она подавила в себе это, едва ощутив. — Благодарю за доброту, ваше величество, но не давать мне поблажек на этом корте будет более, чем достаточно, — она уважительно склонила голову, приняв его слова с признательностью и все же… отклонив. — Тогда начнем, — кивнул Реддл. — Раз, два, три!