Глава 14 Без лишней драмы

Я сказал, что с того дня началась моя страсть;

я бы мог прибавить, что и страдания мои начались с того же самого дня.

И.С. Тургенев «Первая любовь»

Увидев утром на ладони руну Уруз, сообщавшую о идеальной возможности воплотить план, при наличии сил и желания, а также об огромном потенциале задумки, Рене поначалу даже не поверила, что именно сегодня тот день вылазки на крышу Астрономической башни. Хотя… всё и правда складывалось как нельзя лучше: вчера, после всех разбирательств с Долоховым и Грюмом, Том настоял на переносе тренировки на субботу, поскольку Рене изрядно выложилась в бою с «масками». Чаинки на завтраке так же показали звезду, присоединясь к положительным предсказаниям рун, отчего настроение Верене еще больше улучшилось. Девушке хотелось бы поделиться с Фастьеном реальными результатами своих изысканий, и, если тот крепеж на башне и впрямь приведет ее к какой-то подсказке для дальнейших действий… можно будет смело сказать, что октябрь прошел не зря не только из-за того, что она нашла себе партнера по тренировкам боевой магии. Покосившись на стол Слизерина, Рене увидела Реддла, а рядом с ним Долохова. Тот выглядел болезненно-бледно, но, в целом, приемлемо. Трельяр подумала, что Реддл отправит его в медпункт после завтрака, чтобы его генерал отлежался с официальным освобождением. — Маклагген на тебя смотрит, — шепнула ей Беттани, устроившая ей вчера в гостиной, куда она завалилась только в половину первого, допрос с пристрастием. Староста думала, что у Рене появился поклонник, из-за свидания с которым она и задержалась. — Это он? — Бет, я же сказала, что ни с кем не встречаюсь, — пробормотала Рене, листая «Ежедневный Пророк». — Ну да, — хмыкнула Хоггарт. — Это ты, начитавшись книжек, с такой улыбочкой зашла. — Какой еще улыбочкой? — нахмурилась Трельяр. — Счастливой, — приподняла бровь Беттани. «Я после горячего сладкого какао всегда счастливая, детская привычка», — пробурчала про себя Трельяр, стараясь не думать о той незначительной доле правды в подозрениях Хоггарт, которая все же имела место быть. — То, что у вас с Ньюпортом все успешно развивается, вовсе не повод подозревать всех остальных во влюбленности, — указала Рене, с облегчением не заметив в газете ни своих колдографий, ни еще каких-либо посланий от братца. — Если бы у тебя тоже с кем-либо что-нибудь развилось, мы могли бы сходить на двойное свидание, — назидательно покачала чайной ложкой Беттани. Представив Тома Реддла на двойном свидании с Бет и Беном, Рене рассмеялась. Неожиданно слишком громко, так, что пришлось прикрыть рот рукой и покачать подруге головой, игнорируя взгляды тех, кто заметил всплеск ее веселья. Лишь немного погодя Трельяр поняла, что Реддл был единственным, о ком она подумала, да еще и сразу, и с досадой прикусила кончик языка, пытаясь себя отрезвить. «Проклятье! Чертова Вуньо с ее намеками!» Но вчера, в Выручай-Комнате… Ему было нужно ее присутствие, нужно, чтобы она помогла ему успокоиться, нужно, чтобы она отвлекла его своим шутовством, нужно, чтобы она касалась его. Стоило ей доесть последний кусочек своего оладушка, как он бескомпромиссно сказал «иди сюда». В этом было столько властности, странным образом сочетающейся с вкрадчивой просьбой, этакий выбор без выбора, что она не посмела заикнуться о приличиях и позднем времени, о всех тех вещах, которые он знал и без нее, и безропотно скользнула к нему на колени, сразу же попав в кольцо рук, сцепившихся выше ее бедра. А затем, откинув голову на спинку кресла, он закрыл глаза и, едва шевеля губами, скорее выдохнул, чем сказал «хочу», и ее пальцы в который раз зарылись в его волосы, а ноготки заскользили по коже. Был ли это момент слабости? Безусловно. Его или ее? Большой вопрос. Но как бы и по чьей вине оно не произошло, на те полчаса, что он просидел в молчании под ее руками, расслабляясь и думая о чем-то своем, ей снова было безопасно, тепло и уютно. Трельяр подозревала, что, если бы не необходимость патрулировать коридоры и отметиться перед Розье и завхозом, Реддл просидел бы так всю ночь, и это… должно было пугать. Должно было сработать ледяным душем, напомнить обо всем, почему ей нельзя ничего из того, к чему такие его требовательные просьбы и такая их близость могут ее привести и чем закончиться. Конечно же, она помнила. Конечно же, она не позволяла себе забыться и расслабиться по-настоящему. Настолько, что исключила любой намек на флирт даже словом, не то, что телом. Она не положила голову ему на плечо, не мазнула губами по шее, целуя его сексуально выпирающий кадык, даже когда он не разговаривал. А ведь он был так близко, белый, как пломбир, и она могла бы пройтись по нему языком, считая, что это шарик мороженого, который сначала необходимо распробовать языком, а после хорошенько покусать, но она этого не сделала. Она не ослабила своего галстука и одной пуговицы у воротника и не двигалась на его коленях так, что его английская сдержанность в считаные секунды разлетелась бы под ее французским пылом. Она могла бы задеть ноготками кончики его ушей и игриво прикусить за мочку просто чтобы посмотреть, как он относится к такому. Она могла бы тихонько прошептать ему на ушко, чего хочет она. Она могла бы быть очень неприличной, соблазнительной, дерзкой и, перехватив его запястья, положить его руки туда, где и правда хотела бы их почувствовать. Она столько раз видела в чужих головах, женских и мужских, юных и взрослых, как все это происходит, что ее рациональный легилиментативный навык давно выявил все возможные системы и технические нюансы подобных контактов. Однажды ночью она даже случайно посмотрела, как это делают сестра и ее муж, и это было так страстно, так отчаянно, так мокро, громко и развратно откровенно… Если бы она позволила себе забыть о леденящем ужасе последствий, она, непременно, села бы на него верхом, а не боком, и, глядя сверху вниз, плавно притянулась бы к его властному рту и показала бы, как распаляет нежность. Кончик ее языка скользнул бы по его нижней губе и… «Merde! Какой сукин сын подлил мне афродизиак?» Вскочив с места, как ужаленная, чувствуя жар на щеках и значительно ниже, Верене, пробормотав Беттани что-то наспех выдуманное о забытом домашнем задании, стремительно покинула Большой Зал, едва не сбив первокурсниц с Пуффендуя в дверях. — Коллинз! Коллинз, подожди, ты уронила! Кто-то пробирался за ней в толпе студентов только идущих на завтрак, но она не различала кто, зная, что ей немедленно нужно добраться до того, что нейтрализует эффект афродизиака. Единственным местом, где подобное могло находиться, очевидно было классом зельеварения или кабинетом Слизнорта. «Идиотка! А медпункт? А подействует ли антидот, пока на мне медальон? Nique ta mère!». Однако первая мысль была о декане Слизерина, а потому ноги уже несли ее в подземелья, пока кто-то не схватил сзади за плечо и резко не дернул назад: — Да подожди же ты, Коллинз! Для такой красавицы, ты бегаешь слишком быстро. Верене дернула плечом, сбрасывая крепкую руку, чувствуя это прикосновение каждой частичкой, как и неприятно потершуюся ткань рубашки о ставшую слишком чувствительной и разгоряченной кожу. Подняв взгляд, оказавшийся на уровне чьей-то шеи, Рене обнаружила улыбчивое лицо Чейза Маклаггена: — Потому и бегаю быстро, что красавица. Что тебе нужно? — Вот, ты уронила, — гриффиндорец протянул ей какую-то тетрадку. Едва взглянув на обложку, она дернула головой, поворачиваясь, чтобы продолжить бегство до зельевара: — Это не моя. — Ладно-ладно, сознаюсь, это предлог, чтобы с тобой поговорить, ты чего такая нервная, Коллинз, до урока еще полчаса, зачем бежать? Чейз снова схватил ее за локоть, и Рене мысленно взвыла от ярости, подавляемая фантазией о более аккуратной и теплой ладони, вчера сжимавшей ее руку, и о длинных пальцах, обхвативших ее бедра перед тем, как посадить на стол. Длинные, изящные и сильные, они оказались такой приятной тяжестью, когда лежали надежным замком поверх нее… — Мерлин, да ты вся горишь, давай я отведу тебя в медпункт, у тебя, по-моему, лихорадка! — Отстань от меня, — выдохнула Трельяр, пытаясь вырвать руку. — Да брось, Коллинз, ты же вот-вот в обморок упадешь… — Маклагген. Что. Ты. Делаешь. Рене, до того безуспешно боровшаяся с чертовым гриффиндорским спортсменом, пытаясь отвоевать свою руку и право на побег, вскинула голову, тут же проклиная себя за это. Она, итак, узнала голос, смотреть-то зачем было? Очень строгий голос. Немного вибрирующий опасностью и холодящий сталью. Очень подходящий недоброму взгляду темных глаз, обращенных на гриффиндорца. — Пытаюсь убедить Коллинз, что ей нужно в медпункт, у нее, возможно, лихорадка, и она вот-вот потеряет сознание, — кивнул на нее Маклагген. — Да отпусти ты мою руку! Все со мной нормально, я просто очень спешу! — Ну, в таком случае, о свидании со мной лучше подумай, когда замедлишься, — подмигнул гриффиндорец, наконец-то разжимая свою лапищу. Трельяр не озаботилась ответом, едва ли осознавая, что сказала эта красно-золотая пиявка. Стараясь не смотреть на Реддла, чувствуя, как с каждым вздохом его дурацкого замечательного омерзительно потрясающего аромата с горечью полыни и свежестью мокрой древесины учащается сердцебиение, а голову заполоняет все больше пикантных образов, отчего хочется напрыгнуть на него прямо здесь и сейчас, сжать коленями пояс, скрестить лодыжки за спиной, зарыться в эти мягчайшие волосы… Рене, укусив саму себя за щеку, бросилась бежать. — Коллинз, ты что, снова замерзла? — на своих длинных ногах он нагнал ее почти немедленно. — Не сейчас, Том, — пробормотала она. — Куда ты спешишь? — К Слизнорту! — Он на завтраке и будет там еще минут двадцать. «Putain!» — Qu'il ne s'étouffe pas! — рявкнула Рене, дергая на себя дверь женского туалета и отрезая себя от Реддла ей. Отлично. Просто отлично. Она переждет, перетерпит эти проклятые двадцать минут в этом, по ощущениям, самом холодном, туалете Хогвартса. К черту чары у Фанкорта, она, итак, отличница в его предмете, один прогул ничего не испортит, главное, чтобы Реддл держался подальше, пока все, чего она хочет, вернее, не она, конечно же, не она, это все афродизиак… «Тварь! Когда я найду тебя, а я точно найду… Это будет даже не «круцио»! Но сейчас мне нужен Реддл… то есть нет! Только не он! Холод! Мне нужен холод!» Отбросив сумку и мантию на пол, Трельяр взмахом палочки открыла все кабинки, еще достаточно в своем уме, чтобы проверить, есть ли потенциальные свидетели ее безумия. К счастью, таковых не оказалось. Рванув кран с холодной, Рене ослабила галстук, стащила его прочь, следом джемпер и, расстегнув рубашку до самого пояса, щедро плеснула водой на шею, грудь и живот, сразу же подставляя ладони ковшом и опуская в него пылающее лицо. Стуча зубами от холода, девушка намочила лифчик, и застонала, когда и без того напряженные соски затвердели еще больше. Дверь распахнулась, и Трельяр вскрикнула, увидев Реддла, немедленно стягивая края мокрой рубашки на груди в попытке прикрыться. — С ума сошел?! Выйди! Это женский туалет! — Тебя не было семь минут, и все это время ты могла лежать без сознания где-то под раковиной! Я дал тебе достаточно времени! — огрызнулся Том рефлекторно, непонимающе скользя взглядом от вещей на полу к открытому крану и, наконец, к зачем-то облившей себя от лица до пояса ледяной водой Коллинз. Застыв, она смотрела на него полными какой-то непередаваемой паники глазами, очень точно характеризующей все, что он ранее почувствовал от нее в коридоре. Ее била мелкая дрожь, пальцы до побелевших костяшек сжимали мокрую ткань рубашки, облепившей ее спереди… Заходя сюда, он ожидал увидеть ее в обмороке, но это… Том Реддл сглотнул, и Рене издала какой-то обреченный протяжный стон, видя, как потрясающе заманчиво дрогнул его кадык. Всякий эффект холодной воды сошел на нет. Он был слишком близко. Она знала, что у него теплые руки, а ей теперь точно нужно согреться. Возможно, под его ладонями она загорится и растает. В этих длинных пальцах… Жажда его прикосновений выбила из легких воздух, пытаясь сделать вздох, она застонала повторно, уловив его парфюм. — Коллинз? Бой с жаждой и растекающимся под кожей огнем оказался проигран, и, капитулируя, Рене сделала то, что захотела сразу, едва он очутился рядом. Преодолев три шага, чувствуя тяжесть его мужского взгляда на остро-выпирающих через белый лиф сосках, Верене запрыгнула на него, обвивая шею руками и скрещивая ноги за спиной. Наконец-то его ладони оказались там, где она хотела. Сильные пальцы властно сжали ее ягодицы через юбку, едва она потерлась носом о его кадык, вжимая себя в него плотнее, потираясь всем телом, сгорая и желая еще большего пламени. — Я не могу… не могу, — всхлипнула она, осыпая короткими поцелуями его горло, пока с довольным стоном не присосалась к кадыку, кружа по нему языком. Рене могла бы делать это вечно, если бы жесткая рука, забравшаяся в волосы, не потянула ее прочь и не оттянула ее голову достаточно, чтобы его лицо оказалось прямо над ее. — Что ты не можешь? — хрипло спросил Том. Рене уже не помнила. Сейчас она могла всё и хотела всего того, что уже разгоралось в его темных глазах алыми искрами. Удерживая ее хрупкую и восхитительно мягкую фигуру, всматриваясь в разрумянившееся личико и лихорадочно блестящие глаза, зовущие его с очевидным желанием, которому никогда не требовалось слов, чтобы быть услышанным, Реддл искал в себе силы повторить вопрос, но ее пухлые алые губы томно приоткрылись, язычок скользнул по нижней губе, и это стало последней каплей для его с треском рухнувшей ей в ноги выдержки. Расстояние между ними сократилось и исчезло быстрее полета снитча. Яростно атаковав эти манящие его губы, он жадно проник глубже, подчиняя ее язык, очерчивая рукой изгиб талии, пока не пролез ладонью под мокрую холодную ткань лифа и не сжал ее грудь, сразу же закружив большим пальцем вокруг острого соска. Хныкнув от этой требовательной ласки, Рене сильнее стиснула его коленями, зарывшись обеими руками в волосы, отвечая на поцелуй с не меньшим пылом, чем он спрашивал. Она не поняла, когда и как оказалась посаженной на край раковины, но так, безусловно, было гораздо удобнее выдерживать напор темного огня, охватившего их обоих. Обхватив губами, она пососала его язык, выгибаясь под руками, скользящими по ее телу. Его горло завибрировало под ее пальцами, сражающимися с узлом галстука и воротником рубашки, от протяжного и совершенно непостижимого, полного мужского удовольствия, звука, словно заклятье угодившего туда, где сейчас было жарче и влажнее, чем когда-либо. Длинные пальцы сжали ее колени, забрались под юбку, перекинулись на внутреннюю сторону бедер и… Вспышка кристального осознания и промораживающего панического ужаса, пробившиеся сквозь толщу возбуждения и реку пламени, заставили Трельяр дернуться, податься назад и до резкой боли наскочить спиной на что-то грубое и холодное, оказавшееся изогнутым краном. — Нет! Нет-нет! — она толкнула Реддла в грудь. — Том, нет, это все афродизиак! Я… Прости, я… не надо, я… я не хочу… Том застыл, тяжело дыша, не с первой попытки понимая, что она там лепечет и почему пытается ускользнуть, когда прямо сейчас им обоим настолько хорошо. Мерлин, он и не догадывался, что поцелуи могут быть такими. Прежде попробовав их несколько раз ради интереса и эксперимента и не найдя в них ничего, кроме неловких рысканий и омерзительных слюней, после он исключил их из своих снятий напряжения совсем, но Коллинз…. — Афродизиак? — вкрадчиво переспросил он, чувствуя, как огонь жажды этого изящного тела с нежной фарфоровой кожей и упругими округлостями сменяется яростью. — Кто-то подлил мне его на завтраке, я поздно поняла, — шепча, она снова гладила его шею, что совершенно не способствовало его желанию отстраниться. — Это… это все… не настоящее, прости… тебе… тебе нужно уйти… я…. — Кое-что настоящее есть, — перебил Том, сам не понимая, когда снова приблизился вплотную к ее губам, но зато зная, что делать дальше. Перехватив ее руку, он притянул ее к собственному паху, видя, как расширились ее глаза, все еще полные блеска и желания. Распаленная, она ошеломленно смотрела на него, тяжело дыша, и Реддл, опасаясь спугнуть или наткнуться на жесткое неприятие, погладил ее по щеке, соприкасаясь с ней лбами, все еще не отпуская ее ладони от собственного стояка, пока скрытого бельем. — Не беспокойся, я был достаточно предусмотрителен, чтобы поставить отталкивающие чары, сюда никто не зайдет, — она растерянно выдохнула, последовав за его губами, когда он мазнул ими по ее собственным. — Действие колдовского афродизиака заканчивается без всякого антидота, когда случается то, для чего он предназначен. Ну же, Алиса, это очень рациональное решение проблемы, которую ты и создала, а мы с тобой… взрослые люди… и способны выйти из сложившейся ситуации… без лишней драмы, — шепча, он вздрогнул, когда она переплела пальцы свободной руки с его, уводя от своего лица. — Ты… ты можешь пообещать мне… что… — она явно с трудом подбирала слова, мысль то и дело ускользала в сторону горячей пульсации под ладонью внизу. — Дай мне слово, что как только… все закончится… и когда я… приду в себя… мы оба об этом забудем. Так, словно ничего не случилось… и… ограничим любой физический контакт… кроме ментосанции. В данную секунду Реддл мог бы пообещать ей сразу же пойти и убить любого в Хогвартсе, чью фамилию она назовет, даже будь это кто-то из преподавателей или его слуг, но эта просьба… отчего-то жалила, жгла и отдаленно злила. Подавив порыв сказать правду о том, что подобное забыть без легилименции или зелья Забвения невозможно, он вовремя вспомнил, что знает, как работает колдовской афродизиак. Пробуждает фантазии, от которых загорается тело и возникает нестерпимая жажда сексуального контакта. Вот только именно с тем, кому была посвящена фантазия. И то, как она набросилась на него сейчас… Что ж, после всего, что она сделала вчера и последних десяти минут, он будет в состоянии потерпеть до того момента, когда она избавит себя от иллюзий, и поймет, что уже принадлежит ему. Он даже ненавязчиво поможет ей это понять, так что к концу следующего месяца она сама забудет об этой глупой попытке отсрочить неизбежное. — Даю слово, Алиса. — Хорошо, — выдохнула она. — Но… я… никогда этого не делала на практике… Так что… Том вовремя прикусил язык, глядя, как она пытается слезть с раковины. «Она подумала, что я хочу, чтобы она… Салазаровы змеи, она права, именно этого я и хочу». — Ты справишься, — бархатно заверил он, зарывшись в ее волосы рукой, прежде чем помочь ей слезть с раковины. — Нет вообще ничего, с чем бы ты не справилась, Алиса. Глядя, как она опускается перед ним на колени, Реддл, ощутив как дернулся и разбух член, с трудом, мыслями о чистке свежей рыбы на кухне в приюте, загасил эту реакцию, сообщившую, что он может его вытащить и излиться на ее лицо прямо сейчас. Нет. Рано. Мало. «Хочу от начала до конца». — Закрой глаза, — велел он, и Алиса, кажется, сама была рада это сделать. Опустив резинку и взяв свой каменный стояк в руку, он приблизил член к ее губам. — Приоткрой рот и покажи мне язычок, — как можно мягче указал он, и девушка разомкнула губы, чуть выставив кончик языка. — Дальше, — подсказал Том, и, когда ее язык показался наполовину, потерся о него головкой члена, отчего ее рот распахнулся шире, но он сдержался от желания пройти дальше. Пока что. — Облизни ее, — он стиснул зубы, давя стон от одного вида ее языка, так покорно вылизывающего его по одному его слову. — Возьми в рот и медленно пососи, — первое же ее движение заставило снова подумать о рыбе и приюте. — Хорошо, умница, Алиса, а теперь… Удивительно, но она и здесь умудрилась его перебить, двинувшись навстречу и закружив языком по его горячей пульсирующей плоти, насаживаясь ртом все глубже, засасывая в себя, как самый вкусный леденец из «Сладкого Королевства». «Она сказала «на практике» … Стало быть, теорию моя изворотливая змейка знает на «превосходно»?». Все дальнейшее подтвердило эту догадку. То, как ее руки инстинктивно нашли его основание, как ее движения с каждой секундой обретали все большую уверенность и увлеченность… Ее подбородок заблестел от слюней, сверкающие ниточки свисали вниз и капали под невзрачную на вид подвеску, в ложбинку между грудей и на их белоснежные холмики с острыми пиками-навершиями, которые он ранее успел приласкать пальцами. Все остальное он подарит им еще до конца осени, когда в следующий раз их хозяйка, опустившись на колени, назовет его своим господином. Эта фантазия вкупе с самой эротичной картиной, какую он когда-либо видел, и ее потрясающие, пронзающие его насквозь, действия казались самым лучшим сочетанием в его жизни. Казались до тех пор, пока она, подчиняясь его короткому «смотри на меня», не распахнула глаза и не застонала, превращая это утро в лучшее с тех пор, как он узнал, что волшебник. Это было лучше обнаружения своей принадлежности к Слизерину. Лучше первого подчинения его слуг. Лучше убийства ублюдка-отца. Лучше Тайной комнаты и реликвий рода. Лучше мига, когда он обнаружил решение собственного бессмертия. Все перечисленное было очевидным, ожидаемым, спланированным, просто данным от рождения или чередой его правильных решений и уверенных действий, но это… Коллинз стала сюрпризом от встречи в купе до этого мгновения. Сюрпризом, предназначенным ему одному, сотворенным для его наслаждения, придуманным кем-то и посланным компенсацией за все, чего он был лишен, и в награду за все, чего уже достиг. Обхватив её голову, он двинул бедрами без всякого предупреждения, и она позволила это, раскрывшись так широко и прижав язык так плотно, что он оказался глубже, чем надеялся, но там, где хотел сразу, как коснулся головкой ее губ. Мерлин и Моргана, эта девушка делала с полной самоотдачей все, за что бралась! «Ты не сможешь этого забыть, моя змейка… Ты не посмеешь этого забыть… Завтра, послезавтра, через неделю или годы спустя, ты будешь помнить меня у себя во рту, помнить свое наслаждение от подчинения мне, помнить и чувствовать мой вкус…» Коллинз закашлялась, принимая и глотая, слишком занятая этим первым для себя опытом, чтобы увидеть темное восхищение, обескураженность и жажду, устремленные к ней во взгляде сверху. Он помог ей подняться, не сумев не заметить, как быстро она отдернула руку и принялась приводить себя в порядок, отойдя на максимум из возможного, не глядя на него. — Алиса… Не оборачиваясь, она выставила ладонь: — Слово, Том. Я буду очень благодарна, если ты сейчас просто уйдешь. Я помню, что сегодня мы обсуждаем легилименцию. Её голос звучал тихо и безэмоционально, о случившемся только что напоминала лишь прерывистость между словами от того, что она еще не нормализовала дыхание. Несколькими заклятьями пригладив растрепанные ею волосы, поправив галстук и почистив брюки, Реддл наколдовал «темпус», пытаясь отогнать от себя недовольство, вызванное ее поведением. Успокаивало лишь то, что все это ненадолго, он не позволит затянуться ее самообману. — До урока три минуты. Я только хотел сказать, что если кто-то, — «и я, право, не знаю, поблагодарить мне его, или запытать до срыва голоса», — подлил тебе афродизиак, то это… — Весточка от лидера «масок», — перебила она, возясь с собственной мантией. — Вчера я выдала себя ему, вмешавшись в расправу над Антонином, и это превратило меня в такую же цель, как и твоих слуг. — Будь осторожна, я могу приставить к тебе кого-нибудь… — Мне это не нужно, и, Мерлина ради, будь так любезен уже выйти отсюда, староста школы не опаздывает на уроки, или я не права? Посмотрев на ее напряженную спину, Реддл отступил и вышел прочь, ничего не сказав. После только что полученного удовольствия и всех ее предыдущих заслуг, он позволит ей этот тон. Пусть успокоится и примет действительность такой, какова она есть. Она фантазировала о нем, она хотела его, она наслаждалась его поцелуями, и она ублажила его охотно, даже не подумав, что могла обойтись и кое-чем менее затратным, чем минет, хотя он, разумеется, был более чем рад такому исходу. А пока его изворотливая змейка осознает произошедшее, он поищет того, кто преподнес её ему на блюдечке.