Глава 16 Непочтительная змейка

Быть настоящим мужчиной, это не значит подчинить себе женщину.

Это когда женщина сама желает быть ему покорной.

Александр Дюма

Сидя в пустой башне Когтеврана субботним утром, в отличие от всех когтевранцев не проявляя никакого интереса к квиддичному матчу Слизерин — Пуффендуй, Рене думала, что Медея Кэрроу была совершенно права, говоря, что Реддл в ответ на оказанную услугу потребует в пять раз больше. Четверг и пятницу она сознательно запрещала себе думать обо всем, что произошло в ночь со среды, зная, что ей, ее сознанию, телу и проклятым чувствам, нужна отсрочка, время, заполненное учебной рутиной и поиском той башни, отмеченной звездным орлом. Время, чтобы не наломать дров наподобие честного признания Реддлу, кто она такая. Время, чтобы избежать необдуманных действий и слов. Время, чтобы перетерпеть желание отозвать свое условие. Нет, она все сделала правильно и действовала согласно сложившимся обстоятельствам. Позвать на помощь Тома было единственным подходящим решением, чтобы выжить, не привлекать внимания и не вылететь из Хогвартса, попутно размышляя, в какую страну кинуться прятаться следующей еще и с британскими аврорами на хвосте. И он оказал ей не просто услугу. Он спас ей жизнь. Неважно, насколько легким это для него было, на кону стояла ее жизнь. Жизнь, которую она не может потерять или оборвать самостоятельно, пока не исполнит то, что обязана по долгу крови и фамилии и по праву мести. Нельзя было предсказать, какой благодарности потребует Реддл. Лежа на крыше, прежде чем позвать его, она знала, что это, в любом случае, не обойдется простым «спасибо, я твоя должница». Со слизеринцами, тем более с ярчайшим представителем этого факультета, подобное просто невозможно. Он мог потребовать стать его слугой, но или не подумал об этом (вряд ли), или ценит ее настолько, что не видит в подобном качестве (опять же, вряд ли), или же… он в принципе рассматривает ее по-другому, чувствует к ней… Даже в том своем состоянии истерического смеха и неверия, что выжила, она заметила его заботу. Он вылечил ее, согрел, в конце концов, унес со смотровой площадки на руках, прижимая к себе так крепко, словно… беспокоился, что она исчезнет. А его злость… Нет, это не был гнев человека, вынужденного потратить свое драгоценное время на что-то незаслуживающее его внимания. Это была ярость, выросшая из переживания: Валери однажды кричала на нее так же, когда совсем маленькой она упала с яблони в саду и разбила нос, а потом, пока Рене ревела навзрыд, утешала и извинялась, объясняя, что вела себя так, испугавшись, что любимая сестренка могла сломать шею. Его забота и злость не подходили к ее безопасному определению себя в его жизни, как приятеля, с которым интересно беседовать и который может многому научить. Они даже выходили за рамки простой симпатии. О, нет, те три часа хорошо показали, насколько у него к ней личное отношение. Что, если все это требование с остатком ночи было ничем иным, как его попыткой удостовериться, что она и правда в порядке, а уж потом все заложенные в нем очевидные удовольствия? Рене поначалу отмела это предположение, но, чем больше думала о том, как и что он делал в ту ночь… Он не на миг, за исключением ее визитов в ванную, не выпускал ее из поля зрения, и его руки касались ее постоянно, словно Реддл делал все, чтобы убедиться каждым органом чувств, что она прямо сейчас там, с ним, а не переломанная кровавая клякса из плоти у подножия башни. А уж последний час в кровати, полный нежности, которую прежде она и заподозрить в нем не могла… Неужели, за месяц ежедневного общения, она стала для него настолько важна? Были ли у него друзья? Трельяр думала, что Долохов и Малфой подле него самые близкие люди к этому статусу. Аура Тома сообщала об убийстве отца, значит, и с семейными отношениями, близкими, теплыми и доверительными, какие были у нее с сестрой и мамой, у него тоже не задалось. Почему же она сама не нашла другого решения, что-то, что можно было предложить взамен его вариантов на выбор? Да, и думать нечего, о своих поисках Алькова рассказывать было нельзя, она сама могла придумать вопросов пятнадцать вытекающих из этого факта, а Том был не глупее ее. Внимательный, скрупулезный и въедливый, сказать даже, дотошный во всем, что представляло для него интерес, вспомнить хотя бы любое их обсуждение легилименции или способов применения темных проклятий. Но второй вариант… Ей не хватило времени на размышления, или она не была на них способна, поглощенная лавиной только что пережитого? Конечно, легко дать себе это оправдание, но нет. Как раз именно эта лавина только что пережитого и стала еще одним аргументом в пользу согласия, едва ли не переплюнувшим основную причину. Не прошло и суток с тех пор, как она поставила условие Реддлу о прекращении физического контакта, как непредсказуемая жизнь едва не сложила ее в ящик, толком не дав распробовать ничего из того, за что можно было бы ее ценить. Знания? Она с детства в них по горло. Семья? Она ее лишилась так, что сама хотела отправиться следом. Путешествия? В бегах она побывала на двух континентах, и это того не стоило. Друзья? Свою единственную подругу, ту, которой она доверяла как самой себе, ей пришлось убить лично. Любовь? Путь, который она выбрала, ее исключает. Полноценный секс? Это удовольствие для нее тоже под запретом. До утра среды она думала, что и неполноценный тоже, однако… жизнь и правда умеет пошутить. Подачка. То согласие было подачкой ей от самой себя. Безопасной подачкой с четко ограниченным сроком действия и контролируемым наполнением. Зная, что никогда не позволит ни одному мужчине сделать ее женщиной, подозревая, что, заботами и силами ее брата, путь ее мести может оборваться вместе с дыханием всего через каких-то года полтора максимум, она уцепилась хоть за какие-то частички того, что доступно всем другим. Мужское объятие, настоящие взрослые поцелуи и ласки тела. Взгляд, полный темной страсти и тяжести. Возможность почувствовать себя желанной и соблазнительной перед кем-то опытным, контрастно отличающимся от всех, с кем она когда-либо флиртовала и позволяла невинные поверхностные касания и недолгие объятья. Узнать, каково это — стонать от удовольствия и приводить партнера в такое же состояние. Испытать этот разбег от уютного тепла до способного спалить всё вокруг жара. Понять себя чуть лучше через интимную близость с другим. До того момента в туалете с афродизиаком, она не догадывалась, насколько возбуждающим для нее окажется подчинение, но три часа в спальне Тома окончательно превратили это в аксиому. Может быть, дело в самом Реддле, которого она для себя определила достойным ее покорности. Или же, привыкнув всегда чувствовать себя в опасности, она, странным образом, ощущала абсолютную свободу, когда всё вокруг и ее в том числе контролировал кто-то сильный, властный, опасный и несгибаемый. Кто-то, кто, подчиняя, говоря откровенно развратные, но притом возбуждающие, вещи, касаясь ее, как считал нужным и хотел, все же не переступал зыбких границ и оставался внимательным к ее телу и ощущениям. Да, она сделала себе этот подарок, словно это был ее день рождения. Принарядилась так, как хотела выглядеть сама и показаться перед ним, понимая, что он первый и последний, для кого она может надеть пеньюар, даже если все, что он видел — Алиса Коллинз, а не Верене Трельяр. Приняла каждое правило и условие его игры, наслаждаясь отведенной ей ролью и не выходя из нее ни на миг. Даже в тот момент, когда нарочно позвала его по имени, чтобы узнать, что будет дальше. Интуиция и женские инстинкты не обманули — дальше все было потрясающе восхитительным. То, как он пробовал ее вкус было самым ярким и приятным впечатлением за всю ее жизнь, не говоря уже об испытанном физически. Однако, время ее благодарности закончилось, условие снова вступило в силу, и она не станет отменять его, как бы ей ни хотелось узнать, что там, за чертой, и каково пройти ее с Реддлом. Рене не сомневалась, что стоит ей только отменить условие, допустить неограниченный физический контакт, как все закончится тем, что еще до Самайна она окажется в его кровати на всю ночь, и он сделает с ней все полноценно. Не только потому, что это был Том Реддл, по его же собственным словам, которым она верила, добивающийся всего, чего он хочет, так быстро, как это возможно, но и потому, что его желание полностью совпадет с её. Настолько, что, одурманенная свободой и удовольствием его близости, она забудет о причинах, почему делать этого не стоит. А если не забудет, то придется объясняться, что даже гипотетически видится якорем в бездну вопросов, ответы на которые она дать не сможет. Дальнейшая цепочка просматривалась очень легко, какие-то звенья можно было поменять местами, но итог у этого был один: все испортится настолько, что она больше не сможет находиться рядом с ним ни в каком статусе, лишившись даже простых бесед и тренировок. Нет, она не Алиса Коллинз. Она лишь несовершеннолетняя француженка, бегущая от смерти и мечущаяся между своих проблем. Прошлое в крови и пепле, настоящее — темнота со слабым светом звезд, а будущее и вовсе пропасть. Этот год-передышка закончится, не успеет она оглянуться, и их дороги с Томом навсегда разойдутся. Помассировав виски, Рене наколдовала «темпус». Сегодня они с Томом договорились встретиться в Выручай-Комнате, чтобы восполнить одну пропущенную из-за нападения на Долохова, тренировку. Увидев, что уже полдень и до занятия боевой магией осталось всего двадцать минут, девушка покинула гостиную, сразу же морщась от гудения за ментальными щитами, сообщавшими, что матч уже закончился и раздухаренные зрелищем студенты возвращаются в замок. Оказавшись в Выручай-Комнате первой, Трельяр занялась тем, что Реддл называл «разминкой». Комната выстроила в четырех метрах от нее манекенов в шахматном порядке, и Трельяр, повернувшись к ним спиной, принялась швыряться «бомбардами» с разворота. При таком движении меткость изрядно хромала, но сейчас у нее получалось уже значительно лучше, чем в первый раз. Особенно на фоне показавшего ей это Тома, поражавшего по три мишени сразу, независимо от стороны и скорости поворота. Очевидно красуясь, он даже, улыбаясь ей, разнес последний манекен, не глядя, отведя за спину только руку с палочкой. Поняв, что занимается этим уже продолжительное время, Рене присела в кресло отдышаться. «Темпус» показал, что Реддл опаздывает на целых полчаса, чего прежде за ним никогда не водилось. Вспомнив, что в сегодняшнем матче участвовал Слизерин, Трельяр предположила, что староста школы вынужден проконтролировать празднование победы на собственном факультете без последствий в виде штрафных санкций от преподавателей. Посидев минут пять, Рене возобновила «разминку» и успела поразить еще две мишени со второй попытки, когда дверь в Выручай-Комнату с грохотом хлопнула, впуская Реддла. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он в бешенстве. Находу сорвав мантию и отшвырнув прочь, он пролетел мимо нее, резким вскидыванием руки заставляя палочку выскользнуть из рукава в ладонь. — Назад, — процедил он, тяжело дыша, и Трельяр моментально отступила, исчезая с линии атаки. Остановившись у стола на другом конце комнаты, следующие пять минут она наблюдала бога ярости и разрушений, с гневным криком сметающего своей магией деревяные мишени так быстро, что Комната едва успевала поставлять ему новые. — Я УБЬЮ ЭТУ ТВАРЬ! — манекены разлетелись в щепки, хотя он даже формулы взрывающих до конца не довел, и Рене вздрогнула. — КОГДА Я ДО НЕГО ДОБЕРУСЬ, Я ЗАСТАВЛЮ ЕГО СОЖРАТЬ СОБСТВЕННЫЕ МОЗГИ! Она видела прошлый приступ его гнева после поимки Грюма, но этот… не шел с тем ни в какое сравнение. Палочка рассекала воздух все новыми и новыми заклятьями, казалось, что Реддл вот-вот начнет плеваться огнем. Мишени взрывались, горели, покрывались льдом, испарялись с мелкими облачками пара, разлетались напополам, рассеченные режущими, из одной торчал десяток мечей (Рене вытаращилась на них, понимая, проклятье какого уровня Реддл вот так просто воплотил едва ли всерьез концентрируясь). Глядя на взмахи рук, грацию шагов и ровную спину, излучающие мощную агрессию и смертельную опасность в каждом движении, Рене с силой прикусила щеку, чувствуя, как все, открытое в ней и вытянутое наружу Томом, недвусмысленно напоминает о себе. По спине и рукам побежали мурашки, сердце забилось быстрее вовсе не от страха, и томительная тяжесть внизу живота сообщила, что всего лишь ложилась подремать, а не погрузилась в вечный сон, как того хотела и убеждала себя Рене. Не догадываясь о волнующих переменах, происходящих позади, Реддл продолжал крушить мир перед собой еще минут десять, изредка накидывая варианты жестокой расправы, и с каждым Трельяр ощущала, что ей вот-вот потребуется уединение и смена белья. Наконец, остановившись, он круто развернулся и посмотрел на Рене. Запыхавшийся, слегка раскрасневшийся, все еще злой, как стая гарпий. — Они напали на Нотта вшестером и отделали его в кровавую кашу, пока половина моих людей гонялась за этим чертовым квофаллом на гребанном квиддиче! — рявкнул он ей, взмахнув палочкой, и позади него загорелись последние из оставшихся мишеней. «Маски. Их лидер сделал свой ход, на этот раз удачно и по цели, и по исполнителям», — поняла Рене. Пока она осознавала это и думала над тем, о чем спросить в первую очередь, Том стремительно приблизился к ней, но, не дойдя трех шагов, остановился. Трельяр не видела, когда исчезла палочка, сейчас его руки были по швам, длинные пальцы сжимались в кулаки до побелевших костяшек. Взгляд черных глаз сконцентрировался на ней, челюсть стиснута, губы сомкнуты в линию. «Слово. Он хочет… но его сдерживает слово», — поняла Рене, отчего Реддл так застыл. Он держал слово последние два дня, не упоминая, не намекая и даже не провоцируя Рене на что-либо, ни во время тренировки в четверг, ни во время чтения гримуара в пятницу. Сегодня они и вовсе не должны были оказаться наедине, если бы не перенос одной тренировки из-за Долохова. «В прошлый раз его успокоил разговор и массаж головы, мы вместе перекусили оладьями и какао, а потом я еще полчаса сидела у него на коленях…». Мысленно адресуя жизни с ее чувством юмора выражение, которое приличные леди знать не должны, Верене, давно себя таковой не считая, добавила до кучи кое-что на русском и про себя обратилась к Комнате. На столе, ровно между ней и Томом, возникли большие песочные часы. — Полчаса, правила те же, — коротко бросила Рене, и часы перевернулись. Глаза Реддла вспыхнули алыми искрами, едва она озвучила период, на который временно отозвала свое условие. — Кто я? — тихо спросил он, медленно закатывая правый рукав рубашки до локтя. — Мой господин, — сглотнула Рене, чувствуя простреливающие низ живота искры от одного этого тона и взгляда. — Уверена? — жесткая линия губ изогнулась в усмешке, пока он занимался левым, не отводя от нее взгляда. — Да, мой господин. — Я. Этого. Не. Вижу, — четко произнес Реддл. Поняв ошибку, она опустилась на колени и сложила на них руки. — Прошу прощения, мой господин. — Извинения ошибок не искупляют, змейка, — Том медленно подошел вплотную. — Ошибки можно только исправить, — он погладил ее по щеке, — и получить за них наказание, чтобы не повторять впредь. Ты же не хочешь больше повторять такой простой ошибки, змейка? — Нет, мой господин, — она затаила дыхание, когда его большой палец погладил ее губы. — Я хочу, чтобы ты выбрала, что будет принадлежать мне до последней песчинки в этих часах, змейка, независимо от того, чего ты захочешь, — ярость в его глазах неуклонно сменялась тяжестью желания, но все еще тлела, не торопясь исчезать, и Рене выдохнула. — Они, — она ощутила жар согревающих чар напротив груди, — или они, — тепло окутало ягодицы. — Низ, мой господин, — определилась Рене, доверившись инстинктам, прежде велевшим ей назвать его в спальне по имени. — Скажи мне это правильно, змейка, — он приподнял ее голову за подбородок. — До последней песчинки в этих часах, мои ягодицы принадлежат вам, мой господин. — Прекрасный выбор, моя змейка, — усмехнулся он и просунул большой палец ей в рот. Рене заскользила по нему язычком, видя одобрение, сверкнувшее в его глазах. — Значит, твое наказание за непочтительность придется на них. Разувайся, — он сменил большой на указательный. Посасывая и кружа по нему языком, чувствуя покалывание магии, говорившей о пока не утихнувшей буре, разразившейся ранее, она дотянулась до застежек на обуви и стащила ее прочь, не отводя от него взгляда. — Скинь мантию. Поднимись, — он убрал палец и отступил на шаг, оценивающим взглядом проходясь по ее субботнему голубому платью. — Сними его. Никто сюда не зайдет, — уверенно проговорил он. Завороженная этой властной уверенностью и требованием, Рене взмахом палочки расстегнула на спине все пуговицы, выбралась из длинных рукавов и позволила ткани опасть вокруг ног, открывая Реддлу взгляд на светлый лиф, белые трусики и тонкий пояс поверх них, завязками удерживающий кофейного цвета чулки с широкими кружевными резинками. — Какой сюрприз, змейка, — вспыхнули глаза Тома, и Рене увидела образовавшийся в его брюках бугор. — Должен признать, мне нравится твой вкус на такие вещички. — Благодарю, мой господин. — Я хочу, чтобы ты сняла трусики, но оставила чулки, — он отошел к столу и оперся на него ладонью. Поняв, что не сможет сделать этого вручную без долгой и совершенно не сексуальной возни с завязками, Рене подняла палочку и разрезала трусики с краю, решив потом так же их починить. — Оставь палочку в одежде и иди сюда, — Том побарабанил пальцами по столу. Подойдя к нему, Рене шумно выдохнула, когда, приподняв за бедра, он поставил ее на стол на колени, и тот стал опускаться под ней, будто плавно укорачивая собственные ножки, пока ее лицо не оказалось напротив Реддла. — Целуй меня, пока расстегиваешь мои брюки. Мгновенно притянувшись, она захватила его губы, медленно опускаясь руками по груди, вскоре останавливая их на ремне. Пососав обе, Рене нежно закружила вокруг его языка, и несдержанно застонала, когда он яростно ответил, обхватив ее затылок, атакуя в ответ и заставляя раскрыть рот так, что заныла челюсть. Пальцы задрожали, сражаясь с пряжкой, голова закружилась и, Мерлин святый, она почувствовала, как конвульсивно сжался низ живота, как только победила ширинку и в ладонь лег его стояк, все еще скрытый трусами. — За что я должен наказать тебя? — отстранился Том, держа ее за волосы. — За непочтительность, мой господин, — выдохнула Рене. Он протянул руку над столом и раскрыл ладонь: — Сделай так, чтобы твоя попка коснулась моей руки, змейка. Оценив показанное расстояние над столешницей, Трельяр чуть нахмурилась, пока очевидная поза не всплыла среди всей «теории», что позволил узнать ей дар легилимента. Развернувшись боком под его жадным взглядом, она, чувствуя странную смесь из возбуждения, порочности и стыда, прогнулась в пояснице, а затем подалась чуть вперед, укладываясь грудью и щекой на столешницу, выпячивая зад кверху. Сильная горячая ладонь коснулась сразу обеих половинок. — Сообразительная змейка, — Том погладил ее по попке. — Жаль, что такая непочтительная, — она дернулась, когда он ущипнул ее. — Нет-нет, змейка, они мои. Дернешься еще раз, и я увеличу твое наказание. Понятно? — Да, мой господин, — выдохнула Рене, узнавая о себе еще кое-что новое. Щипок был неожиданен, немного болезнен, но ощущения от расползающегося по коже огня в том месте оказались приятными. — А теперь умоляй меня наказать тебя, — обхватив обе половинки, он принялся играть с ними, сминая, приподнимая и потирая большими пальцами. — Умоляю, мой господин, накажите меня за мою непочтительность, — сдавленно проговорила Рене, внутренне замирая. Подойдя к ее лицу, так, что она видела сильно оттопырившуюся ткань его трусов, Том наклонился к ее уху и вкрадчиво зашептал: — Прежде, чем умолять о наказании, моя змейка, нужно знать, в чем оно заключается, — он легонько прикусил ее за край ушка. — А если я доверяю выбору своего господина? — так же шепотом ответила Рене. Он погладил ее губы указательным и средним в очевидном намеке, и, едва она впустила их в рот, снова зашептал: — Согни руки в локтях, прижми ладони к столу. Да, вот так. Раздвинь ноги и прогнись в пояснице. Умница, — он не спешил убирать пальцы, оценивая правильность позы, прежде чем снова посмотреть ей в глаза. — Эта нежная принадлежащая мне попка получит десять ударов ладонью. Каждый ты будешь считать. За каждый ты будешь меня благодарить. Упадешь, закричишь или захнычешь… сильно меня разочаруешь. Ты все поняла? — Том убрал пальцы. — Да, мой господин. — Ты хочешь меня разочаровать? — Нет, мой господин. Погладив ее щеку, Том подавил улыбку и отошел. Потрясающая. Она была потрясающей. Свободной, раскованной, достаточно смелой, чтобы пробовать, достаточно стойкой, чтобы распробовать, достаточно честной, чтобы признаться перед собой, что ее возбуждает, и от того становилась еще более сексуальной и желанной в его глазах. Других и не должно быть. Других он уничтожит при первом же подозрении. Она чувствовала, что и когда от нее требуется. Знала, как сделать лучше ему. Гибкая телом, мышлением и фантазией. Единственная из всех, чьи действия в этой плоскости его радовали и даже восхищали. Контрастно страстная, волнующая каждым вздохом, подающая себя ему без старания, с подкупающей легкостью, словно в этом не было ничего необычного. Но оно было. Перепробовав кучу холодных фригидных выскочек, аристократок, лишь думающих, что они готовы ради его внимания на все, а по итогу краснеющих, зажимающихся и сворачивающихся в клубок с нелепо открывающимся от шока и страха ртом от чего-то гораздо менее развратного, чем то, что он уже говорил и делал со своей змейкой, он мог по достоинству оценить ее уникальность. Прошло всего два дня, и она сама преподнесла ему этот сюрприз. Потому что ей не нравилось, когда что-то так сильно его злило. Так же, как ему не нравилось, когда что-то ее печалило, но он еще узнает, что, и разберется с этим, чем бы оно ни было. Звон первого шлепка разнесся по комнате, белоснежная ягодица медленно окрашивалась в розовый, и Том, затаив дыхание, посмотрел ей в затылок. — Благодарю за первый удар, мой господин, я была… слишком непочтительна, — четко и покорно проговорила она с интонациями, ласкающими его уши. Реддл прикрыл глаза и, не сдержавшись, улыбаясь, поцеловал ее туда, где только что ударил. Не дрогнула, не заплакала, корт перед ними много раз показывал, что его змейка не плакса, но сейчас это осознание было особенно острым. Вторый шлепок пришелся на место параллельно первому, она ненадолго напряглась, но тут же расслабилась и проговорила: — Благодарю за второй удар, мой господин, впредь я не позволю себе подобного. Она заслуживала быть наказанной лично его рукой, а не магией. Заслуживала его прикосновений и его внимания. Он лизнул место удара и подул на него, слыша тихий, едва различимый стон. Третий шлепок снизу вверх заставил ее ноги чуть разъехаться, но она моментально вернула их обратно. — Благодарю за третий удар, мой господин, моя непочтительность его заслужила, — чуть задыхаясь, поблагодарила Алиса. К пятому удару его член готов был порвать трусы. На седьмом, когда она застонала в голос, припав на руках, и он разглядел тонкую белесую дорожку на внутренней стороне бедра, все «наказание» едва не ухнуло фестралам под копыта — ему захотелось поднырнуть туда языком. После девятого она благодарила с трудом и тряслась от пяток до макушки в попытках не упасть на стол, в попытках не разочаровывать его. — Благодарю за… десятый… удар… мой… господин, этого больше… не повторится, — задыхаясь, с хрипом, давя стон, проговорила она, дёргая бедрами, не в состоянии скрыть настигшего ее оргазма. — Я тебе верю, моя змейка, — он погладил ставшую малиновой кожу, чувствуя ее возбуждающий запах и больше не желая думать о чем-то отвратительном и мерзопакостном, когда она рядом с ним. Ничто больше не должно портить эти моменты между ними, даже если вопрос в его выдержке. Прошлый опыт уже показал, что ее поцелуев и касаний более чем достаточно, чтобы снова привести его в готовность. — Стой так, я не разрешал тебе опускаться. Посмотри на часы и скажи мне, сколько времени я потратил на то, чтобы разобраться с твоей непочтительностью. — Думаю… около одиннадцати минут, мой господин, — уставилась на песочные часы Коллинз. Он погладил ее ляжки, скользнув ладонями под завязки пояса: — Чья это вина? — Моя, мой господин. — Как ты ее искупишь? Вместо ответа песочные часы исчезли, и на их месте возникли новые, где песок из верхней части только начал сыпаться в нижнюю. Его понятливая змейка запустила часы заново. — Время ты восполнила, — он поцеловал ее в копчик. — Что еще, змейка? — Моя грудь принадлежит вам так же, как и ягодицы, пока последняя песчинка этих часов не упадет, мой господин. — Верно, — согласился Том, переходя к ее голове. — Смотри на меня. Лоб Коллинз блестел от пота, губы распухли от прикусываний, глаза казались мутными от истомы, руки дрожали и скользили, но она все еще стояла так, как он приказал. Опершись на локти перед ней, оказавшись напротив ее лица, он вкрадчиво спросил, почти касаясь ее губ своими: — Ты жалеешь, что доверилась выбору своего господина? — Нет, мой господин, — она поцеловала его в уголок рта. — Тебе нравится боль? — Я ее уважаю, мой господин, — ответила Коллинз, чуть задумавшись. — Почему? — Иногда… боль — единственное доказательство того, что ты еще жив, но мне было не только больно, — протянула она, не позволив ему уцепиться за первую часть. — Это была смесь ощущений… Обжигающе и, в то же время, приятно, и с каждым ударом и одно, и другое становились сильнее. Я чувствовала облегчение и удовольствие после каждого касания между ударами, и это возбуждало меня еще больше, потому что мне становилось хорошо от того, что ты доволен мною. К тому же, я это заслужила, мой господин, и я… благодарна за твою заботу. Реддл поцеловал ее, переворачивая на спину. Глубоко, жадно, вжимая затылком в столешницу. Отчаянно, свирепо, стремясь втянуть в себя всю ее яркую восхитительность, нежную покорность и сводящую с ума искренность, которую у любого другого он принял бы за глупость или бездарную лесть, но его змейка не умела быть глупой и всегда говорила только то, что действительно хотела сказать. Едва успев стянуть трусы ниже, Том кончил в тот миг, когда, зарывшись пальцами в его волосы, она принялась сосать его язык. Вскрикнув ей в рот, он завалился на стол, подставляя руки, содрогаясь, расстреливая пол, и даже не думая отстраняться от Коллинз. — Чего ты хочешь? — спросил он, заглядывая в голубые глаза, позволив ей вздохнуть. Печаль. Опять. Салазаровы змеи, снова. Как же он ее ненавидел. Как же хотелось прямо сейчас, обманом, уловкой, шантажом, да даже угрозой вытрясти из нее, что вызывает эти непонятные ему тоскливые сожаления после совершенно разных вопросов, но… Нет. С Коллинз нельзя торопиться, она должна оставаться единственной, с кем он обязан уметь сдерживать свой характер, если собирается побороть ее чертово проклятое условие и окончательно сделать своей. Задрав голову, Алиса посмотрела на часы. Верхняя часть была почти полной. Опустив подбородок, она лизнула его губы и прошептала: — Хочу узнать, сколько времени мне понадобится, чтобы снова доставить удовольствие моему господину, и… если ему понравится, я хочу, чтобы он снова попробовал меня на… Реддл не дал ей договорить, впиваясь в манящий рот и трахая его языком, вместе с тем сгребая Коллинз со стола, отступая от него и опускаясь в кресло. — Давай выясним это, змейка, — низко проговорил Том, пропустив ее нижнюю губу между зубами и медленно опустив на колени между собственных. — Послужи мне как следует, без ошибок, и я щедро тебя награжу. У нее ушло меньше пяти минут, чтобы привести его в боевую готовность. Откинувшись на спинку, глядя на ее жаркие старания сверху вниз, беспрекословное выполнение каждого его приказа и чуткое улавливание того, чего вслух он не произносил, Реддл больше не пытался подавить ни стонов, ни вскриков. Его змейка заслуживала их слышать и знать, что ее награда все ближе. Так же как он, едва отдышавшись и справившись с оргазмом, разложив Алису перед собой на столе и подвергая сладкой пытке, которой захотела она сама, заслуживал видеть, чувствовать и слышать все ее мольбы, пропитанные страстью, желанием и благодарностью. — Ты испугалась, увидев, что я в гневе? — расслабленно спросил Том, когда она уютно устроилась у него на коленях в его собственной мантии, накинутой им ей на плечи. Покосившись на стол, Реддл увидел, что песочные часы обещают держать ее условие подальше еще семь минут. — Нет, — она поцеловала и слегка прикусила его кадык. — Ты меня не боишься, — фыркнул Том, вслух говоря то, что знал уже давно, с той самой встречи в библиотеке, когда она так легко определила руну его рождения. — Трусость только еще больше тебя разозлит, — Алиса нежно прочертила подушечками вдоль венки на его руке. — Я же уже говорила, что не считаю страх правильным выбором. По факту, это вообще не выбор, а препятствие, которое мешает его сделать. Многие разворачиваются и ищут обходную тропу, увидев впереди спящую змею. — Выходит, ты идешь вперед, уверенная, что можешь приручить ее? — усмехнулся Том, перехватывая ее за подбородок и заставляя смотреть себе в глаза. — Нет. Я не иду по тропе за змеёй, чтобы приручить ее, или чтобы навредить ей, мой путь просто проходит мимо. Но, в отличие от тех самых многих, пугающихся одного ее вида, я знаю, что просто так, без причины, она на меня не бросится. Я могу обойти ее по дуге, не тревожа сон, а могу подождать, когда она уползет сама. — А если змея все же бросилась и укусила тебя? — В таком случае, это моя вина, значит, я проявила беспечность и подпустила ее слишком близко, — серьезно ответила Коллинз, но тут же улыбнулась: — Но, я слишком люблю змей и, обычно, легко нахожу с ними общий язык. Притянувшись, Реддл подчинил себе ее язычок, неосознанно, подтверждая только что сказанное. — Тогда, если не из страха, то в чем причина? — Том догадывался, но хотел, чтобы она сказала это сама, произнесла вслух, признавшись себе и ему. Однако она ответила вовсе не то, что он ожидал услышать: — Мне не нравится, когда ты злишься впустую и тратишь столько своих сил бесцельно. Срываясь подобным образом, ты проигрываешь самоконтролю, а это губительно для легилимента. — Так ты опустилась передо мной на колени, чтобы я успокоился, змейка? — вкрадчиво спросил Реддл, и его руки напряглись сами собой, крепче прижимая девушку, скользящую по самой острой и опасной грани. — Нет, мой господин, — улыбнулась Коллинз. — Я бы никогда не посмела думать, что могу оказывать на тебя подобное влияние. Я опустилась на колени, потому что хотела, чтобы тебе стало лучше. Том прищурился. В ее словах не было лжи, и спокойствие — это явно не то, с чего они начали. Его ярость, чуть утихшая в магическом выбросе, сменила русло, перекинувшись на тело Коллинз, и она покорно и безропотно это приняла, а потом ему и правда стало лучше, без гнева, но и без спокойствия, а горячо, страстно и волнующе. Нет, это не было манипуляцией с ее стороны, но… — Это все? — он сжал ее грудь, давно вытащенную из лифчика. — И чтобы лучше стало мне, — Алиса погладила его скулы. — Я не хочу, чтобы что-то так сильно выводило тебя из себя, но это не значит, что мне неприятно смотреть на такого тебя, напротив… Том погладил ее по щеке: — Отмени свое условие насовсем. — Нет. — Что ты хочешь взамен? Печаль. Видят Салазар и Мерлин, он вытащит из нее это, и, если у этой дряни есть физическое воплощение — уничтожит, запытав до кровавой пены. — Две минуты, — кивнула Алиса на часы вместо ответа, и Том перестал тратить время на слова, уверенный, что добьется ее полной капитуляции не позднее ноября. С последней песчинкой, упавшей вниз, Коллинз поднялась с его колен, сбросила на них его мантию, наверняка успевшую пропахнуть ею насквозь, и направилась к своей одежде. Еще через несколько минут, когда они оба привели себя в порядок, а Выручай-Комната снова выглядела как привычный им обоим тренировочный зал, Алиса выжидающе обернулась к нему. — Добрый день, Алиса, прошу извинить меня за опоздание. — Добрый, мистер староста школы, — улыбнулась она. — Я занималась разминкой. — Хорошо, становись в позицию, поработаем над скоростью твоей атаки и концентрации на щитовых. Они встали друг напротив друга и обменялись учтивыми взмахами палочек, приступая к тренировке, словно до этого ничего не произошло.