Глава 18 Мёд и Соль

Всякая женщина, умеющая держать себя в руках,

всегда может справиться с мужчиной, который в гневе не помнит себя. Уилки Коллинз. Женщина в белом

Контроль. Контроль, самообладание. Контроль, самообладание и дисциплина. Не случилось ничего смертельного. Это были не первые «круцио» в ее жизни и, уж точно, не последние. Это был не первый ублюдок в ее жизни и, уж точно, не последний. Это было не первое нападение со спины, но она постарается больше подобного не допустить. Контроль нужен для того, чтобы держать равновесие. Весь октябрь она, словно маггловский воздушный гимнаст, балансировала на тонкой веревочке, балансировала на движущейся змее, реагируя на малейшую дрожь и смену направления, в итоге засмотревшись на красивую чешую и забыв о природе этой опоры. Забыв, позволив укусить и впрыснуть яд, едва не сорвавшись в пропасть. Самообладание нужно для того, чтобы не терять достоинства. Она уже давно неприличная леди, но все еще леди. Она не станет плакать. Она не повысит голоса. Она не даст ему над собой такой власти. Он не заслуживает ни страданий, ни слез, ни сожалений. Он не заслуживает ничего, даже взгляда. Он не заслуживает даже упоминаний своего имени. Дисциплина — то, что не подпускает хаос. Дисциплина всегда помогала ей обрести контроль, а за ним приходило и самообладание. Есть цели, есть угрозы, есть обязанности и обязательства, есть порядок действий. Она составит план, проложит другую тропу, оставив змее её территорию. Поужинав в воскресенье очередной порцией Укрепляющего и Тонизирующего, Рене долго смотрела на свое отражение в зеркале ванной, наслаждаясь тишиной и пустотой башни Когтеврана. Ноги, руки, спина и шея, горло и голова, внутренности, мышцы и кожа — все болело, ломало и жгло после его пыточного, требовало пойти и немедленно лечь, свернуться калачиком, захныкать как пятилетняя девочка, обняв подушку, но она не позволила себе этой слабости. У нее, Верене Виктоир Трельяр, уже давно нет права на слабость, и этот день не станет исключением. Простояв час на холодном кафеле, всматриваясь в собственное отражение, сняв медальон, она дала себе пощечину за глупость, пощечину за наивность, пощечину за доверчивость и три пощечины за все мысли, чувства и желания, за весь самообман, в который позволила себе окунуться, словно ребенок в сказку. Сказок не существует. Она сама ведьма, и она знает, что спасает не светлая магия, а темная. Знает, что принцы давно истреблены. Знает, что принцессы выживают сами, учась убивать драконов. Глядя на красное, горящее от оплеух, лицо поверх последствий пыточного, Верене заставила себя улыбнуться. Она это может. Она будет улыбаться. Она будет ходить по этой школе с улыбкой. Если это кого-то не устраивает, у нее в руке палочка, на руке змея, а в голове неплохо работающие мозги. План. Прежде всего, она выполнит все, что сказала. Он больше не окажется рядом с ней непреднамеренно, из-за внешних обстоятельств вроде расписания. Она истребит каждую возможность. А если решит намеренно, то она предупредила, и, на этот раз, это было последнее предупреждение оставить её в покое. Рене не хотела начинать войну, она совершенно не вписывалась в ее задачи и меры безопасности, но, если он не оставит ей выбора, то она сыграет против, и тогда «кукловод» покажется ему детским лепетом. Потому что она уже давно не умеет воевать по-школьному, с безобидными и легко исцеляемыми травмами или разрешаемыми последствиями, лоб в лоб, с оглядкой на правила и учителей. Утром в понедельник, до завтрака, Верене, составив за ночь план и чёткую последовательность своих дальнейших действий в Хогвартсе, подошла к кабинету декана Фанкорта и робко постучала. — Доброе утро, Алиса, заходи, — приветствовал ее декан Когтеврана. — Что тебя привело так рано, вопросы по домашней работе? — Нет, профессор, — печально улыбнулась Рене. — Я бы… Я в последнее время очень плохо себя чувствую и думаю, что, к сожалению, выбирая на пятом курсе предметы, не рассчитала собственных сил. Я бы хотела отказаться от посещения двух предметов и готовиться к ЖАБА по ним самостоятельно. — Вот как, — присел за стол Фанкорт, кивая ей на кресло напротив. — Переутомление и волнение — это, разумеется, плохо, но, боюсь, неизбежно в выпускной год. Я понимаю, что ты очень стараешься, и другие преподаватели говорили мне, что уровень твоих работ и активности на занятиях значительно вырос, но ты уверена, что плохое самочувствие — это следствие большой учебной нагрузки? «Намекаете на романы? Мужчины…» — Да, сэр. Я почти все время провожу в библиотеке или за чтением в каком-нибудь уголке замка, где мне никто не мешает, и все равно едва успеваю писать все курсовые и делать домашние задания. У меня не остается времени отработать некоторые вещи, профессор Вилкост очень недовольна мной на практических занятиях, говорит, что я сонная и медлительная, я бы хотела «превосходно» по ее предмету, но я просто… просто не успеваю практиковаться. — Ты хочешь отказаться от ЗОТИ? — сочувственно спросил Фанкорт. — Давай-ка попьем с тобой чаю, все равно время завтрака. Декан позвал одного из домовиков Хогвартса, и тот быстро доставил в кабинет поднос с тостами, беконом, тыквенными пирожками и чайным сервизом. — Нет, ЗОТИ — очень интересный предмет, сэр, и очень полезный. Пусть я собираюсь работать в Архивах в Министерстве, но все же каждый волшебник должен знать, как уметь защитить себя от проклятых вещей или темных созданий, — заговорила Рене, взяв тост, избегая бекона. — Я бы хотела отказаться от травологии и Древних Рун, просто не понимаю, где бы они могли мне пригодиться после школы. Убрав два этих предмета, я думаю, что у меня появится достаточно свободного времени, чтобы усилиться по остальным. — А не может быть такого, что из-за начала года, когда все учащиеся с трудностями вливаются в учебный процесс, ты просто перенапряглась? Так сказать, пришпорила гиппогрифа, будто он скоростная метла? — серьезно и, вместе с тем, доброжелательно спросил декан Фанкорт. — Я… не знаю, не думала об этом, — старательно изобразила задумчивость и растерянность Трельяр. — Видишь ли, если школа сделает для тебя исключение, понимая эту ситуацию, а я очень хорошо ее понимаю, уж поверь, другие, менее сознательные студенты, могут использовать этот случай не по назначению и начать отказываться от посещения предметов просто из прихоти, — нахмурился декан, подливая ей еще чая. — Дай мне время подумать, я посоветуюсь с коллегами, может быть, мы найдем какое-то компромиссное решение. Но, в любом случае, ты молодец, что пришла и честно рассказала о своих сложностях, Алиса, я это ценю. — Спасибо, сэр, — поблагодарила Рене. — И еще… По моей работе о магических проявлениях в одной локации… Скажите, сэр, а существуют ли чары, способные определить магический след? То есть, след конкретного волшебника? — Да, конечно, чары такого типа активно использует Аврорат и работники отдела Магического Правопорядка, но они вне школьной программы, им обучают уже в Министерстве, — добродушно пояснил Фанкорт. — Я понимаю твою мысль, кстати, можешь их упомянуть в курсовой, они называются «Вестига Венефика». — Получается, чтобы их применить, понять, чей именно след, нужно иметь при себе образец, с которым чары это сверяют? — Все верно, как правило, если говорить о среде использования этих чар аврорами, то у них есть магические следы всех преступников, проходивших через МП, да и в самом Министерстве, как ты обратила внимание, проверяется палочка каждого посетителя, а ничто лучшее нее не дает представления о магическом отпечатке владельца. «И где же мне найти палочку Кандиды?» — Спасибо, сэр, я учту это в своей работе, а что можно почитать еще, чтобы лучше понять принцип действия «Вестига Венефика»? Улыбнувшись, Фанкорт написал ей наименование двух книг, слава Мерлину, не из Запретной Секции, куда Трельяр заходить больше не хотела, потому что был кое-кто с постоянным разрешением на её посещение, говоря проще — самый частый её обитатель. Поблагодарив декана еще раз за беседу и выслушав ответ о том, что он обязательно попытается ей помочь, Верене покинула кабинет, спеша в его же класс, на первый урок. Шаг первый сделан, теперь необходимо немного выждать и приступить ко второму. Время до обеда заполнила обычная учебная рутина и переговоры с обеспокоенной её видом и «каким-то не таким настроением» Хоггарт. Решив, что позже это сыграет на руку, на деле все еще чувствуя последствия «круциатусов», Верене пожаловалась на усталость, недосыпания и необходимость прочесть еще кучу материалов для домашних работ Дамблдора и Слизнорта. — Бедняга, говорила же, что тебе нужно больше гулять на свежем воздухе и спать. Ну и что, если какую-то работу ты напишешь на «В», а не на «П»? Мир в небытие не рухнет. Главное — сдать ЖАБА, а вгрызаться в каждое эссе не нужно, — ворчала Беттани, сопровождая ее на обед. — Ты точно из Когтеврана? — лукаво улыбнулась Рене, и Хоггарт закатила глаза. — Точно, вот эмблема, вот галстук, а вот значок старосты, — указала на себя Бет. — Вот именно, что мы на Когтевране, а не в морг поступать собираемся. Прыснув, Рене рассмеялась, качая ей головой, сразу же чувствуя взгляд кое-кого у себя на затылке. Она хорошо умела его определять. Научилась за октябрь и все эти хождения по коридорам и в Большом Зале, так что проверять не требовалось. Прямо сейчас он смотрел на нее со своего места. Ублюдок. — Дэвид, Оливия, не поменяетесь с нами с Бет местами? — обратилась Рене к тем, напротив кого они с Хоггарт обычно сидели. — Выручите меня, ладно? Иногда Маклагген с Гриффиндора так смотрит, пока я ем, что у меня кусок в горло не лезет. Первокурсник и Хорнби участливо закивали, одарив ее улыбками, и тут же пересели, позволив Трельяр опуститься спиной ко всему Большому Залу. «Любуйся. Пыточное при стольких свидетелях все равно не отправишь». — Маклагген и правда проявляет к тебе интерес, — зашептала Беттани. — Недавно он даже подходил ко мне, спрашивал, какие цветы тебе нравятся. Верене подавила тяжелый вздох. — Мне он не нравится, он прилипчивый, — пробормотала она. — И улыбается, как дурак. — А кто из них не дурак? — философски спросила Хоггарт, и они, переглянувшись, расхохотались. — Я! — смело заявил Харпер, и на этот раз рассмеялись уже не только Рене с Бет, но и Оливия с Харпером. — Левитационные сначала до конца освой, «я», — передразнила его Беттани. — А что мне ими, девушку, что ли, левитировать? — вздернул нос мальчик, и грянул уже весь конец их стола, включающий остальных первокурсников. Веселую атмосферу обеда не испортило даже периодически возникающее на затылке жжение чужого взгляда, в какой-то момент ставшего особенно настойчивым. Доедая суп и кивая Хоггарт, соглашаясь на чашку чая, Рене даже не сомневалась, чем он вызван. Вчера, перед сном, она, решив защититься от всех легилиментов Хогвартса сразу, наплевав на то, что это может аукнуться истощением, вспомнив свою бытность в родительском доме, полном сильнейших магов разума, растянула вдоль своих ментальных барьеров «блики солнца», выбрав для них в качестве якорей имя и внешность Коллинз. Он или «кукловод», при должном старании и сноровке, могли проникнуть в сознание Беттани, чтобы узнать, о чем они говорят прямо сейчас, но все, что увидели бы — белые вспышки, от которых очень сильно рябит в глазах и устает сознание. В этом была прелесть человеческого разума. Каждую секунду, каждое мгновение, любая мысль включала в себя образ, часто даже неосознанный. Поэтому сейчас, пока когтевранцы вокруг весело шутили и переговаривались с ней, каждый из них все равно держал в голове ее имя или внешность, что позволяло «бликам солнца» слепить и отражать любой интерес, обрывая шпионаж на корню. В детстве маленькой Рене поначалу тяжело давался этот прием, но, благодаря неустанным попыткам брата сделать ей пакость через третьи руки, пришлось натренировать «блики» до безупречного исполнения, чтобы он никогда не знал, что она попросила у домовиков на обед, какую книгу принести, когда пойдет в сад, с кем виделась, кому писала. Плевать, что это выдаст ее лидеру «масок» как опытного легилимента, рискнет сунуться — она ответит, и они еще посмотрят, кто из них настоящий маг разума. Теперь она сама по себе и на прочих заинтересованных лиц оглядываться не обязана. — Так, все, никакой библиотеки сегодня, — заявила ей Беттани. — Ты бледная, как поганка. — А в спальне мне почитать будет можно? — молитвенно сложила ладони Рене. — Да, на кровати, где ты сразу сможешь прилечь и задремать. Мы только что выпили горячего чая, а у тебя даже щеки не покраснели, словно у тебя малокровие. — Ну что ты как мамочка, — закатила глаза Трельяр, про себя думая, что Бет сегодня ведет себя как никогда с точным попаданием в ее план, о котором даже не догадывается и частью которого сначала не была. Возможно, они и правда друг к другу привыкли настолько, что Хоггарт интуитивно чувствовала, что нужно делать. — Марш в свою комнату! — сделала «страшные глаза» Беттани, и, переглянувшись, они снова прыснули, покидая Большой Зал под прожигающим насквозь взглядом. Во вторник, готовясь к шагу под номером два, Верене чувствовала себя значительно лучше, чем вчера. В основном потому, что, поддавшись уговорам Беттани, не прочла ничего серьезнее ведьминского журнала и так и не пошла в библиотеку, а провалялась до ужина на кровати, да и после него тоже. Шэрон, Патрисия и Мари, не позволявшие себе ничего лишнего с самого разговора с кобрами в свидетельницах, от такого выпали в осадок и просидели в гостиной до отбоя, будто нахождение Рене в спальне до заката означало немедленное ритуальное убийство одной из них. После ужина девушке было непривычно не идти на восьмой этаж, ноги хотели повернуть туда по старой памяти, но Трельяр, разумеется, не позволила себе такой глупости с оттенком безумия. Теперь у нее новое расписание, исключающее омерзительных личностей на максимум из возможного. Снова сев спиной к Большому Залу за завтраком, так же, как и во время вчерашнего обеда и ужина, Рене не успела выпить и полчашки, как в затылок уперся все тот же прожигающий взгляд. Она намазала тост маслом, зачерпнула чайной ложечкой золотистый мед, аккуратно полила тост сверху от места укуса, а затем едва не подавилась, увидев проступающие буквы на салфетке перед ней: «Сегодня в 16:00, в моей гостиной». Обескураженная подобной наглостью, Трельяр досчитала про себя до пяти, не веря, что он это всерьез. «Наверное, он был слишком оглушен испытанным и головной болью, чтобы верно понять мои последние ему слова. Или слишком самонадеян, чтобы не воспринять их всерьез. Ах, да, зачем воспринимать меня всерьез, я же всего лишь грязнокровая шлюха, мнящая себя королевой, точно». — Верене поставила на салфетку блюдце с медом. — «Его проблемы». — Прости, это всё Бен, — опустилась рядом с ней на скамью улыбающаяся до ушей Хоггарт, прежде пойманная в холле Ньюпортом. — Ты чего такая мрачная? — Я думаю о мёде, — отозвалась Рене. — О мёде? — удивленно переспросила Бет. — Очень многофункциональный продукт. Полезен для кожи, может быть лекарством, вкусная сладость, но есть категория людей, для которых он убийственен. Аллергическая реакция на самую малую дозу вызывает мгновенную смерть. — Та-а-ак, — протянула Хоггарт. — И? — Люди тоже бывают как мёд. Такие с виду приятные, обходительные, всех устраивающие, сладенькие снаружи, — Трельяр оборвала свои размышления. — Я понимаю, о ком ты, — покивала Бет. — О Маклаггене. Он на вид очень сладенький, да к тому же липкий, по твоим же словам. Трельяр прикрыла рот рукой, затрясшись от хохота: — Ну, не знаю, какой он мед, но зато твой Бен тот еще пирожочек. Хоггарт расхохоталась следом, и Оливия перед ними робко улыбнулась в тарелку, чуть порозовев. Прожигающий взгляд не отпускал затылка Рене все то время, что они с Бет и, в конце концов, присоединившейся Хорнби, перебирали самые подходящие определения для парней из мира кондитерского искусства. Идя на первый урок в подземелья, Верене согнулась, когда в нее неожиданно влетела девочка-первокурсница с Гриффиндора. — Ой, п-п-простите! — пропищала она, задрав голову, удерживаемая за плечи Трельяр. — Ничего страшного, но лучше так не бегай, — мягко улыбнулась ей Рене. Покраснев, как помидор, девочка неловко кивнула, отстранившись, быстро пошла дальше, и из-под ее мантии выскочил галлеон, чего она, смущенная и неуклюжая, не заметила. — Девочка! — окликнула ее Рене, подняв галлеон. — Ты уронила! Глаза ребенка расширились еще больше, алая краска добралась до корней волос, и Рене улыбнулась, протягивая ей монету: — Все в порядке, малышка, но лучше проверь карманы и не носи такие деньги по школе. — С-спасибо, я… Спасибо вам большое! — пролепетала она, забирая галлеон. — В следующий раз за бег оштрафую! — предупредила ее Хоггарт, но всю строгость старосты смыла улыбка. — Похожа на мою двоюродную сестру, та в следующем году пойдет в Хогвартс, — поделилась Бет, когда они спустились в холод подземелий. — А у тебя нет мелких? — Нет. Я одна, — покачала головой Рене. Эта правда, сказанная так внезапно, как всегда прошлась по сердцу режущими и сдавила горло удушающим. «Я всегда одна. Даже когда думала, что это не так. Даже когда вокруг толпа». Заняв свой стол в классе зельеварения, Трельяр выдохнула и отбросила все ненужные тревожащие мысли, настраиваясь на второй шаг своего плана. Древние Руны завтра после обеда, значит, возможности лучше, чем сейчас, не представится. Слизнорт, как всегда, в благодушном настроении (у Рене сложилось впечатление, что другого у него и не бывает, а также предположение, что это напрямую связано с тем, что кое-кто настолько контролирует Слизерин, что у декана просто нет поводов для беспокойства), собрал пергаменты с домашней работой и постучал палочкой по доске, где сразу же появился рецепт зелья. Те же чары, что и на салфетке перед ней на завтраке. Чары уровня ЖАБА. Самодовольный сукин сын не мог не козырнуть своими талантами даже в мелочи. Приступив к резке ингредиентов, ссыпав в котел стандартную основу, Рене сосредоточилась на разуме, оставив телу машинальные действия. Она делала это всего раз в жизни, но в легилименции, добившись успеха в одном приеме, больше никогда его не забываешь, это магия точности и закономерностей. Правильная последовательность действий всегда приводит к верному результату. Замедлить дыхание. Представить, как разум окутывает беззвездная ночь. Темная, непроглядная, проникающая, просачивающаяся, скрывающая каждый уголок света. Из-под носа потекла кровь, пальцы ослабли, нож неприятно стукнул об доску и звуки исчезли. Зрение закрыла темнота. Отключив собственное сознание, Трельяр упала в обморок, соскальзывая на пол под крик испуганной Беттани.

***

Том Реддл решил, что, после случившегося в Выручай-Комнате, им с Коллинз обоим нужно время, чтобы успокоиться и подумать, прежде чем обсудить произошедшее. Заглатывая обезболивающее зелье в вечер воскресенья, он, в конце концов, не отказался и от бокала огневиски, на котором с самого начала настаивал Долохов. Ошибся. Неужели, он ошибся, пошел на поводу у собственного характера, «казнил» ее без суда и следствия, в точности так, как она предостерегала его в самом начале, впервые оказавшись в этой гостиной? Нет. Он начал с диалога. Он дал ей возможность объясниться. Он дал ей шанс… успокоить его. А вместо этого… Коллинз не лгала, сказав, что ее времяпрепровождение в субботу никак не влияло на его дела. Но… Это ничего не объясняло. Этого было недостаточно. Он сам знал, что то, с кем она там трахается на стороне, на его планы повлиять не могло. Трахалась ли? Пощечина. Никто никогда не бил его по лицу. Даже в самом малом возрасте, среди приютских крыс, никто и никогда пальцем не трогал его лицо. Пинки, тычки, кулаком под ребра, толкания — да. До тех пор, пока он не показал им всем, насколько выше их. Насколько опаснее, злее, безжалостнее, страшнее. Он не понял этого тогда, после ее удара глаза застлала алая пелена гнева, на миг он даже перестал что-либо различать, а когда в глазах прояснилось, все, что он увидел — ее гордо удаляющуюся спину, с какой-то королевской статью, совершенно не вяжущейся с определением «грязнокровная шлюха», выглядевшую как насмешка и плевок в него. Лишь ночью, когда головная боль начала стихать, и Антонин его оставил, он понял, что она ударила его не в попытке заткнуть. Она разбила его губу в кровь, чувствуя себя оскорбленной. А затем… Круциатус. Она вскрикнула лишь раз, да и то это больше походило на крик от неожиданности, чем от боли. Коллинз рухнула, выгибалась всем телом, он видел, что ей больно, но не слышал. Том провел очень много времени с пыточным проклятьем. Впервые освоив его в четырнадцать, он почти сразу же применил его к зарвавшемуся в ту пору Розье. Тот визжал до хрипа, расплакался и даже обмочился, что, разумеется, навсегда осталось между ними очевидным негласным доказательством кто слуга, а кто хозяин. Алиса же… молчала. Даже в третий раз, когда отсутствие её реакции лишь подбросило дров в его и без того бушующий и ревущий океан яростного огня, и он обрушился на нее так, как редко доставалось и его врагам. Мало того, что не было крика, так не было и слез. Он хорошо это запомнил. Пустое, мертвенно-бледное, совершенно безэмоциональное лицо, словно она сидела на скучной лекции. Глаза блестели, губы дрожали, но слез не было. Она не чувствует боли? Нет, он знал, что она ее чувствует. Она ей нравится? Нет, он знает, что она ее уважает. Достаточно зрелое и глубокое утверждение для семнадцатилетней девушки, к которому он тогда не смог вернуться. Выходит… Кто-то уже подвергал ее Круциатусу да так, что, в сравнении с этим, он не показал для неё ничего нового? Кто и когда? Может быть, тот огромный шкаф в ее сознании, куда он ринулся, очертя голову, это переживания подобного опыта? Как, черт возьми, она шесть лет оставалась вне его поля зрения? Что с ней происходило на самом деле, за маской замарашки и пугливой мышки, обидеть которую мог каждый? Откуда столько боли, где она заработала такое горе, страх и тоску? Он никогда не ощущал ничего подобного. До той секунды казалось, что он знал о боли все, потому что эмпатия позволяла ему это. Чувствовать, как люди горюют, скорбят, боятся. Испытывают рожденное собственными глупыми привязанностями, смысл которых он никогда не понимал, но наблюдал и осознавал со стороны. Он помнил страдания Мальсибера, когда на третьем курсе у того умерла мать. Он помнил, как по ночам хныкали приютские крысы, оказываясь в той дыре впервые, вырванные из своих прежних теплых норок. Он знал, что такое страх. Помнил свой собственный, не раз наблюдал чужой, даже с удовольствием становился его причиной. Но то, что Реддл почувствовал в том уголке ее сознания… едва его не уничтожило. Обдумывая это, вспоминая, он все еще не мог определить, что из испытанного было худшим. Страх, Тоска или Боль. Кто, когда, как долго и что сделал с Коллинз, чтобы оставить ей это? Том стиснул зубы, чувствуя, как на шее забилась жилка от жажды крови тех, кто посмел трогать его… Да, его змейку. Он знал, что сглупил. Он знал, что, выражаясь языком Долохова, натворил хуйни, которой бы вовсе не произошло, сумей он себя остановить и сначала сделать то, что пробилось в голову вчера и было осуществлено уже сегодня утром. Он попросил Антонина проверить Коллинз, одолжив у Лестрейнджа артефакт, который ходил по их факультету из рук в руки, в качестве проверки потенциальных невест или объектов увлечения. Алая монета. Монета, которая не поменяет цвет на красный только в руках невинной. Избавившись от Оборотного, скинув с себя внешность гриффиндорской первокурсницы, Антонин прямо высказал ему, что он «ебаный ебанат», потому что заставил его пройти через это ради выяснения того, что лично ему, Долохову, и так было ясно, потому что «такие девушки, как Коллинз, или отдаются добровольно, по желанию и согласию, или, даже оказавшись без палочки, отгрызут член и зубами вырвут горло в любом другом случае, и уж точно не станут торговать собой, ебаный пиздец, Том». Реддлу стоило больших усилий не огрызнуться в ответ и спустить ему подобное, потому что весь воскресный вечер именно Долохов был тем, кто помог ему взять себя в руки и, в конце концов, именно он тот человек, кто только что побыл одиннадцатилетней девочкой, выполняя задачу, которую он мог доверить ему одному. Том не смог посмотреть воспоминание как следует, лицо Коллинз скрывали световые вспышки, каким-то образом заглушающие и речь. Они появились на обеде в понедельник, когда, увидев, как Алиса впервые за все время с начала года садится спиной к Залу, Том попробовал внедриться в сознание Хоггарт. А попав в голову когтевранской старосты, он едва не ослеп и не заработал новую мигрень в попытках рассмотреть Коллинз. И тогда, холодным душем и тем же, что настигло его после ее ухода из Выручай-Комнаты, пришло осознание. Она села спиной не к Залу. Она отвернулась от него. Применила какой-то легилиментативный трюк, чтобы отрезать себя от него даже косвенно, через третьих лиц. Он не видел ее лица, не слышал, что она говорила Долохову, но зато прекрасно разглядел монету, которую она так долго держала в руке. Золотой блеск, сияние этой правды, подсветило и обвело контуром все, что он ей сказал, сделал и подумал. Алиса Коллинз — девственница. Оскорбленная, униженная, обиженная им настолько, что те ее жалящие последние слова, сказанные так рассудительно, так холодно, так мертво вовсе не бред его агонии. Даже после всей боли Круциатусов она смогла вышвырнуть его из своего сознания без палочки, а затем сломать его собственные барьеры, словно бумажную стену. Алиса увидела все, что он думал о ней в приступе гнева, но, гораздо хуже, она добралась к тому, что уже давно не имело для него значения, приняв это за константу. Нет. Он найдет правильные слова и действия. Предложит ей любую услугу в обмен на то, чтобы навсегда забыть тот инцидент его разрушительной поспешности. Если ей понадобится слово, что такого больше не повторится, он с легкостью его даст. Его змейка умна, рациональна и расчетлива. У нее есть представление о нем, как о мужчине. Она знает, что он никогда не смог бы держать подле себя распутную девку и знает, что ему необходимо было убедиться в обратном. А потом, когда он уладит с ней это, то непременно узнает ее личные дела, во что она ввязалась и кто заполнил тот шкаф в ее сознании. Она придет на назначенную им встречу. Хотя бы из любопытства. Ей не может быть неинтересно, что он собирается ей сказать, потому что она всегда слушала его с интересом. И у него есть что сказать. Он скажет, что она все поняла неправильно. Он скажет все, что она захочет услышать. Он вывернет всю эту ситуацию другими углами и сторонами так, что она больше не сможет отвернуться от него. «Темпус» показал четыре вечера, и Том перевел взгляд на дверь. Алиса никогда не опаздывала. Однако она не пришла ни через пятнадцать минут, ни через час, ни через полтора. Недоверчиво глядя на «темпус» в который раз, словно тот показывал неверное время, Том вскочил с кресла и, натянув мантию, отправился в библиотеку. Коллинз не было и там. А еще ее не было на обеде, как и Хоггарт, так что, скорее всего, они пропустили его, занятые чем-то касательно учебы. К ужину, не найдя Алису нигде из мест, где она могла бы быть, зная, что развертывание бесполезно, потому что они так и не успели подойди к тому, как находить сознание легилимента или, скорее, чувствовать окклюментивные барьеры, он, уже порядком взвинченный, зашел в Большой Зал. — Не пришла? — тихо спросил Антонин, когда он опустился за стол рядом с ним, на свое привычное место. — Не пришла, — сам себе кивнул Долохов, все поняв по ледяному взгляду Реддла. — Как там ученица Рани Каур? Еще не пришла в себя? — внезапно обратился к нему Редвальд Лестрейндж. Том уставился на него, сжав в руке вилку. Покосился на Антонина с закономерным вопросом, но Долохов качнул головой, уверяя, что никто кроме них не знает о произошедшем между ним и Коллинз. — Ты о чем, Редвальд? — тихо спросил Том. — А ты… — Лестрейндж оборвался, почуяв неладное. — Она потеряла сознание утром у Слагги на уроке, я слышал, как он просил Друэллу понаблюдать за всеми старшекурсницами Слизерина, есть ли у кого-то признаки переутомления. — И ты говоришь мне об этом только сейчас? — подавился воздухом Том, видя, как Редвальд нервно сглотнул. — Но… но я думал, ты и так знаешь, и хотел спросить, не напал ли на нее этот ублюдок-легилимент. — Пока неизвестно, — твердо сказал Том, приступая к ужину. «Она не пришла из-за плохого самочувствия. Это последствия моих пыточных и всего, что ей пришлось сделать, чтобы защитить себя? Нет. Она смеялась вчера и сегодня, будь ей так плохо, не хохотала бы с этими отбросами, какую прелесть она вообще нашла в этих детях, жалкой Хорнби и докучливой Хоггарт? На нее и правда напал «кукловод»? Или она снова ввязалась во что-то?». Глубоко вздохнув, Реддл усилием воли подавил заклубившиеся мысли и предположения. Он в состоянии всё узнать сам, без лишней суеты. После ужина Друэлла, жеманно улыбаясь, сверх меры довольная его вниманием, подтвердила, что Слизнорт обратился к ней и всем старостам девочек Слизерина с просьбой присмотреться к женской половине факультета, все ли справляются с учебой. — Все из-за этой грязнокровки Коллинз, Том, Слагги просто переживает, как бы кто из слизеринок так не опозорился, — покивала ему Розье, думая, что это его успокоит. — Я слышала, что она шлепнулась на пол с носовым кровотечением, как дохлая лягушка, но это и не удивительно. Таким, как она, сколько не напрягайся, а больше магии, чем дано, не освоить. Пусть благодарит, что вообще с ней родилась. Сдержавшись, но запомнив, Том улыбнулся: — Хорошо, Друэлла, я понял. Сообщи, если тебе понадобится помощь. — Конечно, Том, — просияла она. Кивнув, сохраняя благожелательную улыбку, Реддл вернулся к себе. Домашняя работа по трансфигурации, и пусть мерзкий старик подавится восемью источниками. Домашняя работа по ЗОТИ, Вилкост приняла бы и на четыре дюйма меньше, но он — лучший, и у него своя планка. Стрелки остановились на двух часах ночи, когда он отложил от себя трактование по Древним Рунам и поднялся из-за письменного стола. В больничном крыле было тихо и спокойно. Бесшумно отворив дверь, сам до конца не понимая, зачем это делает, ведь Коллинз наверняка давно в своем общежитии, он покосился на дверь кабинета «тетушки», за которым находились личные комнаты медсестры. Никакого света из-под двери, МакКенли, конечно же, давно спала. Пройдя мимо пустых коек, он заглянул за первую ширму, обнаружил похрапывающего третьекурсника из Пуффендуя и подошел ко второй, огораживающей койку у окна. Коллинз. Она и правда была здесь, а не в башне Когтеврана. Девушка спала на боку, и Том, достав палочку, посветил на нее самым слабым «люмосом», жадно всматриваясь в лицо, которое не видел двое суток. Сердце пропустило удар. Слёзы. Тонкая мокрая дорожка блестела в свете палочки, начиналась в уголке закрытого глаза, тянулась через аккуратный носик и превращалась в большое темное пятно на белой наволочке. Что-то внутри задрожало, завибрировало и сжалось, мешая сделать вздох. Она беззвучно плакала во сне. Ноги неестественно оторвались от пола, шаркнули по кафелю, будто он столетний старик, и Том замер, прислушиваясь и направляя палочку в отворот мантии. Тишина. Только храп третьекурсника, и ни одного всхлипа с койки перед ним. Подойдя вплотную, Реддл склонился к Алисе и нерешительно, отчего-то подрагивающими пальцами, убрал волосы с горячей нежной щеки. — Не плачь, моя змейка, — прошептал Том. — Я больше тебя не обижу. Он погладил ее по щеке костяшками, как делал это всегда, но она даже не поморщилась. Осмелев, догадавшись, что она все еще под действием сонного зелья, он стер большим пальцем влажную дорожку. — Просто поговори со мной, когда проснешься, — Том присел на корточки, пропуская сквозь пальцы ее мягкие темные волосы. — Расскажи мне все, что тебя мучает, и я это уничтожу. Он просидел с ней до четырех, осторожно скользнул к ее сознанию, но оно скрывалось за крепостью барьеров даже сейчас. Улыбнувшись стойкости своей змейки, он ненадолго прижался губами к ее щеке, а, отстранившись, почувствовал на них соль. Отчего-то эта соль разъедала кожу и надолго отравила рот своим вкусом. На следующий день Коллинз не было ни на завтраке, ни на обеде, и Реддл понял, что «тетушка» все еще не выпустила Алису из-под своего присмотра, должно быть ее переутомление оказалось слишком серьезным для быстрой выписки. Похоже, она пропустит пир в честь Хэллоуина и раздачу сладостей первым и вторым курсам в общежитии. Древние Руны давно не казались ему такими скучными. Место Коллинз за второй партой у окна пустовало, и он сам с удивлением узнал, что за октябрь привык бросать туда взгляд, смотреть, как двигается ее локоть, когда она что-то записывает, и как по ее спине каждый раз по-разному рассыпаются подкрученные к низу локоны волос от любого поворота головы. Хэллоуин прошел среди забав его рыцарей, обязанностей старосты и нескольких стычек в подземельях с гриффиндорцами. «Кукловод» не объявлялся, хотя Реддл ожидал нападения под шумок праздника и принял меры, велев своим слугам не ходить по коридорам в одиночку. Наблюдение за котятами Дамблдора пока никак себя не оправдало, но Том был уверен, что это дело времени и нужно просто проявить терпение. О том, в чем ему на самом деле стоило его проявить, он предпочел не думать. Первого ноября в четверг он пришел на завтрак гораздо раньше обычного, и сразу же увидел Коллинз в компании Хоггарт. Алиса снова села к нему спиной. Она все еще не хотела его видеть, или ей так понравилось это место? Сознание ее приятельницы снова одарило его вспышками и толканием к мигрени. «Ясно. Ее обморок ни на что не повлиял». Чуть подумав, он снова назначил ей встречу так же на салфетке, сегодня в пять часов. В следующий раз Том увидел ее на обеде, отстраненно понимая, что за все перемены ни разу не заметил ее в школе, хотя раньше, по четвергам, он всегда видел ее в коридоре третьего этажа идущей от класса Бинса, когда сам направлялся на нумерологию, посещаемую и ее подружкой. В пять часов дверь его гостиной осталась неподвижна. Вскочив с кресла, Том уверенно направился в библиотеку, но Коллинз в ней не было. Как и в Выручай-Комнате. Как и в любом закоулке со второго по пятый этаж. Как и в медпункте, где «тетушка» МакКенли, поблагодарив его за внимательность, выдала десяток бумаг, необходимых передать в учительскую, охотно растрепав, что у Алисы было сильнейшее истощение за всю ее работу в школе. «Девочке явно нужно лучше питаться, выглядела как покойница, когда ее сюда принесли! А когда ей есть, если она все время учится?! Все лицо в крови, я даже проклятье предположить успела, а у нее все показатели в минус, будто ее кто-то пытал сутки! А какое истощение! Совсем, бедняжка, заучилась, ее подруга места себе не находила, я так и сказала декану Фанкорту: лучше нужно следить за своими студентами, сегодня она в обмороке полдня, а завтра сквиб!». Внимательно выслушав медсестру, Том покинул медицинское крыло, поблагодарив «тетушку» за ее заботу о студентах. Та расплылась в улыбке, подумав, какой он замечательный юноша. Мысль о том, что на больничную койку Коллинз отправили его пытки, не давала сидеть на месте, дергалась в голове, мешая думать о делах, въедалась голосом МакКенли и тянула за собой то вид мертвенно-бледной опустошенной Алисы в Выручай-Комнате, то вид слез из-под ее закрытых век. Мерзко. Ему до этого никогда не становилось так мерзко внутри. Он привык испытывать омерзение от чего-то вокруг, чего-то, что демонстрировали другие. Глупость, слабость, трусость. Нищета, магглы, грязь, умоляющие его о милосердии слуги или враги. А сейчас… впервые было мерзко от того, что сделал он сам. Ужин Коллинз пропустила, но он видел, что Беттани Хоггарт заворачивает в салфетку тыквенные пирожки. «И это — нормальная еда? Она с ума сошла?» — О, Мерлин, — отвлек его от омлета и чтения газеты за завтраком в пятницу Долохов, когда он уже привычно отметил взглядом спину Коллинз, означавшую, что сегодня она точно никуда не денется от него. После обеда у них совместная травология, и он предложит ей пройтись к озеру и поговорить. Легилиментативным сообщением сразу, как начнется урок, чтобы видеть ее реакцию. — Что? — протянул Том, читая статью, освещающую действия Гриндевальда в Берлине, в результате которых погибло шесть немецких авроров. — Сам посмотри, — как-то осторожно посоветовал ему Антонин. Проследив за его взглядом, Реддл прищурился. Долбанный Чейз Маклагген сидел прямо возле Алисы, втиснувшись между ней и первокурсницей боком, опираясь локтем на стол и жизнерадостно что-то вещал, улыбаясь во все тридцать два. Вот он протянул руку и… Том сцепил зубы, сжав пальцами край газеты. Эта гриффиндорская тварь протянула свою грязную лапу и заправила Коллинз прядь волос за ухо. Желание вырвать ему ее из плечевого сустава стало почти нестерпимым. — Отправить его с переломами к «тетушке»? — спросил Антонин. Спросил тихо, но Малфой, Нотт и Лестрейндж, сидевшие напротив, оценив убийственный взгляд своего Лорда, как по команде обернулись посмотреть, кто его вызвал. Редвальд фыркнул: — Зачем, у нее в арсенале еще семнадцать способов. — Редвальд. Помолчи, — посоветовал ему Абраксас, переглянувшись с Долоховым. — Как будто вам не интересно, что еще умеет эта гр… юная леди, — исправился под метнувшимся к нему острым взглядом Реддла Лестрейндж. — Не забывайся, Редвальд, — предупредил его Том. — В прошлый раз я выразился предельно ясно, как можно и как нельзя ее называть. — Прошу прощения, — серьезно кивнул ему Лестрейндж. — Я помню, что она сделала и уважаю это. Мне она даже нравится. Симпатичная, умная, бойкая, с характером и чувством юмора. — Поняв, по все более тяжелеющему взгляду напротив, что снова влез куда-то не туда, Редвальд кашлянул: — Я понял, Том. Я правда понял. — Молодец, — процедил Реддл, смотря уже не на него, а на Маклаггена, мельтешащего перед Коллинз и Хоггарт, покидающими Большой Зал. «Ничего. Я поговорю с Алисой, а после сам разберусь с ее поклонником так, что он ложки неделю удержать не сможет, не то что протянуть руки к чужому». Появление Коллинз на обеде Том воспринял как хорошую новость, отчего-то до последнего думая, что с ней может случиться еще что-то, что снова отодвинет их неминуемый разговор. Вряд ли когда-либо он шел на травологию настолько охотно, как будто душная теплица с занудным Бранвудом обещала ему неземное наслаждение. Но это будет первый раз с воскресенья, когда ничто и никто не помешает ему смотреть на Коллинз и видеть ее настоящую, со здоровым цветом кожи, с открытыми голубыми глазами, без слез, может быть даже улыбающуюся или задумчиво прикусывающую пухлую нижнюю губу, записывая лекцию. Все рухнуло со звоном колокола и так и оставшимся пустовать местом рядом с Хоггарт. Она снова не пришла. Долохов рядом едва заметно задел его локтем, намекая уткнуться в тетрадь, а не таращиться на парту напротив. — Беттани? — быстро нагнал Том Хоггарт, игнорируя непонимающий взгляд Друэллы, оставшейся позади в компании слизеринцев. — Да, Том? Ой, ты по поводу списка штрафных баллов? Извини, я передам тебе завтра, просто неделя выдалось сложной, — затараторила она. — Ничего страшного, Беттани, время до понедельника есть, — поспешил успокоить ее Реддл, догадываясь, что сложной у Хоггарт неделя была из-за болезни подруги. — Я заметил, что Коллинз не было на уроке, а ты не сообщила декану Бранвуду о причине ее отсутствия, что-то случилось? — О, я думала, тебя уже уведомил кто-то из деканов, — удивленно округлила рот Хоггарт. — Совет деканов разрешил ей взять академический отпуск от двух предметов из-за проблем со здоровьем до конца семестра, но, может быть, и в следующем тоже. Все официально, у нее есть разрешение, подписанное Фанкортом и Диппетом, так что это не прогулы. — Двух предметов? — тихо переспросил Том. — Да. Травология и Древние Руны, — покивала Беттани. — Честно, я понимаю, почему она выбрала их. — Сама выбрала? — Конечно. Она обращалась с этой просьбой еще в понедельник утром к Фанкорту, он обещал подумать, ЖАБА-то по ним ей все равно сдавать, но после вторника, когда она напугала нас с Лавгудом и МакКензи до смерти, а медсестра МакКенли чуть не оторвала ему голову… все было решено. По крайней мере, Алиса выбрала предметы, которые точно не пригодятся ей после школы на работе, так что какая разница, как она сдаст по ним аттестацию, — пожала плечами когтевранка. — Главное, чтобы со здоровьем все было в порядке и основные, действительно нужные ей предметы вроде истории и чар с «превосходно» не падали. — Я понял, Бет, спасибо. — Да не за что, Том, — тепло улыбнулась ему Хоггарт. — Я, правда, думала, что тебе сообщили, как старосте школы, Когтеврану не нужны лишние прогулы в отчетности. Кивнув ей, выдавив улыбку, Реддл прибавил шаг, вскоре настигаемый Малфоем и Долоховым, выдерживающими обычную дистанцию, безошибочно улавливая его несклонное к беседам настроение. Травология и Древние Руны. Она выбрала их сама. Единственные занятия, на которых их расписания пересекались. Не было ничего случайного. Теперь она всегда сидела к нему спиной в Большом Зале. Теперь в чужих мыслях ее лицо и речь скрывали световые вспышки. Теперь он больше не мог найти ее взглядом на переменах в коридорах. Теперь ее не бывало в библиотеке в то время, когда он привык ее там видеть. Теперь она игнорировала его приглашения. Теперь он больше не увидит ее там, где их встречи казались неизбежными. Теперь она… больше не хочет его видеть, слышать и чувствовать. Теперь она делает все, чтобы его для нее больше не существовало.