Глава 20 Открытый счёт

Нет на свете обмана хуже, чем самообман.

Чарльз Диккенс, «Большие надежды»

В воскресенье, после завтрака, всех старост и деканов срочно собрали в кабинете директора, чтобы обсудить «ужасный инцидент» с Чейзом Маклаггеном. Совершенно трагичный несчастный случай, оставивший молодого подающего надежды спортсмена, планировавшего после школы строить карьеру в квиддиче, инвалидом, ужаснул всю женскую половину собрания. Однако по риторике Диппета и деканов, Том, принявший вид серьезный, мрачный и сочувствующий, понял, что никаких подозрений в его сторону, или кого-либо другого, нет даже у Дамблдора. Между мошонкой и глазом Чейз сам выбрал последний, но хорошо запомнил и десять раз, после каждого раздробленного пальца, повторил, что с ним будет, если их разговор выйдет за пределы класса для свиданий. Про себя Реддл решил, что все равно убьёт эту мразь после выпускного не только за то, как и где он касался его змейки, но и потому, что ей все еще было страшно даже когда Том оглушил его и вел себя настолько спокойно и бережно к ее самочувствию, насколько вообще мог. Мир ничего не потеряет от смерти Чейза Маклаггена, чистокровный род не прервется — его старший брат, сокурсник Сигнуса Блэка, окончил школу два года назад и уже, как сообщил Бракс, женат на одной из сестер Гринграсс. Ублюдок оказался с врожденно закрытым сознанием, но в той ситуации это было Реддлу на руку, позволив не только как следует удовлетворить свою злость и отыграться на Маклаггене за все, что тот хотел сделать с Коллинз, но и отогнать мысли обо всем, что Алиса сказала лично ему. Выслушав просьбы деканов об усиленном патрулировании Астрономической башни и всей школы в целом во избежание подобных инцидентов, директор Диппет попросил старост напомнить своим факультетам о правилах школы, запрещающих прогулки после отбоя, посещение закрытых для учеников мест замка, а также о травмоопасных последствиях этих нарушений. Вернувшись в свои покои, коротко переговорив со Слизнортом по дороге касательно патрулирования и объявления на доске в гостиной об ужесточении наказания за нарушение комендантского часа, Том опустился в кресло. Взгляд сам собой скользнул к месту на полу, где обычно сидела Алиса. «Ничего, моя змейка. Я докажу, что ты можешь вернуться в мои руки и по-прежнему чувствовать себя в безопасности. Нет, не по-прежнему. По-настоящему, потому что я больше тебя не обижу». Том Реддл никогда не лгал самому себе, однако, в случае с Алисой Коллинз, он попробовал. В пятницу, разозленный и уязвленный ее перестановкой собственного расписания, новыми маршрутами по школе и всеми уловками, исключающими его присутствие и возможность держать ее в поле зрения, он прошелся по Выручай-Комнате ураганом, впервые атакуя не только мишени, но и всю мебель вокруг, все, чего она когда-либо касалась, и плевать, что магия комнаты каждый раз создает это заново. Выплеснув ярость самым привычным способом, через боевые заклятья, Том решил, что Коллинз, раз она так не хочет его видеть, пришла пора умереть и не досаждать ему своими обидами и равнодушием. Однако… Стоило ему всерьез об этом подумать, начать перебирать варианты несчастных случаев, заклятий или ядов, как вместо мрачного мстительного удовлетворения он поймал себя на том же чувстве, охватившем его ночью на Астрономической, когда она согласилась скатиться с крыши. Она назвала это беспокойством. За этим неприятным ощущением пришло понимание, что и мысли не те. Том сам не понял, когда стал обдумывать, как он спас бы Коллинз от любой пришедшей ему в голову опасности, какое контрзаклятье, какое противоядие, какие меры при падении с высоты или утоплении он бы предпринял, чтобы она выжила. Потому что она была его змейкой, его шутом, его умной, понимающей, смелой, красноречивой и веселой Алисой Коллинз, и он не отдаст ее смерти, своему главному врагу. Раздражали ли эти размышления? Безмерно. Чувствовал ли он в этом слабость? Безусловно. Хотел бы отшвырнуть подальше и забыть? Да. Хотел, но не мог. Было что-то, что жгло сильнее злости, щипало изнутри и стягивало куда-то за сердце. Неудовлетворенность? Жажда ее тела? Желание бесед и интеллектуальных боев, к которым он пристрастился незаметно для себя? Он не знал, но подобное, как и многое, связанное с Коллинз, случилось с ним впервые. Осознав, что убийство, это легкое избавление от мучительной проблемы, невозможно, Том Реддл решил продолжить обманываться и доказать самому себе, что его змейка вовсе не так идеальна, как он, под влиянием допущенной им ошибки и гнетом недели без Коллинз рядом, думает. Друэлла Розье сама пришла к нему после пятничного ужина, якобы забыв сдать отчет о штрафных баллах. Зашла в гостиную без предупреждающего стука, без почтительности, без извинений за вторжение. Однако он отбросил очевидное сравнение не в ее пользу и погрузился в плоский флирт Розье, подыграв. Это было просто, девица сама только и думала, как задрать перед ним юбку и, не прошло и десяти минут, как он, поднявшись с кресла, назло себе, доказывая, что предыдущее проигранное Друэллой сравнение в обыкновенной тактичности и учтивости ничего не значит, поцеловал Розье. Мерзко. Это было мерзко. Настолько, что шевельнулось не в штанах, а пальцы, желающие обхватить рукоять палочки и дать этой холёной выскочке прочувствовать на себе, насколько ему было отвратительно. Убеждая себя, что искусство поцелуя дано не каждому, Реддл пригасил первоначальный порыв оттолкнуть от себя Розье и, в конце концов, опустил перед собой на колени, разрешив заняться его ремнем и ширинкой, разглядывая ее возню сверху вниз. С той секунды, как она подняла на него голову, высвободив член, все стало еще омерзительнее ее никудышного поцелуя. Она не так сидела. Она не так смотрела. Она не говорила того, что он хотел услышать. Она не чувствовала ничего, кроме нервозного страха и сомнения. Она думала о том, как бы быстрее с этим разделаться, чтобы он отнес ее в кровать и продолжил целовать, рассчитывая на долгую прелюдию перед тем, как он войдет «в другую дверь», ведь она была обязана хранить свою девственность до брачной ночи с Блэком, алая монета есть и у его семьи, а проверка невесты перед свадьбой обязательна. Распространенный случай для помолвленных старшекурсниц на их факультете. У нее был опыт и понимание, что делать, но, несмотря на все ее натужные старания, его член не поднялся, сколько бы Друэлла не держала и не ласкала его во рту, стимулируя руками. Оторвав ее от себя за волосы, Том рывком поднял Розье на ноги, застегнул брюки и стер из ее памяти всю нелепость, что произошла только что. Стер так, как показывала Алиса, внедрив в сознание Друэллы на это время продуктивный разговор об отчетах и том, как обойти Анну Боунс с ее требованиями фиксировать все нарушения в единый журнал и дублировать завхозу. Розье покинула его окрыленной, с верой, что, выполнив задание, добьется его внимания и, конечно же, приглашения на Рождественский бал, дату которого объявят в конце ноября. Презрительно фыркнув ей в спину, Реддл отправился в душ, чтобы смыть с себя все следы ее мерзких потуг, попутно задаваясь вопросом, не применила ли к нему Коллинз что-то из арсенала Каур, что-то медленнодействующее, начинающееся с импотенции. Но стоило лишь встать под душ и подумать о девушке, которая все делала правильно, сидела перед ним, смотрела в глаза, касалась, целовала, обращалась и чувствовала, как стояк тараном разбил все подозрения. Воспроизведя в памяти прошлую пятницу в Запретной Секции, стоны, взгляды, движения бедер, руки в волосах и губы на своем кадыке, он кончил почти так же, как и тогда. Обессиленный от собственных грызущих мыслей и тревожащих одним своим существованием непонятных эмоций, напоминающих болезнь, Том рухнул в кровать. Она ждала его и во сне. Ласковая, нежная, зовущая, целующая в макушку каждый раз, когда, обнимая ее в кресле на берегу озера, он прижимал голову к ее груди. «Ваше величество, не нужно так сердиться, это всего лишь короткая поездка, я вернусь, не успеете соскучиться». Она пыталась слезть с его колен, собираясь куда-то уехать (кажется, навестить матушку?), но каждый раз он лишь сильнее прижимал ее к себе, не отпуская. Пока она не ударила его по лицу, и вода в озере, все вокруг, не обратились темнотой. «Как я могу остаться рядом, когда ты сделал мне так больно?» Он проснулся резко, встряхнувшись на кровати, задыхаясь, сжимая подушку, которую, почему-то, впервые в жизни, обнимал. Сердце колотилось в груди, лоб покрывала испарина, а злость на эту слабость, на себя, все не появлялась. Солнечным холодным утром субботы к нему пришло осознание, что именно тянуло за сердцем. Оно подкрадывалось последние шесть дней: вкрадчиво, незаметно, намеками. Когда он встречал какой-то интересный отрывок текста, думал, что можно обсудить это с ней, и вспоминал, что нельзя. Когда он смотрел на часы, думая, что пора идти в Выручай-Комнату, чтобы не заставлять ее ждать, и вспоминал, что его и не ждут. Когда он шел по коридорам, ожидая увидеть бирюзовую ленту в каштановых локонах, и не находил. Когда… Их было слишком много, этих «когда», больше, чем флоббер-червей в котлах Слизнорта, и все они так же мерзко копошились и ползали в его голове, пока не сварились в осознании, пока он не понял, что его настигло. Том Реддл скучал. Это казалось немыслимым, невозможным, неестественным. Он никогда не скучал. Как можно, когда находишься в волшебном замке, в руке палочка, а вокруг столько книг, дел, планов, людей, с которыми можно позабавиться? Алиса Коллинз играючи, не задумываясь, понятия не имея, обращала все его никогда в пыль. Он впервые скучал. Он впервые сожалел. Он впервые искал и не находил. Он впервые чувствовал себя брошенным даже во сне, а те не снились ему пару лет, с тех пор как остыли кошмары о летней бомбежке Лондона. Впервые его схемы, решения, попытки оказались никчёмны, разбиваясь о ее простое нежелание даже смотреть на него. Так ничтожно ему не было даже среди приютских крыс в раннем детстве. Даже после оскорблений «недоношенный», «недоразвитый», «больной». Гнева не было. Словно эта тварь, испортив всё раз и навсегда, запряталась куда подальше, как ребенок, боящийся взбучки за свои проказы. «Нет. Не навсегда», — это утверждение, сказанное самому себе перед зеркалом, прозвучало как молитва тысяч верующих. Была суббота, а Том хорошо знал привычки Коллинз. В обед она точно пойдет в совятню, чтобы отправить письмо матери. Так и случилось. Впервые за шесть дней она была перед ним, и никого вокруг. Но даже так… Алиса отвернула голову. А потом сказала… Салазаровы змеи, из ее уст это звучало в сотни тысяч раз нелепее, чем прежде в бушующем реве его гневных мыслей. Противно, оскорбительно, жгуче, насквозь и под дых. Она высмеивала его гниль и тьму, делая больно им обоим. Она сбежала, натравив на него сов, изящный, как обычно, ее нестандартный подход, который он смог оценить даже в том раздрае, вызванном ее словами. Но… она так и не посмотрела ему в глаза. Сказала, что стошнит, конечно, солгала, и все же… Все же он ощутил, что ей неприятно, но к этому примешивалось странное для него удивление. Она не думала, что он ее найдет? Не то. Чем было вызвано это удивление он понял в тот же вечер, когда почти пробежал два этажа, ощутив вспышку пробирающего до костей и сердца панического ужаса, оборвав Малфоя на полуслове и велев идти в общежитие. Том уже чувствовал на себе ее страх, потому безошибочно понял, что эмоция принадлежит Коллинз. Настолько сильная, что он ее уловил, или он настолько хотел ее почувствовать? Каких же усилий стоило не отрезать Маклаггену руки сразу! Увидев ее сражающейся всем, что осталось, без палочки, без возможности применить легилименцию, когда в распоряжении лишь собственное тело… Он почувствовал искру восхищения, прежде чем все перекрыл наконец-то выбравшийся из-под кровати гнев. Оглушив гриффиндорца, Том даже не задумался об убивающем — слишком просто, недостаточно, ущербно легко. После пришлось дернуть ярость за поводок, он собирался уничтожить Маклаггена, а не свою змейку, и прошлая ошибка более недопустима. Том выслушал каждое слово Коллинз внимательно дотошно: так же, как изучал все условия задачи или рецепт зелья. Он сдержался от всего. От объяснений, от советов доставать палочку сразу и не размениваться на слова с тем, кто не нравится, от споров и от расправы над Маклаггеном прямо у нее на глазах. Он выслушал каждый вопрос и запомнил его, чтобы позже подумать над ответом. Впервые за неделю она смотрела на него глаза в глаза, и он не мог упустить ни секунды. Взъерошенная, взволнованная, отчаянная, разгневанная, лихорадочная, не подпускающая к себе, не боящаяся высказывать ему все, что думала… Он и правда скучал по своей змейке, что даже такое ее состояние и ситуация не мешали ему получать удовольствие от ее присутствия. Она допустила возможность разговора через пятнадцать жизней. Забавная даже на краю вулкана, извергающегося на него. Удивление. Ее удивление было вызвано не тем, что он нашел ее, а тем, что в принципе искал. Она не понимала, совсем не понимала, что он скучал. Да и откуда ей это знать, если он сам осознал это лишь утром? В ее словах было так много важного, что она вряд ли сама это слышала. Правильно, это подсказки для него к решению проблемы, которую создал он. Она видела в нем мужчину, который ей нравился. Она видела в нем чудовище, которого теперь остерегалась, но все же это был не страх, и ненависти среди гнева и возмущения он тоже не уловил, и уж точно она была не равнодушна в своем прекрасном неистовстве. Нет, под всем этим была удушающая обида и разочарование в нем. Он, не задумываясь, поменял бы их на ненависть, ведь ее приструнить гораздо легче, всего-то дать право на удар, позволить отомстить и стать квитами, но разочарование мести не требовало, а обида возводила крепкие стены. И все же… если его гнев разрушил все, то ее, напротив, указал направление, как это все построить снова. Просто Алиса пока не знала, что чудовище больше ее не обидит. Просто Алиса пока не понимала, что он не может ее убить, заменить или отпустить, а, значит, верное решение всего одно — вернуть и убедить остаться рядом. Просто Алиса пока не догадывалась, что, разрушая все его «никогда» своими «впервые», она превратилась в одно-единственное исключение, подтверждающее все его правила. И этот ее потрясающий в своей прямоте вопрос «что я сделала?» в самом деле требовал ответа, потому что Том Реддл больше не станет лгать себе о своей змейке. Дело было не в ее сопротивлении, инциденте в поезде или свидетельстве стычки. Нет. Он нашел ответ на это в воскресенье, обдумав, перебрав, изучив все со всех сторон. И однажды, когда наступит шестнадцатая жизнь, он расскажет ей эту правду. А пока… Маленькими шажками, ненавязчиво, плавно и медленно, он вернется на прежнюю позицию, пройдя круг, докажет, что она не ошиблась, что тот, с кем ей так нравилось, рядом.

***

Утром воскресенья, все еще разбитая и вымотанная кошмарами, пытавшимися пролезть из самого большого шкафа в ее голове, Рене едва успела умыться, как в ванную влетела Хоггарт: — Слава Мерлину, ты здесь! — Что? — сморгнула воду Трельяр. — Профессор Бэгли два часа назад нашла Маклаггена у подножия лестницы на смотровую площадку! Пожалуйста, скажи мне, что у вас вчера не было там свидания! — Не было у нас никакого свидания! — возмутилась Рене более, чем натурально, потому что чего-чего, а свидания не было точно. — Подожди… Что значит, нашла? Что с ним? — Он сейчас в медпункте, я слышала, как профессор Дамблдор говорил Фанкорту о том, что он упал и сломал себе все пальцы на руках, и что-то с коленями, а еще… еще… — Хоггарт пожевала губу. — У него больше нет правого глаза, — прошептала она, приблизившись вплотную. «Чудовище искало вчера не меня, а целенаправленно шло за Маклаггеном, и, судя по расправе, тот перед ним очень и очень провинился. Он один из «масок»? Вполне вероятно, я не подумала об этом, но что, если тот ментальный блок, который я уловила на одном из нападавших на Долохова, на самом деле было врожденно закрытым сознанием? Тогда все сходится. Как и соревнование с призом в пятьдесят галлеонов. Сначала кукловод подлил мне афродизиак, потом, узнав, что я — легилимент, отправил за мной Маклаггена… Или нет? Но ведь в тот день Маклагген бежал за мной в подземелья с дурацким предлогом, хватал за руки… Что, если он знал о том, что я под действием афродизиака, и уже тогда пытался выиграть? Вероятно, награда была объявлена с самого начала, а афродизиак — один из способов получить выигрыш… Скоты». — О, Мерлин. Дыши, Алиса, прости, пожалуйста, я не должна была вываливать на тебя такие новости вот так сразу, ты же только начала выздоравливать, — засуетилась Беттани. — Нет-нет, я просто… шокирована, — подыскала слово Рене, принимая полотенце. — Ты сегодня такая бледная, плохо спала? — Часто просыпалась, снилось что-то непонятное, но ужасное, — пробормотала Трельяр. — Не переживай, думаю, с Чейзом все будет в порядке, наверное, ему сделают в Мунго волшебный глаз, или что-то в этом роде… — Я много раз тебе говорила, что он меня не интересует, но, конечно, то, что с ним случилось — ужасно, — быстро приняла подобающий вид и эмоцию Верене. — Не завидую я той девушке, с которой у него там было свидание… — Вот и я думаю, что у него там было свидание, все-таки он жуткий бабник, ты — молодец, что не купилась на его ухаживания, — покивала Хоггарт, мгновенно сменив курс отношения к Маклаггену. — В любом случае, никто точно не признается, что был там с ним, а он не скажет, если вообще что-то помнит, не удивлюсь, если у него сотрясение или потеря памяти. Трельяр покивала ее рассуждениям, подозревая, что чудовище позаботилось, чтобы Маклагген точно ничего никому не рассказал, когда придет в себя. «Он запугал его до смерти или пригрозил что-то обнародовать, что-то, подмочившее бы репутацию всего чистокровного семейства и породившее бы скандал на весь Хогвартс? Неважно. Эта мразь получила по заслугам, возможно, с одним глазом ему будет сложнее класть девушек «на лопатки». Дальнейший день проходил, как ни странно, мирно, тихо и спокойно, если не считать обсуждения случившегося с Маклаггеном по всем углам и жалобы на ужесточение наказания за нахождение вне общежития после отбоя, теперь обещавшего минус сотню баллов с факультета и месяц отработок у завхоза, а за особо вопиющие случаи и вовсе могло грозить исключение. Как человек, проворачивающий все самые важные дела после отбоя, Рене пообещала себе быть еще осторожнее, пользоваться Дезалюминационными чарами и чарами ночного зрения вместо «люмоса». Расставшись с Беттани после обеда, помня, что чудовища раньше никогда не бывало в библиотеке по воскресеньям, Трельяр отправилась туда, чтобы почитать что-то о беспалочковой магии, зная, что ее главная ошибка вчера заключалась в излишнем полагании на палочку и легилименцию. Лишившись первой и не сумев применить вторую, она оказалась совершенно беззащитна перед грубой физической силой, и ей сильно повезло, что Маклагген не парализовал ее, связал или еще чего хуже. Наверное, жертва без сознания была для него не настолько возбуждающа, как сопротивляющаяся. Опустившись за стол в читальном зале, девушка погрузилась в книгу, начавшуюся с исторической справки и исследования, авторы которого считали, что создание палочек упростило восприятие магии самими волшебниками. Дополнительный артефакт, а каждая палочка — это многокомпонентный артефакт, призванный облегчать магический поток, привел к потере волшебниками чувствительности магии, как части себя. Вчитавшись в эти логичные рассуждения, изредка кивая приводимым авторами аргументам, видя закономерности и систему, Верене жадно поглощала страницу за страницей, не обратив внимания, когда напротив появился кто-то, так же занятый чтением. Из ее книги выпал вкладыш, рука потянулась за ним, но длинные пальцы схватили карточку первыми и изящно протянули ей. Недоверчиво поднявшись взглядом выше по руке, уткнувшись в значок префекта школы и слизеринскую нашивку, она не последовала дальше и отдернула ладонь. Чудовище сидело прямо перед ней, и она понятия не имела, как давно. Понятия не имела, зачем. Понятия не имела, как посмела зачитаться настолько, что не заметила, не почувствовала, даже не услышала, когда он опустился напротив. «Идиотка!» Длинные пальцы между тем вложили карточку на раскрытой странице ее книги. Чудовище молчало. Рене выдохнула и сосредоточилась на строчках перед глазами. «Ничего страшного. Это библиотека. Вокруг полно учащихся. Я просто не буду обращать на него внимания, и ему надоест». — Я засчитаю Маклаггена за две жизни, Алиса, — тихо проговорил он минут через двадцать, на середине пятой главы. — А если ты хочешь узнать о беспалочковой магии больше, то после этого прочти «Волшебство, которого не стало» Хайзенвуда. Трельяр промолчала, продолжив читать. «Две жизни. Он… всерьез уцепился за мое высказывание о пятнадцати? Планирует оказать мне десяток услуг, чтобы я согласилась выслушать очередную прорву его лжи? Это его заблуждение, может делать что хочет, меня это не касается». Они читали в тишине почти до самого ужина, на который он ушел первым, как-то тяжело вздохнув, явно разыгрывая перед ней какой-то свой спектакль, на который она не собиралась покупаться. Но все же… она выписала у мисс Вудсток «Волшебство, которого не стало». Проснувшись в понедельник, Верене с удивлением обнаружила за окном первый мелкий снежок, таявший, едва опускался на землю. «И это только начало ноября… ну и климат здесь…» Потолок Большого Зала в свинцовых тучах, повторяющих снег с дождем, царившие на улице, радостных мыслей не внушал. Волнение, которое Рене почувствовала где-то между нанесением крема и закручиванием локонов, многократно усилилось. Намереваясь посмотреть по чаинкам, что за дурное предчувствие пытается к ней пробиться, до чайника она так и не дотянулась. Взгляд остановился на «Ежедневном пророке», который читала Оливия Хорнби напротив. С оборота на нее снова пялилась собственная колдография, уже другая, из архивов Шармбатона, снятая прошлой осенью Элизабет Россаль для школьной газеты, кружка интересов, которого в Хогвартсе не было. «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТУ ДЕВУШКУ?» «10 000 галлеонов тому, кто поможет найти Верене Виктоир Трельяр» Выдохнув, Рене перевела взгляд на тост, досчитала до десяти и потянулась за маслом. «Все в порядке, это логичная последовательность. Сначала опубликовать эмоциональное обращение, рассчитанное на сочувствие, затем выждать и добавить солидную награду, играя на меркантильном интересе. Теперь каждая падаль из низов, аферисты и преступная шваль будут высматривать меня на всех углах. Вероятно, в маггловские новости что-то подобное тоже запущено. Ищи, сколько хочешь, ублюдок, до конца учебного года я — Алиса Коллинз». Впихнув в себя простой тост с маслом и полчашки горячего чая, предварительно обмакнув в жидкость кончик языка, на который после прошлого приключения с афродизиаком нанесла чары распознавания, некогда вычитанные в трудах известнейшей французской отравительницы девятнадцатого столетия — Урсулы Дюпьи, Рене с улыбкой покивала Хоггарт, торопящей идти на трансфигурацию. В холле девушкам пришлось замедлиться, перед лестницей разгорался скандал между старшекурсниками Гриффиндора и Слизерина. — Да подотритесь своей бумажкой, поле на среду — наше, — авторитетно заявлял Редвальд Лестрейндж Флимонту Поттеру. — Может, пойдешь и Диппету так заявишь? — рявкнул Пруэтт. — Нам необходимо провести отборочные на место Маклаггена! — Если вам что и необходимо, Гнотти, так это держаться от квиддичного поля подальше, — осклабился Иринг Розье. — Во избежание позора, так сказать, а то ведь вам, магглолюбам, всегда есть куда падать ниже. — С тем же успехом можете привязать к метле пугало вместо одноглазого неудачника, — ехидно вставил Кантанкерус Нотт. — А вообще… успеха будет больше, получите овации за цирковое представление на игре. — Талисманы на поле никто не отменял, — покивал неизвестный Рене шестикурсник со Слизерина, и зелено-серебристые расхохотались. — Господа! Немедленно закончите эту свару, пока я вас всех не оштрафовала и не сообщила вашим деканам! — гаркнула Хоггарт, показывая, что староста она не только на словах. Слизеринцы, стоявшие спиной, разом обернулись, однако, скользнув по ним взглядами, уставились не на Беттани, а на Рене, отчего Лестрейндж тут же сжал плечо неизвестного шестикурсника, останавливая от явно оскорбительного высказывания в сторону Бет. — Леди, просим прощения, похоже, мы мешаем вам пройти, — Лестрейндж, Нотт и Розье посторонились, освобождая проход на лестницу. — Прошу. Воспользовавшись тем, что оппоненты отвлеклись, разъярённый Пруэтт схватился за палочку, и Трельяр даже не задумывалась, выхватив свою и отбив заклятье, летевшее в Редвальда, в сторону. Оба, и Игнотиус, и Редвальд повернули головы к ней, сильно разнясь в эмоциях. Свирепое бешенство слева у гриффиндорца, непередаваемое изумление от слизеринца справа. — КОЛЛИНЗ! — заорал Игнотиус. — Я знаю свою фамилию, Пруэтт, незачем так орать, от этого твое сходство с неотесанной обезьяной только увеличивается. Не знала, что в Дуэльном клубе вас учат нападать на безоружного, — спокойно сообщила ему Рене, совсем не против спустить сейчас пар на ком-то, кто смел расстраиваться, оскорбляться и заступаться из-за такой твари, как Маклагген. Может потому, что сам не лучше? Или вся эта сцена снова поставлена «кукловодом»? «Интересно, чаще всего это гриффиндорцы, потому что он сам из них, или это такая ширма, и он может оказаться вообще слизеринцем? Или это кто-то, кто мастерски играет на и без того напряженных отношениях факультетов?» — Много будешь знать — плохо будешь спать, Коллинз! — огрызнулся побагровевший Игнотиус, что в сочетании с ярко-рыжей шевелюрой смотрелось, на взгляд Рене, комично. — Игни, хватит, — одернули его Поттер и Лонгботтом. — Что здесь происходит. Он возник прямо за ее спиной, так близко, что древесно-полынный парфюм сразу же заполз в ноздри, а спины коснулось исходящее от него тепло. Вопросительной или угрожающей интонации не прозвучало, но слизеринцы, прежде потянувшиеся и даже уже успевшие достать палочки, то ли собравшись защищать Рене, то ли просто накидать чар обнаглевшему капитану гриффиндорской сборной под завязку, мгновенно притихли и вытянулись как по струнке. — Здесь происходит минус десять баллов Гриффиндору за заклятье в школьном коридоре, Пруэтт! — гневно отчеканила Хоггарт, сверля его взглядом. — Ты вообще понимаешь, чем атаковал? Правильно все говорят, что первое, что отбивает квиддич — это мозги! Я как раз сейчас иду на трансфигурацию, и, будь уверен, Игнотиус, я уведомлю профессора Дамблдора о твоем поведении еще до конца перемены. Так что понадобится ли вам поле в среду — еще большой вопрос! Идем, Алиса, кстати, у тебя отличная реакция, — закончила Беттани, первой ступая на лестницу. — Да нет, я просто поняла, что он хочет сделать, а в итоге ты винила бы себя в беспорядке, как староста, — спокойно пожала плечами Рене, мельком замечая кивок Лестрейнджа и слегка кивая в ответ, принимая его благодарность. — Хуже пятилетних детей! — продолжала бурчать Беттани всю дорогу. — Хоть бы этого матча вообще не было! Они теперь уже за месяц цепляться друг к другу начинают! — Ты о чем? — не поняла Трельяр. — Ты не видела объявление на доске сегодня? Матч «Гриффиндор-Слизерин» в конце ноября. Значит, весь месяц придется растаскивать их по углам, каждый раз одно и то же, школа превращается в зону военных действий между Слизерином и Гриффиндором, хорошо еще Реддл умеет усмирить своих. «Только не себя», — мрачно вставила про себя Рене, все еще чувствуя в носу терпкий аромат парфюма. Беттани не обманула и еще до начала урока постучалась в кабинет Дамблдора, находившийся по соседству с классом трансфигурации. Вернувшись от декана Гриффиндора, она довольно сообщила, что Дамблдор отнесся к этому серьезно и назначил отработки Пруэтту у завхоза. Лекция началась сразу после прозвучавшего колокола, Верене конспектировала, почти не поднимая головы от пергамента, думая не о трансфигурации, а о том, возможно ли получить отработку непосредственно в кабинете директора. Настоящая Алиса Коллинз за все шесть лет никогда там не бывала, потому Рене не знала, как устроен кабинет, какие там могут быть защитные чары и где в нем искать Шляпу. — Мисс Коллинз, — позвал ее профессор Дамблдор, когда она закрыла чернильницу, собираясь на следующие чары. — Не сочтете за труд зайти ко мне после обеда? Я бы хотел обсудить вашу последнюю работу. «Это что еще за новости? Там не может быть ничего требующего обсуждения. Маклагген напел, что это я его спихнула с лестницы, потому что ему так велело чудовище?» — Конечно, профессор, — вежливо улыбнулась Трельяр Дамблдору. Все время до обеда Рене провела как на иголках, и едва ли съела больше двух ложек супа-пюре и половины тыквенного пирожка. Попрощавшись с Беттани до ужина, собираясь после подняться в Зал Наказаний и сбросить все накопившееся напряжение с магией, старательно игнорируя, у кого она этому научилась, Верене поднялась к кабинету профессора трансфигурации. — Войдите, — раздалось из-за двери, и она очутилась в кабинете, полном странных приборов и красно-золотых сочетаний. Дамблдор сидел за столом и доброжелательно ей улыбнулся: — Очень рад, что вы пришли. Присаживайтесь, мадмуазель Трельяр, думаю, вам нужно многое мне рассказать. Застыв на пороге, оторопев, Рене уставилась на декана Гриффиндора, не в силах пошевелиться. «Зря я не допила утренний чай», — промелькнуло в голове, прежде чем, усилием воли, она сделала этот последний шаг в расставленную ловушку и закрыла за собой дверь.