Глава 25 Помощь извне

Истинная дружба должна быть откровенна и

свободна от притворства и поддакивания. Марк Туллий Цицерон

«Мои чувства принадлежат не тебе…». Сорок восемь манекенов смело огненной волной. «Я представляла вместо тебя». Еще тридцать разлетелось в щепки под яростный крик. «Чудовище, к которому опасаюсь повернуться спиной». Следующие тридцать распались на детали от темномагического хлыста. «Я отмечаю про себя: пришло чудовище». Новая волна огня поглотила еще одну партию манекенов, оставив лишь сразу же исчезнувший пепел. — Полегчало? — спросил Долохов, все это время стоя в отдалении и наблюдая ярость в человеческом обличие. — НЕТ! Я спас ее! Я снова ее спас, а она… — Не оценила широкого жеста? — приподнял бровь Антонин. Том Реддл хищно обернулся к нему, в черных глазах пульсировали красные огни. — Возможно, мой вопрос покажется глупым, но я все же спрошу, — спокойно заговорил Абраксас, так же вынужденно посвященный в перипетии Реддла и Коллинз после того, как сообщил Тому, что среди его слуг зреет вопрос, почему Алиса Коллинз не посещает собрания и тренировки. Статус ее крови после продемонстрированного в Зале Наказаний более никого не беспокоил и попал под всеобщую слепоту. — Ты извинялся? — Что? — осекся Том, скривившись. — Обычно, когда мужчина в чем-то провинился перед женщиной и не хочет, чтобы она исчезла из его жизни, в чем бы ни заключалась его вина, все начинается со слов: «Я виноват, прошу прощения, этого больше не повторится». — Он запустил в нее тремя пыточными, — покачал головой Долохов. — Тут «прости» не сработает, даже если он в довесок завалит все общежитие Когтеврана ее любимыми цветами и шоколадом. — Может и не сработает, но хотя бы покажет искренние намеренья, — не согласился Малфой. — Алиса Коллинз — это прежде всего не сильная ведьма, знающая легилименцию и не боящаяся применить темные искусства, а женщина. — Смотрите, какой знаток, — скрестил руки на груди Долохов. — Но допустим… что она любит? — Змей, — уверенно ответил Том, все еще стараясь понять, почему этот разговор вообще происходит. — Лаконично и объемно, — приподнял бровь Абраксас. — Любимые авторы? Места? Сладкое? Цветы? Цвет? Что-то, что она хотела бы получить, купить, узнать, но не получалось? — … — О чем вы с ней всегда разговаривали? — предпринял еще одну попытку Долохов. — О легилименции, боевой магии, темных искусствах, магических теориях… — Получается, ты знаешь ее только как ведьму? — Как женщину я знаю ее тоже! — огрызнулся Том, и несколько манекенов за его спиной разлетелись на части. — Просто… — Только то, что было интересно и нужно тебе, — понятливо закончил Абраксас. — Что она сказала тебе вчера после того, как ты ее спас? — Ты не знаешь главного, — покачал головой Антонин. — Пыточные уже плохо, но она узнала, почему и для чего он начал с ней общаться. — И все, что я подумал, когда решил… — Что она проститутка, — помог ему Долохов. Брови Малфоя взлетели вверх раньше, чем он придумал, какое выражение лица следует принять: — Это Коллинз-то? — Заткнись, — рыкнул Том. — Почему мы вообще об этом разговариваем?! Я не просил ваших советов и мнений! — Потому что после утренней тренировки, когда мы еле унесли от тебя ноги, спускаясь в гостиную, Редвальд заявил, что еще одна такая «встреча», и он отправится стоять на коленях перед общежитием Когтеврана, чтобы умолять Коллинз о снисхождении, — пояснил Абраксас. — По их с Розье и Нотта мнению, они — невинно пострадавшие в вашей войне. — Меньше нужно было праздновать свою победу! — рявкнул Реддл, допустив, что утром и правда, на волне собственного дурного настроения и бессонницы, не особо сдерживал себя, атакуя слуг, испытывающих все прелести похмелья. — Размазывание гриффиндорцев по полю — это не причина напиваться до состояния тролля! — То, что между тобой и Коллинз что-то происходит, заметили уже все, даже тугодумный Крэбб, — осторожно продолжил Бракс. — Лестрейндж так и вовсе не прочь пригласить ее на свида… Он осекся, когда выражение лица Тома от разъярённого мгновенно перешло к леденящему кровь спокойствию, и красные отблески разрослись в черноте глаз, почти вытесняя ее. Реддл застыл, но магия вокруг него объяла собой все, набрасываясь на Малфоя и Долохова со всех сторон удушающими волнами ярости. Смертельно-опасное состояние, до которого ранее Реддла можно было довести лишь подозрениями в его несоответствии чему-либо из-за полукровности. — Пусть держат свои наблюдения при себе, пока есть чем наблюдать, — тихо и совершенно другим тоном проговорил Том. – Если Редвальд сссделает в ее сссторону хоть один намек, сслучившееся с Маклаггеном покажется ему благосссловением… Алиса Коллинз — моя. — Всего-то и осталось, чтобы она с этим согласилась, — покивал Долохов, сразу же уворачиваясь от удушающего и атакуя в ответ. Бракс не остался в стороне, швырнув под ноги Реддлу парализующее, и Выручай-Комната наполнилась всполохами заклятий и проклятий, когда три слизеринца схлестнулись двое на одного. Десять минут спустя все трое устало сидели прямо на полу, тяжело дыша, пока двое из них, не носящих фамилию Реддл, залечивали порезы и ссадины. — Она сказала, что больше никогда не сможет мне поверить, независимо от того, что я сделаю или скажу, — внезапно для самого себя высказал Том, в конце концов помогая Долохову с порезом на боку. — М, — глубокомысленно выдал Бракс. — Это лишь значит, что она очень хочет, чтобы ты доказал обратное. Когда женщина говорит «никогда больше не попадайся мне на глаза», это значит, что она будет высматривать тебя всюду. Когда говорит «никогда больше мне не пиши», это значит, что она проглядит все глаза, ожидая твою сову. Когда говорит «никогда не смей меня целовать», это значит, что это единственное, чего она хочет сейчас. Женщины придумали «нет» и «никогда», чтобы испытывать храбрость, целеустремленность и уверенность мужчин. — Откуда столько мудрости, друг мой? — округлил глаза Долохов. — Это отцовская, а ему досталась от деда, — хмыкнул Малфой, и все трое усмехнулись. — Коллинз не похожа на других женщин, — качнул головой Том. — С ней не работают никакие правила и ожидания, она — исключение из всего и всех. Бракс и Антонин переглянулись, красноречивыми взглядами сообщив друг другу, что такой похвалы не слышали от Реддла никому и никогда. — Прошу извинить меня за прямоту высказывания, но ты когда-либо прежде изучал женщин не для сиюминутного удовлетворения? — спросил Малфой. Сумрачно посмотрев на него, Том промолчал. — Я так и думал, — кивнул Бракс. — Сейчас она относится к тебе настороженно и любое внимание к себе воспринимает с подозрением. Не делай того, что делал прежде. Иными словами, сделай то, что она попросила, чтобы она сама поняла, что хочет вовсе не этого. — Хорошая тактика, — согласился Антонин. — Возможно, твой напор вызвал обратную реакцию. Угрюмо посмотрев на них обоих, Реддл едва заметно кивнул. Было слишком непривычно говорить о подобном и слушать чужие советы, прежде не требовавшиеся ему никогда. Очередное «никогда», которое Коллинз разбила очередным «впервые» одним своим существованием.

***

Последняя неделя ноября прошла для Рене больше ночами, чем днями. Кое-как придя в себя после субботнего приключения не без помощи укрепляющих и тонизирующих, старательно вычеркнув всю «Романтичную Розалинду» с ее проклятыми розами из головы, уже в ночь на понедельник Трельяр отправилась на поиски таинственной башни Кандиды Когтевран. Во избежание любой слежки, девушка теперь покидала общежитие не раньше трех ночи с чарами ночного зрения и под Дезиллюминационными, рассчитывая, что чудовищу будет не досуг околачиваться возле башни Когтеврана, ожидая, как еще заработать свои «жизни». Поднимаясь на последний этаж, она методично обходила каждый закуток с частичкой магии Кандиды, в надежде, что что-то отзовется, укажет путь, потайной ход или лестницу, но к ночи четверга чуда так и не случилось, а варианты, что еще осмотреть, подходили к концу. Идея с полетом к башне окончательно исчезла, когда в Хогвартс, тесня осень, пришла зима. Гораздо суровее и холоднее, чем привыкла Рене. Все чаще в коридорах она украдкой применяла согревающие чары, и, если ее соседкам пока хватало одеял, то Трельяр уже попросила Куки принести ей грелку для простыней. Раньше Валери шутила, что она такая же теплолюбивая, как и змеи, будто в прошлой жизни была одной из них, но сейчас, идя по пути, который так встревожил Дамблдора, исхудав и ежедневно борясь с подступающим истощением, Рене было не до шуток. Пришлось признать, что переохлаждение и его последствия — неизбежный исход, даже если на этот раз она воздействует легилименцией на какого-либо игрока в квиддич и внушит поднять ее туда. К тому же, она понятия не имела, с чем может столкнуться в башне, если вообще сможет попасть в нее извне, так что рисковать по чем зря было нельзя. Все, как сказала Шляпа: «Бесстрашие на грани с глупостью, когда б не привычка думать». Если ночи протекали в пока бесплодных поисках, то дни, с виду мало чем отличаясь друг от друга, оказались полны разнообразия. На поверхности оставалась все та же учебная рутина, домашние работы, библиотека, разговоры с Беттани, все глубже погружавшейся в роман с Ньюпортом, и встречи с Медеей, уже написавшей матери предложение пригласить двоюродных братьев на Рождество. Но на изнанке… В понедельник утром, прямо в спальню, школьная сипуха принесла Трельяр посылку без подписи. Проверив запечатанную коробку всеми известными чарами, Рене открыла ее, заглянула внутрь и едва сдержала порыв выдать наружу собственные кишки. Кукловод прислал ей девять выпотрошенных жаб в красно-золотых ленточках. Помимо отвратительного вида, посылка так же содержала в себе проклятье омертвевших рук, которое Трельяр чудом успела отбить и нейтрализовать, борясь с приступом тошноты. Вечером во вторник, собираясь немного поспать перед вылазкой, Рене обнаружила, что ее подушка пропитана соком «душистой фантазии», нечто схожим по действию с тертыми сушеными языками болотниц. Проверив всех соседок на наличие подтертых воспоминаний и не обнаружив ничего подозрительного, Трельяр пришла к выводу, что действовал «кукловод» через домовиков Хогвартса. В среду, несмотря на ожидание очередного подарка от противника, видимо, решившего взять ее измором, Верене все равно оказалась неприятно удивлена, когда в ванной рыженькая пятикурсница Саманта Рассел дала ей по лицу наотмашь скрученным полотенцем со всей силы так, что Рене, потеряв равновесие на скользком полу, чуть не ударила голову об раковину, заливая халат кровью из носа. Однако взращенная привычка действовать, несмотря на боль, помогла остановить Саманту и уничтожить в ее разуме приказ забить Алису Коллинз до смерти, не взирая на обстоятельства. Перепуганная падением Рене и кровью, девушка тут же бросилась ей помогать, не помня ничего из того, что сделала. Утром в четверг, чувствуя тревогу и ожидая нового нападения, Трельяр скользнула взглядом по Большому Залу, уверенная, что враг где-то здесь, за любым из четырех столов, среди старших курсов. Взгляд прошелся по слизеринцам, сам собой задержался на чудовище, разговаривающем с Малфоем, и в тот же миг, словно почувствовав, он посмотрел точно на нее. Отведя взгляд, рассердившись на саму себя и за то, что смотрела, и за то, что попалась, Верене опустилась на привычное место, спиной к залу, пододвигаясь на скамье, чтобы дать место Хоггарт, щебетавшей о том, что дату бала сообщат уже завтра, тридцатого ноября, и что она уже знает, какое платье хочет. Рассеянно кивая приятельнице, девушка пододвинула к себе вазочку с мёдом и тосты, лишь сейчас ловя себя на мысли, что не видела перед собой чудовища с прошлой субботы. Он больше не садился перед ней в библиотеке, не попадался в коридорах, не прожигал взглядом затылок в Большом Зале. Поначалу она списала это на его загруженность, но теперь… «Я… Неужели, мне наконец-то удалось донести до него абсурд его идеи? Сдался? Или… я тогда уязвила его настолько, что он оборвал свою игру? Это что… победа?» — Ты сегодня что-то мрачная, Лис, все в порядке? Новости из дома? — обеспокоенно поинтересовалась Бет. — Нет, с мамой все в порядке, просто думаю об одной загадке, — пробормотала Рене, чувствуя себя еще хуже от осознания, что с ее мамой… ничего. Её вообще больше нет. — Что за загадка? Я их обожаю, — живо подключился Дэвид Харпер. — Когда дверь не дверь, и где она может быть, если вход не в стене? — решилась Трельяр, признав отчаянное положение и готовая прибегнуть к мозговому штурму когтевранцев как к последнему варианту. — Когда она окно? — предположила Оливия Хорнби. — Что? Для сов окно — это та же дверь. — Как и для романтических героев, пробирающихся для того, чтобы украсть любимую из родительского дома, — поддакнула Хоггарт. — Все с тобой понятно, — почти в один голос сказали Рене, Оливия и Харпер, и Бет смущенно порозовела, не спуская с губ глупой улыбки. — Окно в стене, — покачал головой Харпер Хорнби. — Но я думаю, что понял, что это. Прошлым летом папа сделал для нас с братом дом на дереве, и знаете, где у него вход? В полу, что для нас потолок! И дверь тогда не дверь, а люк! Стоишь внизу — потолок, поднимаешься наверх — пол! Здорово, правда? «Потолки! Я облазила все стены и пол, все лестницы, подоконники и ниши, но не додумалась искать на потолке, а ведь это — высота!» — Харпер, я тебя сейчас расцелую, — предупредила Рене, прежде чем стиснуть мальчишку и растрепать его макушку. — Да что такого-то! Простая же загадка! — пыхтел первокурсник, заалев, как знамя Гриффиндора, до кончиков ушей. — Ну ладно-ладно, не очень простая, скорее хитрая. Но не сложнее трансфигурации точно! Ты, наверное, сама себя привычной логикой сковала… — Сковала-сковала! Какой ты миленький, Харпер! Бет, а за то, что миленький, баллы в Хогвартсе старосты начисляют? — искренне и легко рассмеялась Рене, впервые за долгое время, и Оливия с Бет прыснули над отнекивающимся Харпером. — Ни за что! Не смей! — вытаращился он на Бет под смех однокурсников. — И вообще, нам… на травологию пора! До встречи! — Пока-пока, — помахали ему Бет, Рене и Оливия, слыша в ответ прощания развеселившихся первогодок. — Теперь они его засмеют, как тебе не стыдно, — притворно пожурила ее Беттани. — Почему это засмеют? Он первокурсник, которого немного пообнимала семикурсница, благодаря за помощь. Это повод для гордости! Теперь у него точно есть основание важничать. Беттани и Оливия рассмеялись, все же выражая согласие с такой точкой зрения, и Рене наконец-то добралась до своих тостов с медом. Язык обожгло при первом же соприкосновении с медом, и, быстро поднеся ко рту чашку с остатками чая, Трельяр сплюнула в нее то, что успела откусить. Чары на языке не распознавали яда, только сообщали, что это был он. «Хочет заверить меня, что я нигде не в безопасности: ни в спальне, ни в своей кровати, ни в ванной, ни за столом, и угроза может исходить от всего и всех. Ничего. Чем больше атак, тем выше шансы на ошибку, а мне хватит всего одной». — Нам пора на историю магии, — улыбнулась она Бет, отставив чашку. «Испортил мне ежедневный ритуал с чаинками. Ублюдок». — Меня всегда интересовало, а если прийти позже или не прийти вообще, профессор Бинс это заметит? — задалась вопросом Хоггарт, поднимаясь. — Ты же староста! Тебе нельзя прогуливать! — Я-то да, а вот ты еще можешь спастись, — покивала Беттани, направляясь к дверям. — Я уже спаслась от двух предметов, и потом… разве я могу бросить тебя на лекции об очередных темных временах для Британии? А. Я поняла. Ты просто хочешь сесть за одну парту с Ньюпортом. — Нет! Ничего подобного! — Не верю! — отмахнулась Трельяр. — Совершенно неубедительно! — Да я клянусь орлом Кандиды! — Который давно умер? — Ты меня поняла! «Наблюдай, смотри, как мне весело и свободно после твоей очередной попытки. Наблюдай и кусай локти, неудачник. Не испугаешь. Со мной случались вещи и похуже. На меня охотятся твари и пострашнее».

***

В пятницу утром Рене разбудил крик Шэрон Бэнорс: — БАЛ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ДЕКАБРЯ В ПЯТНИЦУ! Выглянув за полог, Верене сонно уставилась на уже бодрую и лучащуюся предвкушением соседку, все еще в пижаме и халате. Следом, как по команде, отдернулись пологи остальных девушек. — Я знала, на эту дату и думала! — горячо отозвалась Патрисия. — А что по Хогсмиду? — Два похода, восьмого и пятнадцатого, по субботам! — живо отозвалась Бэнорс. «Двадцать первого… но в ночь на двадцать второе Йоль… Что ж, я итак не планировала туда идти, а теперь тем более…» — Наконец-то интересный месяц в Хогвартсе! — загорелись глаза Мари. — Приглашения, отказы, драмы, разбитые сердца, интриги, выбор платьев, обсуждения! — Ну просто подарок всем дамам на Рождество, — захихикала Хоггарт. — Это тебе неинтересно, всем и так ясно, что ты пойдешь с Ньюпортом, но представляешь, какие сражения развернутся? — уперла руки в бока Шэрон. — Лично я готовлюсь к потрясающему театру одной актрисы! — Ты о чем? — не поняла МакДугалл. — Приготовьтесь смотреть, как Друэлла Розье будет ожидать от Реддла приглашение! После этого расхохоталась даже Рене. Отсидев трансфигурацию и чары, Трельяр уже привычно направилась в библиотеку, однако на лестнице ее неожиданно догнал Антонин Долохов. — Добрый день, Алиса, ты не могла бы уделить мне время для разговора? — вежливо и учтиво обратился к ней слизеринец. — Добрый, сейчас? — удивленно улыбнулась Рене, поскольку невозможно было не улыбнуться ему в ответ. — Если тебя не затруднит, — серьезно кивнул Долохов. — Хорошо, — согласилась заинтригованная Трельяр, начиная подозревать, что чудовище сменило тактику и подсылает к ней своё доверенное лицо. Они зашли в один из неиспользуемых классов на третьем этаже, и Антонин быстро навел звукоизоляционные и отталкивающие чары, прежде чем отодвинуть перед Рене стул галантным жестом. Выдвинув еще один стул, он опустился напротив девушки и сложил руки на парте. — Прежде всего, я должен сказать, что Том не знает об этом разговоре, и я был бы очень благодарен, если, по его завершению, ты удалишь его из моей головы, — проговорил Антонин, доставая палочку. — Я просто поставлю себе на руку крест, — он прижал палочку к коже, и на ней проявился черный, едва заметный, крестик, — чтобы знать, что он был, но мне бы не хотелось, чтобы Том о нем узнал. — Хорошо, — кивнула Рене, нахмурившись неожиданной просьбе. — Никто не узнает о нашем разговоре. — Верю, — улыбнулся Антонин. — В общем, я знаю, что у вас произошло. Знаю про пыточные, про оскорбления и про то, что ты узнала, из каких побуждений он начал ваше общение. — Про то, как он собирался меня использовать, унизить и убить? — хмуро и жестко уточнила Трельяр, мигом растеряв половину благодушия и симпатии к Долохову. — Не утруждайся просьбами за своего Лорда, я не… — Он не понимает, — перебил ее Антонин. — Извини. Но сейчас просто послушай. Том — гениальный волшебник, чертово светило, которому зачастую хватает всего одного взгляда на заклятье в чужом исполнении, чтобы тут же сделать его самостоятельно в десятки раз мощнее. Но его гениальность… не распространяется на человеческие отношения. Реддл стратег и тактик, поставь любую задачу, цель, как что-то добыть, какой вопрос решить, какого человека подставить или, напротив, возвысить, и он придумает план за пять минут, а через десять уже будет знать каждую его деталь. Но все, что относится к проявлениям эмоций для него темный лес, как для меня нумерология. Ты смотришь на него и думаешь, что он должен быть как нормальный человек, умеющий выстраивать связи и понимать их, ведь с общением-то у него все в порядке, верно? — В общих чертах, — протянула Рене, запутавшись. — О чем ты? — Том не вкладывает эмоции в своё отношение к людям. Это или цели, или его фигуры, или угрозы. Целей он добивается, свои фигуры ценит, уважает и в каком-то смысле проявляет о них заботу, а угрозы он устраняет. Я называю его своим другом, и я уверен, что он относится ко мне так же, но Реддл никогда не называл меня другом. Слова не так важны, как поступки, и между нами никогда не было чего-то несправедливого или подлого. — Очень за вас рада, — прохладно отметила Рене. — Я-то здесь причем? — Сначала он воспринял тебя как угрозу, а потом ты стала для него и целью, и одной из самых ценных фигур. Честно говоря, до вашего общения, я никогда не видел у него такое разнообразие эмоций. Никогда не видел, чтобы он переживал, по правде, я думал, что он не умеет. Я хочу сказать, что для него это все в новинку. Единственная эмоция, которую он знает досконально — это злость. Потому что долгое время только она и помогала ему выжить. Она ему вместо родителей и дома, если хочешь мое мнение. — Что это значит? — не поняла Трельяр. — Я надеюсь, что ты очень хороший легилимент, Коллинз, потому что за следующие слова положена смерть, — мрачно сообщил Долохов. — Том Реддл вырос в маггловском сиротском приюте. Его мать-ведьма умерла на пороге приюта, едва он родился. — Что? — потрясенно выдохнула Рене. — Как… а отец? Бабушки-дедушки? Долохов покачал головой: — Ублюдок бросил его мать еще до его рождения. Родня матери вышвырнула ее из дома за связь с магглом, как я понял. У Тома никогда не было никого и ничего, он не знал ни о своих родителях, ни того, что волшебник. Когда мир так ненавидит тебя с детства, ты учишься ненавидеть его в ответ. Когда нет ничего своего, ты смотришь на чужое и или делаешь это своим, или уничтожаешь. Ни родительской любви, ни дружбы, ни симпатий, я помню, как на первом курсе он удивился, когда я протянул ему руку. Оказалось, раньше никто такого не делал. Магглы чувствовали, что он не такой и боялись, да и он сам… сама понимаешь, характер не пуффендуйский. Я бы сказал, что Реддл знает все о насилии, но ничего о противоположном. Поэтому… все, что он испытывает к тебе, для него впервые. Непонятное и, может быть… — Долохов тяжело вздохнул. — Может быть даже пугающее. Я виню себя, что тогда, сказав о твоем походе в Хогсмид… сделал недостаточно, чтобы пробиться сквозь его ревность. — Ревность? — поперхнулась Трельяр. — Какую еще ревность? Он просто был зол, что что-то вышло из-под его контроля! Что у меня оказалась собственная жизнь, не имеющая к нему никакого отношения! Что я не игру… Долохов снова покачал головой: — Злость — это неотъемлемая часть Реддла. Как повседневная мантия. Одна мысль о тебе с другим мужчиной разверзла ад. Поверь мне, Алиса. Сначала он утонул в ревности, а потом кинулся к злости, как к спасательному кругу. Я знаю его семь лет и уверен в том, что говорю. Рядом с тобой Том впервые чувствует что-то, чего никогда с ним не было, Мерлина ради, он сам ни черта не понимает, а он не тот человек, для которого что-то не понимать — нормально. — Как ты вообще смог с ним подружиться? — Рене наколдовала согревающие чары, обхватив себя руками. — Сирота из маггловского приюта и иностранец, с трудом говорящий по-английски, на факультете, где правили чистокровные снобы всех мастей, — приподнял бровь Антонин. — Два отщепенца, из которых местное общество решило сделать цирковых зверушек и прислугу. — А теперь прислуга и цирковые зверушки — все они, — понимающе протянула Рене. — Мы пытались отбиться поодиночке, а потом сплотились, наваляли Малфою так, что он неделю пролежал в медпункте. Но Бракс умеет признавать ошибки, а еще он уважает силу и характер, и нас стало трое. Мы грызли глотки с первого курса, Алиса, чтобы отстоять обыкновенный беззаботный сон в кровати и беспроблемный проход через гостиную факультета. — Зачем ты рассказал мне все это? Считаешь, что история о его трудном детстве меня разжалобит настолько, что я забуду все, что он сделал и думал? — Нет. Я не прошу тебя бежать и прощать его, или забывать произошедшее, оно важно для тебя так же, как и для него, это уже часть вас, хотите вы этого или нет, — серьезно проговорил Долохов. — Но мне бы хотелось, чтобы у тебя появилось настоящее понимание о Реддле, а не представление. Он… старается вернуть ваше общение не потому, что чего-то хочет от тебя, а потому, что это стало по-настоящему важно для него, ты вышла за пределы всех его классификаций, не угроза, не фигура и не цель. Дальше продолжать эту мысль я не рискну, — усмехнулся юноша, подняв руки в жесте капитуляции, столкнувшись со скептичным взглядом Трельяр. — Как его друзья, знающие его достаточно долго, возможно, только мы с Браксом видим, насколько все, что связано с тобой, для него… сложно. Я прошу… дать ему шанс. — Ты посоветовал ему держаться от меня на этой неделе подальше? — Малфой. — Вы что, всем своим кружком нас обсуждаете? — всплеснула руками Рене. — Нет. Знаем только мы с Браксом. И то, что мы вообще это знаем, уже говорит больше, чем все остальное, — немного смутился Антонин. — Что ж. Я думаю, что сказал много всего, даже за пару этих фраз полагается десяток пыточных, поэтому… — он указал на свою голову. — Но ты не пытаешься взять с меня слово, — прищурилась Верене. — Слово, что я обязательно дам ему шанс. — Это решать только тебе. Мое дело попросить за друга и прояснить для тебя некоторые вещи, дальнейшие выводы из которых, учитывая ваше длительное близкое общение, ты способна сделать сама. А все остальное… Я еще слишком юн, чтобы умирать, — криво усмехнулся Долохов. Рене улыбнулась: — Ты хороший друг. Надеюсь, он для тебя такой же. — Конечно. Только никогда этого не признает. — Смотри мне в глаза. Когда Антонин покинул класс, не помня ничего из сказанного, зато уверенный, что использовал окно в расписании для индивидуальной тренировки, Трельяр тяжело вздохнула и положила голову на сложенные на парте руки. «Сирота. Подумать только, маггловский приют с рождения. Значит, я была права, и способности к легилименции у него по материнской линии, как и вся магия, должно быть, старинный чистокровный род, порицающий любые связи с магглами. То воспоминание на берегу океана, дети вокруг… Он еще не знал, что волшебник. «Никто не смеет называть меня так», так он подумал, наказав тех живодеров. Получается, отщепенец в приюте, привыкший отстаивать себя умом и силой среди магглов, попал на Слизерин, где так же считался изгоем, потому что для чистокровных волшебников, коих там больше, чем на остальных факультетах, он был недостаточно волшебником? Но в его ауре есть убийство отца… Конечно, он наверняка с детства видел, насколько его магия сильнее и мощнее, и вряд ли его не интересовали личности его родителей. Не верю, что он не выяснил их имена сразу, как это стало возможным. Выяснил, а потом нашел и убил отца за…всё. Понимаю, да и не мне осуждать, я знаю, какими бывают отцы, иногда лучше без них, чем с ними. И все же… Неужели, Антонин видит то, чего не разглядела я, и дно было не двойным, а тройным? Или все это игра, и те, кто называет себя его друзьями, сами не знают, какой он? Нет. Там, в коридоре… все было искренне, и в его глазах после моих слов… Он правда не понимал, отчаянье, тоска… Он не знает, как исправить то, что натворил, но хочет этого? Почему? Или… Мерлин, он что, действительно… испытывает ко мне что-то, и не все между нами было игрой, ложью и его расчетами?». Рене еще долго размышляла обо всём, что сказал Долохов, пока не поняла, что не может дать уверенный ответ ни одному из своих вопросов. Все ответы хранились в другой голове. Вытащив из сумки мешочек с рунами, Верене спросила: — Мне стоит выслушать объяснения Тома Реддла? Опустив ладонь, она почти сразу наткнулась на тепло и вытянула руну на свет: — Дагаз. Состояние перехода, смена цикла, от худшего к лучшему, разрешение ситуации через перемену, — пробормотала Рене. — Крепкое «да», я поняла, спасибо, девочки. Дунув на руну, она вернула ее в мешочек и поднялась из-за парты. «Хорошо, набирай свои пятнадцать жизней, я тебя выслушаю, Реддл, и посмотрим, как это разрешит «ситуацию».