Глава 35 Кошмары будущего и прошлого

Она маленькая девочка — и боевой генерал.

Ли Бардуго. Король шрамов

В ночь на пятницу Рене почти не спала, проваливаясь из кошмара в кошмар, сминая под собой простынь бесконечными ворочаньями, то покрываясь испариной, то трясясь в ознобе. Всё, что было съедено на праздничном ужине, покинуло желудок в начале третьего, и неприятный привкус клюквенного морса едва приглушили полоскания с мятой и зубной порошок. Дурные вязкие мысли растекались в голове, липли к сознанию, пытались засосать и растворить в себе. Страх, вина и сомнения истязали по очереди, подбрасывая яркие картинки и фрагменты диалогов со всеми, кто когда-то пытался ей помочь и не смог. Мертвые лица перемежались с живыми, обвинения тащили за собой самокопания, и Рене использовала все способы от детских считалочек и наивных песенок до жёстких обращений к самой себе с проговариванием всех целей и ведущих к ним действий, раз за разом обрывая, отсекая, давя всё, что пыталось растерзать ее изнутри, выпотрошить все шкафы её сознания и вывалить их содержимое в одну кучу, из-под которой она уже бы не выбралась. Не думать о семье. Не думать о Россаль. Не думать об убитых и убивших. Не думать о Томе. Ни за что не думать о Томе, о выражении его лица после ее жестокости. Это не самое худшее, что она сделала в своей жизни. Он это переживет, забудет и продолжит жить дальше. В отличие от всех, чью помощь она приняла и за кем пыталась прятаться, у него есть эта возможность. Тяжелая, пропитанная тревогой и бессонницей, ночь сменилась бесконечно растянутым утром. Чувствуя лишь тошноту и горечь во рту, Рене пропустила завтрак. Ничего подозрительного, его пропустили многие старшекурсники, ведь после отбоя бал перенесся в общежития всех факультетов. Её соседки добрались до спальни лишь в шестом часу утра. К полудню башня Когтеврана ожила, хотя больше это напоминало судороги и конвульсии. Сонные вялые студенты, переживающие последствия бурного празднования (вдали от взоров преподавателей морс в руках старшекурсников сменился напитками погорячее), лениво собирались к отъезду из Хогвартса. Погружённая в своё самочувствие и предстоящее ей сегодня вечером таинство, Рене вздохнула с облегчением, когда все ее соседки, слава Мерлину, сегодня не словоохотливые и надоедливые, а мечтающие добраться до поезда и проспать всю дорогу до Лондона, наконец-то покинули спальню с чемоданами, пожелав хорошо провести праздники. Беттани, обняв ее на прощание, обещала написать и тихо поблагодарила за поддержку и совет пойти на бал с МакКензи. Оставшись в благодатной тишине, Верене провалилась в серый сон, спрятавшись под одеяло и покрывало. Проснувшись в семь, девушка нехотя, сопротивляясь собственному разбитому состоянию и всему, что тянуло ее обратно в кровать, заставила себя подняться в восемь, отстраненно заметив, что попасть на ужин и не рассчитывала. Стараясь не думать, насколько холодно на улице, Рене оделась максимально тепло: две пары носков, плотные брюки, рубашка, свитер, теплая зимняя мантия, шарф, ботинки, вязаная шапка. Устав уже от этого, Трельяр, стиснув зубы, понимая, что, по большей части, ее физическая слабость — происки аскез, проверила наличие всего необходимого в сумке и, подняв палочку, применила Дезиллюминационные чары. В глазах запрыгали черные точки, ухватившись за косяк, Рене досчитала до десяти и вышла из спальни. Путь от общежития до Запретного Леса выдался сложным, долгим и изматывающим. Покинув разом опустевший замок, не встретив и привидения, Рене ступила в темноту зимнего вечера и с облегчением нейтрализовала чары невидимости. На улице бушевала метель, с одной стороны, сдерживая мороз и скрывая следы, а с другой сильно мешая идти, бросаясь в лицо мелкими снежинками и атакуя вездесущим ветром. Проваливаясь в снег на каждом шагу, сойдя с протоптанной тропинки к совятне, Рене, отброшенная особо сильным порывом ветра, завалилась на бок, тут же загребая холода в рукава и за шиворот. Отказавшись от согревающий чар, как от слишком затратной сейчас магии, которую она не могла себе позволить, девушка с третьей попытки поднялась и продолжила путь. На опушке Запретного случилось еще два падения. Запнувшись об корягу, спрятанную под снегом, Рене едва не угодила головой в ствол дерева, а второе опрокинуло ее навзничь и чуть не скатило по пригорку в сторону хижины лесничего. До крови прикусив язык, острой болью отгоняя от себя желание остаться здесь, в снегу, наедине с бессилием и унизительным поражением в шаге от воплощения задуманного, Рене напомнила себе, сколько сил и стараний уже было вложено. «Нет права сдаваться. Вставай, слабачка, и иди дальше. Как-будто ты не знала, что будет тяжело. Как-будто хоть что-то до этого давалось тебе легко. Вставай». Сгруппировавшись, Трельяр выбралась из глубокого сугроба и медленно посеменила в гору, хватаясь за ветви кустов. Пройдя прогалину и несколько оврагов, которые запомнила по прошлому походу с Медеей ко входу в Альков Кандиды, Рене обернулась, видя перед собой лишь стену из черных ветвистых деревьев и завесу метели. Добредя до единственного, что напоминало поляну относительно свободным пространством, Рене оперлась спиной на ближайший ствол дерева и достала палочку. Надеясь, что отошла достаточно далеко, чтобы не привлечь внимания лесника, и что из-за погодных условий никто из малочисленных сейчас обитателей замка ничего не заметит, даже если вздумает приглядываться, не найдя других дел, Верене приступила к главному. Манящие и левитационные, принесшие головокружение и дрожь в ногах, помогли собрать ветви для Йольского костра — главного алтаря для самой долгой и тёмной ночи года. «Фламмаре», получившееся как надо лишь с седьмого раза, охватило сырую промёрзшую древесину, и, чуть посопротивлявшись, огонь все же бойко затрещал, и Рене подошла ближе, чувствуя, как отогреваются руки в перчатках и онемевшее от холодного ветра и колючего снега лицо. Выпив воды прямо из кончика палочки, Верене опустилась коленями в подтаявший снег и достала из сумки заранее подготовленные травы. Темпус показал десять минут до полуночи, и Рене удивленно моргнула, до того не подозревая, что занималась костром так долго, что теперь едва успевала. «Это… все аскезы. Меня нарочно замедляли, испытывали силу, волю и осознанность. Ночные кошмары, эмоциональная трясина, истощение и слабость на всех уровнях, желание сорваться и бросить… Понятно. Аскез способны придерживаться многие, но до конца дойдут лишь те, чей вопрос важнее всего остального, только те, кто идёт за ответом вопреки всему». — Услышь меня, зимняя ночь, — прошептала Рене, вбрасывая в костёр кору кораллового дерева. — Я оборачиваю колесо судьбы к колесу времени и становлюсь перед Йолем среди лесных снегов. — В костер отправился пучок сушёной полыни и можжевельника. — Мой путь пройдён, я на твоем пороге, Йоль. Мать Долгой Ночи, открой завесу, прими мои жертвы, как дар, прими мою кровь, как плату. На последних словах Рене взрезала ладонь и поднесла к огню рану, позволив каплям крови сорваться вниз. Пламя костра позеленело, поднялось и обратилось голубым, словно на дровах и ветвях переливался лёд, а не огонь. Темнота Запретного Леса поглотила метель, или же выдворила прочь, нависнув непроглядным шатром над рискнувшей воззвать к древней силе ведьмой. Оно появилось за ее спиной. Нечеловеческое, могущественное, устрашающее, давящее и пробирающее до костей. От него веяло истинным холодом льдов, что сковывают большие воды, покровом, беспощадным ко всему живому. От него вилась густая тьма, расползалась вокруг кошмарами, отчаяньем и опасностью. Помня, что оборачиваться нельзя, чтобы не проявить неуважения к одному из истоков магии, в сравнение с которым она — незначительная букашка, окончательно осевшая в снег Рене опустила в него и руки, склонив голову. — Хищник, отказавшийся от мяса. Я принимаю твою жертву силы, — голос, напоминающий о вьюге и бесконечной ледяной пустоши, зазвучал у нее в голове, и волосы под шапкой покрылись инеем. — Сирота, запретившая себе скорбеть. Я принимаю твою жертву слабости, — Рене услышала собственный всхлип, вырвавшийся откуда-то из недр, когда эти слова поскреблись прямо по дверцам огромного бирюзового шкафа в ее сознании. — Страждущая, предавшая забвению имя врага. Я принимаю твою жертву истины. Короткий выдох облегчения растаял облачком пара, и следующий вздох застрял в горле, когда оно подняло ее голову, сковав льдом от подбородка до висков. — За твою жертву силы, узри тропы будущего во всевидящем огне Йоля, маленькая ведьма. Не смотреть не получилось бы при всём желании. Голубое льдистое пламя зимнего костра горело не в Запретном Лесу, а где-то на другой стороне, где-то, где сейчас оказалась и Рене. Прозрачный блестящий огонь сливался белыми искрами, закручивался спиралью, приковывал к себе внимание, пока Трельяр не поняла, что смотрит в огромное зеркало, не видя собственного отражения. Поверхность подёрнулась рябью, а затем увлекла Рене внутрь. Темная комната-клетка, узкое зарешеченное окно, макушки деревьев, потемневшие к началу зимы, и полоса моря вдалеке. Верене хорошо знала это место… Узкая кровать, стол и стул, одна сгоревшая наполовину свеча, всюду сдерживающие чары. И она, бледная тень самой себя, с посеревшей кожей, блёклыми волосами и потускневшими глазами, изможденная и обреченная, калачиком свернулась на кровати, обхватив… круглый живот. — Нет, — слабо выдохнула Трельяр, парализованная ужасом понимания. — Так не должно быть! — Но так случится, — ответил студёный голос вьюги в ее голове. — Из всех троп твоих решений, лишь одна ведёт сюда. Все вокруг сменилось незнакомым Рене горным пейзажем, объятым густым туманом. В центре он, весь в чёрном, с поднятой палочкой, на указательном пальце сверкает рубин. Ухмыляется, приподняв бровь, она не раз видела это выражение его лица. Снисходительность, презрение и издевка в одном флаконе. Зеленая вспышка, которую невозможно спутать с какой-либо другой, ударяет в грудь, в глазах мелькает удивление, уголки губ ещё подняты, пальцы все еще сжимают древко… Виктор Валентин Трельяр падает спиной назад, в туман, и нет никаких сомнений, что из него он уже не поднимется. — Что это за тропа, что мне нужно сделать, чтобы выбрать ее? — лихорадочно прошептала Верене, оглушенная радостью того, что такой вариант будущего вообще существует, и сама не помня, чувствовала ли она когда-либо такую сумасшедшую надежду. Зеркало исчезло, растаяло во вновь заструившемся по ветвям призрачном голубом огне, и давящая сила за спиной Рене словно стала еще ближе, втягивая девушку в ледяную тьму своего присутствия и необъятной силы. — За твою жертву слабости, услышь ответ на свой вопрос, маленькая ведьма. Увенчай свой разум короной, посели в сердце самую страшную змею, раскрой объятья смерти и получишь желаемое. «Увенчать разум… кристалл разума! Самая страшная…» Мысль Рене пресеклась сама, толком не развившись, когда оно прижалось к ней вплотную и обсидианово-черные когти вонзились в снег по бокам от девушки. — За твою жертву истины, лес приведёт к тебе нужное, пока длится Долгая Ночь. Йоль благословляет тебя, маленькая ведьма. — Благодарю и почитаю, — прошептала Рене онемевшими от холода губами. Когти исчезли, по снегу и костру прошла рябь, и ледяная тьма выпустила Трельяр из своего кокона обратно в Запретный Лес, к бойкому рыжему пламени, треску дров и теплу. Не чувствуя конечностей, продрогнув до самой сути, девушка сморгнула слезы-льдинки и закашлялась будто бы изнутри оледеневшим горлом. Что Йоль имел в виду, говоря о «нужном», Верене поняла почти сразу. По другую сторону костра, там, куда не дотягивался его свет, между деревьями возникло светлое пятно, в котором, по мере его приближения, Трельяр опознала единорога. Застыв, боясь пошевелиться и спугнуть волшебное существо, Рене смотрела, как он неспешно выходит на поляну и плавно огибает кострище, будто едва касаясь снега копытами. Тихонько заржав, возможно, приветствуя, единорог подошёл вплотную и лёг рядом с ней, подогнув ноги. — Доброй ночи, — тихо поздоровалась Рене, завороженно рассматривая сверкающую белизной шкуру, роскошный хвост и гриву, похожие на расплавленное серебро, обсыпанное снежными блёстками. Единорог согласно фыркнул, словно желая ей того же, и Трельяр осторожно перевела взгляд к его морде, помня, что пристальных взглядов его вид не любит, если только это не… «О… Конечно же. Единороги благоволят девственницам, на чём сходятся абсолютно все, кто когда-либо их изучал». — Я не знаю, что нужно делать, — пробормотала Рене то ли себе, то ли единорогу, глядя в его большие чёрные глаза. — Я даже сомневаюсь, что такое вообще возможно. Разве ты можешь отдать мне свой прекрасный рог? А если можешь, то захочешь ли? Трельяр кивнула на длинный острый рог, будто свитый из серебра и луны. Единорог опустил голову, оказываясь на одном уровне с ее лицом, а затем заглянул ей в глаза по-настоящему. Посмотрев в пронзительно чёрные, полные какой-то непередаваемой мудрости и безграничной тоски, глубины, Рене почувствовала, как вся ее стойкость и воля, наспех натянутая бравада, которой она пыталась закрыться от указанной Йолем тропы будущего с комнатой-клеткой, искусственное спокойствие, каким она сдерживала трясущуюся плотину в сознании, лишившегося опор-аскез, проваливаются в бездну. Круглая белая чашка, расписанная вручную синими цветами и золотыми узорами, опрокинулась на белоснежную скатерть, затапливая ткань красным чаем, когда летним вечером, на исходе июля, особняк Трельяров содрогнулся. Еще не осознав, что конкретно происходит, Рене вскинула голову от грязного пятна, заставая Валентина и Роксан Трельяр за переглядыванием, от которого, почему-то, моментально вспотели ладони и замерло сердце. В этом их взгляде, последнем, брошенном друг на друга, взгляде, который Рене после сотни раз прокручивала в своей памяти, было всё. Двадцать пять лет брака. Тоска и утешение. Волнение и смирение. Прощение и прощание. Чай все расползался по скатерти, когда оба родителя посмотрели на нее, застывшую на стуле напротив испуганным зверьком, чувствующим неотвратимую беду, но толком не понимая, какую и откуда. Ложь. Она поняла это сразу. Она знала, что однажды это произойдёт. Не догадывалась, как и когда, не раздумывала о тонкостях и подробностях, но уже с шести лет Верене Трельяр догадывалась, что наступит день, когда монстр, порождённый бездушной гениальностью Валентина, сорвётся с цепи и откроет кровожадную охоту. Родители смотрели на нее мрачно, серьезно, с сожалением, и это короткое затишье, порог перед рвущейся в дом бурей, не требовало слов. Гной, копившийся под этой крышей одиннадцать лет, прорывал плотину, обращаясь ядом, готовым уничтожить всё вокруг. — МАМА? ПАПА? Я ДОМА! Уверенный голос Виктора Трельяра с насмешливой издёвкой разнесся по особняку, и Рене почувствовала, как погасли сознания всех домовых эльфов, которых он единовременно оглушил, прорываясь сквозь защитные барьеры. К сожалению, кровные узы позволили ему сделать это практически беспрепятственно. — Это всё моя вина, — с тяжелым вздохом Валентин Трельяр поднялся из-за стола, и палочка скользнула в его ладонь из рукава домашнего сюртука. — ВЫ ПРАВДА ДУМАЛИ, ЧТО У ВАС ПОЛУЧИТСЯ, ДРАЖАЙШИЕ РОДИТЕЛИ? ЧТО Я НЕ ВЫЖИВУ, НЕ УЗНАЮ И НЕ ПОЙМУ ВАШЕГО ПРЕДАТЕЛЬСТВА? КАКОЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ! — Идём, Рене! — сохраняя хладнокровие, Роксан, вскочив следом, быстро обогнула стол и, схватив дочь за руку, потянула на выход, идя за мужем. Со взмахом палочки отца коридор от столовой до холла осветило белой вспышкой, на стенах проступила тонкая руническая вязь. Рене успела увидеть темную высокую фигуру брата в холле с вскинутой палочкой, прежде чем мать увлекла ее прямо в стену, и, пройдя ее насквозь, они вышли в женской гостиной на втором этаже, где всегда пахло лавандой и персиками. Краем сознания Верене поняла, что их переместила сама магия особняка, подчиняясь воле хозяина, но эта мысль исчезла, когда она увидела, какими чарами мама защищает свою самую любимую комнату в доме. Рене открыла рот для очевидной череды вопросов, но виски охватил огонь. «Прямо сейчас скажи матери: «Дикта», — легилиментативное сообщение отца лаконично, спокойно и ничем не напоминает последние слова. Однако, это они. Больше Рене никогда не услышит голоса живого Валентина Трельяра, обращённого к ней. Рене знала, что Дикта — это пещера на острове Крит, где, согласно мифам, Рея спрятала новорожденного Зевса от Крона, титана, имевшего дурную привычку поедать своих детей. Но, в то мгновение, когда защитная магия особняка Трельяров гудела и дрожала перетягиваемым канатом между хозяином и его наследником, думала ли она о греческой мифологии? Разумеется, нет. — Мама? Роксан обернулась, уловив в голосе дочери что-то важное, что-то, заслуживающее внимание даже в этот, переписывающий историю рода Трельяров, момент. В ее голубых глазах мелькнула тень вопроса, и гостиная застыла, выпав из временного потока. — Дикта, — Рене проговорила еле слышно, но для ключа, отпирающего сознание, громкость не имела никакого значения. Лицо Роксан сильно побледнело, женщина нервно сглотнула, стиснула палочку, а затем прикрыла глаза и протяжно выдохнула, стараясь обрести только что утраченную невозмутимость. — Времени мало, моя жемчужинка, — в улыбке Роксан Трельяр не было привычной Рене радости и нежности. Только горечь, печаль и тоска, от которой сжалось сердце. — Дай свою руку. Собираясь протянуть ладонь, Рене в последний момент ее отдернула: — Мама, пожалуйста, объясни. Вместо ответа Роксан взмахнула палочкой, распахивая дверцы огромного бирюзового шкафа с золотыми ручками, который приобрела совсем недавно. Шкаф, к удивлению Рене, оказался совершенно пустым. Особняк снова содрогнулся, снизу раздался сокрушительный звон, с каким огромная люстра в холле нашла свой конец на дубовом паркете. — У нас с твоим отцом не получилось убить его в Праге, — спокойно сообщила Роксан, и глаза Верене изумлённо расширились. — Год назад я увидела нечто ужасное, но на это сейчас нет времени, обещаю, ты всё узнаешь и поймешь. Мадам Трельяр направила палочку на горящий камин, языки пламени разошлись в стороны, позади него так же разомкнулись кирпичи кладки, и из тайника, о котором Верене прежде и не догадывалась, вылетела сумка с длинным ремешком. — Здесь всё, что тебе понадобится для дальнейшего обучения: книги, инструменты, ингредиенты и несколько важных писем, которые ты прочтешь позже, — Роксан Трельяр повесила сумку на плечо дочери через голову и схватила за руку, крепко ее сжав. Чувствуя что-то неотвратимо ужасное в этом прикосновении, Рене попыталась отстраниться, но тяжёлый обреченный взгляд матери заставил ее замереть. — Я выиграю тебе год, моя жемчужинка, — алая нить из палочки женщины опутала их запястья. — Посмотри на меня, Рене. Посмотри и запомни: все, что случится дальше — не твоя вина. Никогда, моя девочка, не думай, что ты виновата в наших ошибках. Я должна была убить Виктора еще одиннадцать лет назад. Твой отец… — голос Роксан сорвался. — Весь наш брак… Череда наивности, веры, малодушия, обмана и надежд. В прошлом мы не сделали то, что были должны, и теперь настоящее — угроза для вашего с Валери будущего. Посмотри мне в глаза и запомни: все, что происходит сейчас — это только наши с Валентином действие и бездействие. Мы привели тебя к этой минуте, и мы сделаем всё, чтобы тебя защитить. Во рту пересохло, эклер, который Рене съела всего полчаса назад, запросился наружу. Она смотрела в глаза матери, и сколько бы не пыталась отрицать, понимала, что происходит. — «Завеса Реи» — древняя магия, ритуал, созданный великой ведьмой-матерью, чтобы защитить своего ребёнка от связанного с ним кровью мужчины. Руку обожгло у запястья, алая нить магии залезла под кожу, осветила ее изнутри и разрослась пожаром дальше, охватывая предплечье, перебираясь на грудь и шею, опускаясь в живот, вгрызаясь в ноги и сжимая огнём голову. — В течение следующего года… — голос Роксан, дрожа, сорвался, но она справилась с собой и продолжила: — … он не сможет увидеть, услышать, почувствовать или дотронуться до тебя до тех пор, пока ты сама перед ним не встанешь, не назовешь своего полного имени или не атакуешь его первой. Не в силах пошевелиться, сдавливаемая со всех сторон магией снаружи и сжигаемая ею изнутри, Рене могла только смотреть, как связывающая их с мамой магическая пуповина, вытягивая силы из Роксан, передаёт их ей. — МАМОЧКА-А-А! — громогласно нараспев позвал Виктор от начала коридора к женской гостиной. — ГДЕ ЖЕ НАША МАЛЫШКА РЕ-РЕ? ОПЯТЬ ПРЯЧЕШЬ ЕЕ У СЕБЯ ПОД ЮБКОЙ, МАМА? Алая пуповина лопнула, стегнув концами по обеим участницам ритуала, опрокидывая мадам Трельяр на стоявший позади неё диван, а Верене на колени подле матери. — В шкаф, — прошептала Роксан, разом обессилев и будто бы постарев на несколько десятилетий. — Справа в стене крючок. Потяни его вниз и… переместишься. Шкаф — это портал. — Мама, — Рене схватила ее за руки, отказываясь верить собственным наблюдениям, настойчиво преподнесшим очевидный вывод. — Мамочка, идём, нужно… — Обещай мне, Верене, — сжала ее пальцы в ответ Роксан, тяжело дыша. — Обещай, что ничем и никак не выдашь себя перед ним, как бы тебе не хотелось обратного, что бы ни стояло на кону. — Обещаю, — выдохнула Рене, чувствуя, как, вместе с воздухом, ее, наедине с этой точкой, оставило лихорадочное отрицание. Истина ударила по каждому нервному окончанию, парализуя отчаяньем. Мама не собирается никуда идти, и тянуть ее с дивана бесполезно. Не собирается, потому что нет сил, времени и смысла. Всё уже произошло, решение было принято без всякого предупреждения Рене и предоставления ей выбора. — Очень тебя люблю, — слабо улыбнулась мадам Трельяр, видя ужас в заблестевших глазах дочери. — В шкаф, жемчужинка, ну же. Закачав головой, Рене только крепче стиснула руки матери: — Нет. — Того, кто всегда рядом, держать не нужно, — высвободив руку, Роксан ненадолго прижала ее к груди Рене, туда, где испуганно билось сердце ее дочери. — Береги себя, моя сильная девочка. Теперь тебе придется стать еще сильнее. Двери гостиной содрогнулись, и Роксан Трельяр, подняв палочку, сделав вид, что направляет ее на вход, резко переместила кончик на Рене и невербально швырнула дочь в распахнутый шкаф, чьи дверцы сразу же захлопнулись. Ударившись затылком и локтями, Верене перевернулась, хлопнула ладонями по дверцам, но они остались недвижимы. — Мама, прежде у тебя не было привычки запираться, — хмыкнул Виктор в коридоре, и прекрасные расписные двойные двери гостиной разлетелись в щепки. Узкий просвет между дверцами шкафа позволил Рене увидеть кошмар наяву. Кошмар, в котором ее старший брат, с издёвкой отвесив поклон матери, убрал левую руку из-за спины и поднял ее высоко вверх, демонстрируя голову Валентина Трельяра. Зажав рот обеими руками, Рене всхлипнула, выпуская наружу то ли стон, то ли скулёж, не веря тому, что видит, чувствуя, как где-то в животе ледяной водоворот затягивает все внутренности в одну точку и толкает наверх. Перед глазами пульсировали черные точки, образ отца в столовой, спокойного, сосредоточенного, степенно вышагивающего впереди, живого и решительного, никак не сочетался, отторгал окровавленную голову с вывалившимся языком и всклокоченными волосами. «Папа не терпит беспорядка. Это не он. Это не он. Это не…» — четырнадцатилетняя девочка в шкафу впилась ногтями в собственные щеки, пытаясь проснуться. «Отец?» Пустота. «ПАПА!!!» Тишина. — О, не нужно так на меня смотреть, — поцокал языком Виктор. — Как-будто ты сама не мечтала об этом. Разве голова врага — не лучший подарок? — Он швырнул голову отца на колени матери, и та вскрикнула, вскакивая с дивана и хватаясь за спинку кресла. — Видишь, какой подарок я тебе принёс, мама? А теперь скажи мне, где она? — Я… Я не знаю, кто вы, но… пожалуйста, уходите, — голос Роксан дрожал от страха, женщина отступила за кресло, сжимая палочку, исчезнув из поля зрения Рене. — Я не понимаю, о чем вы говорите, но если вы уйдете прямо сейчас и… заберете это… Я… Верене недоверчиво прижалась к дверцам, стараясь увидеть маму, а Виктор зааплодировал: — Браво, мама! Как правдоподобно! — Я не ваша мать! У меня нет детей! — ошарашенно возмутилась Роксан, и выражение лица Виктора мгновенно изменилось, а Верене, вместе с догадкой что только что произошло, пробил холодный пот. — Убирайтесь! — Старый лис! — рявкнул Виктор, с ненавистью посмотрев на откатившуюся к камину голову. — Что ты делала последним, мама, какое действие стёрло всю твою память о семье? Круцио! Рене отшатнулась, заваливаясь назад, и вжалась спиной в стенку шкафа, зажмурившись от пронзительного крика матери, полного непередаваемой боли. Сердце грохотало в груди, слезы смешивались с кровью из расцарапанных щек, пальцы судорожно нашли рукоять палочки. — Думаете, сможете меня обойти? Она — моя! ВЫХОДИ, РЕ-РЕ, или голова нашей матери ляжет рядом с отцовской! ВЫХОДИ НЕМЕДЛЕННО! «Обдумать действие перед его воплощением — хороший совет для любого волшебника. Однако, для легилимента — это золотое правило, Верене», — зазвучал в голове голос отца так же отчётливо, как и пять лет назад, когда ей было всего девять. — КРУЦИО! — рявкнул Виктор, и Роксан снова закричала. — КРУЦИО! КРУЦИО! КРУЦИО! «Обещай, что ничем и никак не выдашь себя», — отозвалось эхом требование матери. Свернувшись калачиком в темноте шкафа, Верене зажала уши руками и крепко зажмурилась, стиснув зубы так, что заныла челюсть. Разум, привыкший анализировать все, что происходило вокруг, независимо от ситуации, пусто выстраивал логические цепочки фактов, приходя к закономерным выводам. Ей нечего противопоставить двадцатиоднолетнему волшебнику в свои едва исполнившиеся четырнадцать. Магически, физически, ментально — он умнее, опытнее, старше и… — КРУЦИО! Ну же, мама, ты же не хочешь сказать мне, что папа не оставил ни одного рычага в твоей голове, чтобы восстановить память? Куда, а, главное, как, вы ее спрятали… Давай попробуем по-другому! — последняя фраза прозвучала бодро, на подъеме, а затем Роксан Трельяр завизжала, и этот предсмертный крик, срывающийся в хриплое бульканье, до сих пор будит Рене по ночам, в кошмарах. Темнота шкафа, полного ее немощной бесполезности, ужаса и слабости плавно обратилась тускло освещенным подземным переходом, где Фастьен силой тащил ее прочь, пока, истошно крича и рыдая, она цеплялась за стены, срывая ногти, не желая уходить. Ночь на двадцать девятое августа — месяц с годовщины смерти родителей. Ночь, когда ее брат и его сторонники вломились в дом Валери и Роберта. Ночь, когда она впервые применила Убивающее заклятье, ликвидировав тварь, оборвавшую жизнь Роберта. Ночь, когда она сорвала голос от крика, находясь в сознании Валери, которую истязал Виктор. Он мучил их старшую сестру, зная, что она смотрит, наслаждаясь, что она чувствует каждое «круцио», каждый хлыст и режущее на себе, не в силах выбраться, не в силах перестать смотреть. Вид мертвых сыновей, брошенных Валери под ноги, разрушил рассудок её сестры, и, не будь рядом Фастьена, вытащившего ее оттуда вопреки всему, рассудка лишилась бы и сама Рене. Валентин. Роксан. Валери. Роберт. Стефан. Изайя. Элизабет. Отец. Мать. Сестра. Зять. Племянники. Подруга. Виновники. Защитники. Невинные. Случайные жертвы. Шкаф полон, но бездонен. Тьма в нём всеобъемлюща и беспросветна. Тоска — неослабевающая удавка. Боль обладает тысячами челюстей, и каждая грызёт-грызёт-грызет без устали. Грызёт виной. Грызет страхом. Грызёт прошлым. Грызёт будущим. Пропитанная болью, тоской и горем пустота, выедающий душу страх, одиночество, давящее надгробными плитами всех, кого она потеряла, едва не свели ее в могилу, нашептывая по ночам о самом лёгком исходе, и несколько раз она подходила к самому краю… но дверцы хлопали и скрипели, рокотали в голове эхом голосов, которые она больше никогда не услышит, служили напоминанием, что её долг перед ними столь велик, что малодушный уход под покров смерти неприемлем. Замысленный убежищем, шкаф стал памятником ее беспомощности, наивности и бесполезности. Архивом слабости. Плавильней, из которой четырнадцатилетняя девочка, потеряв всех и саму себя, по чужим жертвам и останкам, выбралась наружу кем-то другим. Кем-то, кто учится и, порой, даже кажется, что научился, жить с кошмарами, думать вопреки, действовать наперед, менять роли и маски, не терять контроль, не чувствовать беспомощность, сдерживать злость, ненависть и страх. Кем-то, кто перешагнул черту, перестав видеть что-то неправильное в жестокости, пытках или убийствах. Кем-то, заменившим аксиомные критерии и четкие определения на жонглирование ситуациями и людьми в собственную пользу. Кем-то, кто заставляет себя улыбаться — ставить эту ширму, независимо от усталости, боли, страха, отчаянья или гнева. Что-то ударило её в грудь и потащило по гари, крови и золе, сквозь могильный холод, пока не вытолкнуло в снег, к свету догорающего костра, на ничем не отравленный мороз. Открыть глаза никак не получалось: оледеневшие слезы прочно сковали ресницы. За одну безуспешную попытку вздохнуть Рене поняла, что лежит навзничь, на спине, а потом в лицо ей дохнуло жаром, и лба коснулось что-то… Непонятное, приятное, светлое и теплое, оно пробило лед внутри и снаружи, позволяя сделать вздох, сразу же обратившийся сухим надрывным кашлем. Проморгавшись, схватившись за шею окоченевшими пальцами, Рене увидела единорога прямо над собой, а выше него черные стволы и снежные шапки Запретного Леса, упирающиеся в светлеющее небо. Мазнув взглядом по снежным тучам, мельком подумав, что самая долгая ночь в году отступает, Трельяр вздрогнула, когда на лицо ей упало что-то горячее и мокрое. Нехотя, отчего-то уже зная, что увидит, Рене посмотрела в черные глаза единорога, больше не найдя причин избегать его пристального взгляда. Понимающего. Печального. Сочувствующего. Сожалеющего. Волшебное создание стояло над ней, притянув голову так близко, что она видела серебряные ресницы. Стояло и плакало, роняя свои волшебные теплые целительные слёзы, сверкающие сильнее снега на солнце. — Ты… ты меня вытащил оттуда, — хрипло прошептала Верене, вспомнив, как что-то теплое ударило ей в грудь, вырывая из тьмы, давно обжившей ее сознание. — Спасибо, только вот… я не стою твоих слёз. Она попыталась встать, но единорог всхрапнул, предупреждающе фыркнул, дохнув в лицо жаром, и Рене снова оказалась на спине. — Нет-нет, правда не стою. Ты — создание света, и если кому и должен помогать, то кому-то чистому, доброму и храброму, а это совсем не про меня, — Верене покачала головой. — Я никогда такой не была. Я знаю, что отец пытался искупить все те ужасные вещи, что сделал с нами, но… даже понимая, как и почему он погиб, я не нахожу в себе сил простить его. Нет. Правда в том, что я уверена, что никогда его не прощу, а добрые люди так не поступают, верно? Мама… отдала всю себя, чтобы меня защитить. Я слышала, как он п-пытает её, и ничего… ничего!.. не могла сделать, — Рене снова раскашлялась, всхлипнув. — Не винить себя… Ее просьба, но это невозможно. Я не выбралась из шкафа, иногда я думаю, что… — вдохнув холодного воздуха носом, Рене затряслась, давно привыкнув сдерживать слёзы. — Я думаю, что я так и не выбралась из него, а потом вспоминаю всё, что было после и понимаю, что этот шкаф — здесь, прямо в моей голове, как панцирь черепахи или раковина улитки. Я тащу его на себе, в себе, но это вовсе не домик, это пыточная, и она тем ужаснее, что я могу из неё выйти, но возвращение неотвратимо, и оно с каждым разом всё более… потрошащее. Рациональность. Я слышала тысячи раз: «Ты — легилимент, Рене. Ты обязана поступать рационально. У волшебников одна палочка, но у тебя их две: твой разум и твоя магия. Думай. Анализируй. Решай. Действуй». — Трельяр обхватила себя руками, отдалённо понимая, что не чувствует тряски, и даже холод каким-то образом превратился в тепло. — Мне было четырнадцать. Я зажала уши, закрыла глаза, свернулась в клубок. Думала и анализировала. И знаешь, что? Всё, что я поняла — свою абсолютную ущербность. Ни одной унции храбрости! До того дня я думала, что мой брат просто хочет моей смерти, — из её горла вырвался смешок. — Я думала, что он ненавидит меня с самого моего рождения, но мне и в голову не приходило, насколько мелко я рассуждала, не зная ключевых фактов! Я слушала, как он пытает маму, понимая, что мне нечего ему противопоставить в тот день. Я жалею, что родилась. Я злюсь, что она пожертвовала собой, приложила столько усилий, что это не позволило сдаться мне! Сумей он забрать меня в тот вечер, я покончила бы с собой, и мама, Валери, Роберт, Изайя и Стефан были бы живы! А теперь… — Она поморщилась, когда несколько горячих капель упало ей на щеки, досчитала про себя до трёх и медленно покачала головой. — Теперь у меня вообще ничего и никого не осталось, я могла бы выпить яда и оставить его ни с чем, но это пат, а мама с Валери не заслуживают такого исхода. Рациональность, вина, обязательства, что-то из этого, или все разом, говорит, что у меня нет никакого права обесценивать всё, что они для меня сделали. Я не добрая, не храбрая, грязная, как гарь и дёготь, но я никогда не была неблагодарной. Каждая из них выиграла мне по году. Каждая хотела, чтобы я выжила, а он сдох, каждая заплатила всем, что у неё было. — Задрав голову, снова посмотрев на единорога, Трельяр горько усмехнулась. — И зачем я всё это тебе рассказываю, коняга? Хватит плакать, я… Рене осеклась, когда единорог резко мотнул головой, отчего-то напомнив этим движением рывок змеи. Морда с шелковистой шерстью и теплой бархатной кожей на носу уткнулась ей в щеку, на мгновение Трельяр подумала, что единорог хочет её укусить, но конь лишь потерся о неё, словно ставил метку на кошачий манер, прежде чем протяжно вздохнуть и… засиять. Изумлённая слепящим волшебным светом, исходящим от единорога, ранее не видев ничего подобного, Рене смотрела во все глаза, чувствуя лишь тепло и всеобъемлющее понимание в черных, мерцающих слезами, глазах. Ему ничего не нужно было говорить, это светлое создание видело или, скорее, чувствовало ее насквозь, до последнего темного клочка ужаса, до тончайших граней вины и отчаянья, каждую частицу злости и ненависти. Чувствовало и сопереживало. Ее шрамам от потерь, ее ожогам от сгоревшего счастья, ее истерзанной сломанности, научившейся искусно притворяться целостностью. «Ты не считаешь меня плохой… недостойной твоей помощи», — отчетливо осознала Верене, и сияющий луной, серебром и снегом рог упал ей на грудь. Единорог отступил, тряся головой с тихим ржанием. Испугавшись, что, лишившись рога, он жертвует жизнью, Рене резко полусела и потянулась к нему, толком не представляя, чем помочь, но зверь взвился на дыбы, задрал голову, а когда снова приземлился на все копыта, Трельяр удивленно уставилась на новый рог, выросший на месте прежнего. — Поразительно, — растерянно и, вместе с тем, с облегчением, выдохнула девушка. — Я… Спасибо тебе. Я так рада… что ты в порядке. Получается… — Она опустила взгляд на рог, скатившийся с груди на колени, и поднесла к нему ладонь, не решаясь дотронуться, испытывая истинное благоговение перед столь щедрым даром. — Ты отдал мне свой рог из жало… — Она оборвалась, прерванная возмущенным фырком и ударом переднего копыта, поднявшего снежную крошку. — Нет, конечно, нет. Это не жалость, прости. Спасибо за твое сочувствие, просто я… я очень давно не разрешала себе его принимать от кого-либо. Чужое участие сильно выбивает из равновесия, да и… таких искренних и светлых, как ты, среди людей не найти. Спасибо тебе еще раз, — и без того слабый и сиплый голос дрогнул на последнем предложении, и Рене попыталась сглотнуть соленый ком в горле. Единорог, как показалось Рене, фыркнул с одобрением, будто принимая ее благодарность, после чего, развернувшись, перемахнул через догорающие угли костра и исчез среди деревьев и кустов так ловко, что не задел ни одной снежной шапки на ветвях. Притупленные его присутствием холод, усталость и подавленность навалились на Верене с удвоенной силой, едва она перевела взгляд на рог, которого пока так и не коснулась. «Голос в Алькове Кандиды сказал, что, получая один ингредиент кристалла разума, я буду узнавать второй…» Больше не медля, девушка взяла рог в руку, чувствуя отголосок тепла, а затем в ее сознание, столь же бесцеремонно, как и в первый раз, проник тот же голос. «Отражения прошлого позволяют понять ошибки настоящего, Верене Виктоир Трельяр. Вторая грань твоего кристалла разума — чешуя с головы счастливого василиска». Голос исчез, взгляд Рене, крепко сжимающей рог единорога, остановился на потухших углях костра Йоля. Из её рта вылетел хриплый истеричный смешок. Не было ни вопросов, ни предположений, ни возмущений. Какой в них смысл, когда приговор уже озвучен, и совершенно ясно, что нет ничего, что способно его изменить? Она видела тот один-единственный вариант. Слышала необходимые для него условия. А теперь знала, что первое же из них с «увенчай короной разум» невыполнимо. Не бывает счастливых василисков. Не бывает василисков, к голове которых можно подобраться и выжить. Большие сомнения, что ныне в природе вообще есть василиски, потому что их разведение запрещено со Средневековья, а если они где-то и обитают, то совершенно неизвестно ни как найти хотя бы одну особь, ни как к ней подобраться, ни чем ее осчастливить. Конечно, она знает, как самостоятельно вывести василиска, благодаря Герпию Злостному. Можно даже представить, как она пробирается в гостиную Тома в его отсутствие и достает гримуар, чтобы освежить знания, только она, итак, помнит, что нужен десяток темномагических ритуалов над жабой и над куриным яйцом, а затем над жабой, высиживающей это куриное яйцо, что занимает семь месяцев и семь дней, которых у нее нет. Но даже если бы она располагала таким количеством времени и возможностью оставаться на одном месте… Василиск — одно из самых опасных существ, которое не поддается приручению, чей взгляд убивает, кожа сравнима с драконьей, а пасть полна клыков со смертельным ядом, и все это очарование весом в несколько тонн и длиной от пятнадцати до двадцати метров. Надрывно расхохотавшись безумным отчаяньем, рвущим изнутри, Верене, упав лицом в снег, разрыдалась, оплакивая все, что случилось и чему случиться было не суждено.