Глава 37 Формула успеха

Рождение — это не настоящее начало.

Наша жизнь с первых её минут не является чем-то принадлежащим исключительно нам;

в действительности это всего лишь продолжение чьей-то истории.

Диана Сеттерфилд. Тринадцатая сказка

Затаив дыхание, Рене всматривалась в красивое лицо над ней. Том Реддл все еще молча рассматривал ее сверху вниз, не отстранившись ни на дюйм. Поначалу в темных глазах сверкнуло изумление, конечно же, он не мог не удивиться ее преображению, но, секунды неумолимо стягивались в минуты, и вспышка первой эмоции давно угасла, а то, что пришло вслед за ней было слишком сложным, незнакомым и неизвестно, насколько опасным. Том не хмурился, но Рене достаточно хорошо его знала, чтобы понимать, что это ничего не значит. Она не раз видела, с какой внешней невозмутимостью он прибегает к жестокости, или с какой легкостью его спокойствие обращается штормовой яростью. Сейчас же… Том будто окаменел, впившись в нее взглядом, не хуже василиска. Однако, отступать поздно, маска сброшена, и она сама приняла это решение, показавшееся логичным в череде всего случившегося за последние сутки, где ее бросало от прошлого к будущему, от жизни к смерти, от всепоглощающего отчаянья к испепеляющей надежде. Ранним утром, очнувшись в гостиной Реддла, единственное, что она точно понимала — все кончено. Позже, когда Том ушёл, ее не знающий покоя и отдыха разум распланировал даже это «все кончено». Последовательность шагов была проста. Набраться сил до Рождества, покинуть Хогвартс не позднее двадцать шестого декабря, поработать с разумом Алисы и вернуть ей ее жизнь и место в школе с началом нового семестра. Все равно убежище стало ненадежным и попало под подозрение Виктора. Все равно о кристалле разума она уже узнала, и этот путь для нее закрыт. Все равно она выдала себя Дамблдору. И… Том. Том, который спас ее, несмотря на всё, что произошло вечером накануне. Том, который спас ее в очередной раз, который подбирался к ней все ближе и ближе, которым пахла ее Амортенция, рядом с которым всего за четыре месяца с ней произошло столько важного, хорошего, плохого, интересного, опасного, нежного… Ради его же блага, она была обязана оставить его как можно скорее, потому что иные методы с ним не сработали. И никакого самообмана: ради себя тоже, пока она… Что? Способна приструнить чувства и сдержать желание, помня о особых последствиях ситуации, в которой, итак, захлебывалась? Заново прочувствовала этой ночью, какого это — склеивать душу, разодранную виной, тоской и сожалением о тех, кого любила и навсегда лишилась? Не призналась себе, что уже доверят ему настолько? Но, это было утром. А затем Том Реддл смёл ее «все кончено» с доски, как разрушенную успешной атакой фигуру волшебных шахмат. Теперь же… Тайная комната. Наследник Слизерина. Василиск. Это казалось чудом, древнее создание, возможность встречи с которым она отбросила, едва узнала о ее необходимости, оказалось совсем рядом, подчиняясь Тому, человеку, ставшему ей настолько близким, что отрицать этого уже не получалось ни во сне, ни наяву, ни в собственном сознании. Засыпая в его руках, она с трудом осознавала происходящее, все уже казалось сном-обманкой, из той породы, где просыпаешь за шаг до получения желаемого. Однако, никакого обмана со стороны Реддла не было, и, очнувшись, чувствуя себя в сотни раз лучше, чем утром, Рене смогла сфокусироваться на ситуации и обдумать ее как следует. Том хотел правды, настаивал на правде, даже просил ее. Вопроса, заслуживает ли он этого, не стояло. Сомнение, не будет ли это опасным для ее жизни… мелькало. Тайная комната, василиск снаружи… Служа убежищем, по воле Тома она легко могла оказаться для нее ловушкой и даже последним пристанищем. Оскорбится ли он, узнав правду? Разозлится? Захочет отомстить, подумав, что все это время она водила его за нос и использовала? Рене не знала. Отчасти опасалась верности любого из своих предположений, отчасти тревожилась из-за реакции, которую могла не предугадать, отчасти боялась, что судьба выберет именно этот момент, когда она на пороге надежды, чтобы нанести сокрушительный удар и похоронить её раз и навсегда руками того, кто стал ей так дорог. А затем он оказался над ней, и все стало очень просто. Не было никаких причин переживать. Всего лишь утром она решила для себя, что все кончено, и пока что следовало остановиться на этом. Для нее и Тома, к чему бы не привела желаемая им беседа, ничего не поменяется. Он узнает правду, и это знание никак не повлияет на невозможность того, чего он хотел от Алисы Коллинз, даже если Реддл примет ее как Рене Трельяр. Если он будет добр и милостив, возможно, он даст ей чешуйку с головы своего василиска и позволит покинуть Хогвартс, не препятствуя. Если же захочет уничтожить ее, то… смерть от его руки или взгляда василиска — исход гораздо приятнее всего того, что приготовил для нее Виктор. «Вот оно. То самое гадание, тот самый король змей, что убьет меня в своих кольцах, или защитит ими. Не василиск, не другой магический змей. Это всегда был Том… Я ничего не теряю. Презрение или смерть. Тоска или смерть. Не так уж и важно». И сейчас он впервые смотрел на нее. Настоящую Верене Трельяр. Смотрел, не отрываясь. Непонятно, завораживающе, гипнотизируя, молча. — Злишься? — шепнула она, когда тишина стала совсем в тягость. Моргнув, словно удивившись, что она разговаривает, Том медленно покачал головой, прежде чем погладить ее щеку подушечками пальцев. — Моя змейка сбросила кожу и стала еще прекраснее, — тихо проговорил он, учащая ее сердцебиение. — Прекраснее, чем я мог представить, — Том склонился ниже, и не было никакого спасения от его потрясающего аромата и мурашек, захвативших ее кожу. — Прекраснее, чем я смел бы мечтать. Ве-ре-не, — он прошептал по слогам возле ее губ, а затем провел языком по нижней, слегка нажимая. — Это причина твоего бесконечного бегства от меня? — Нет, — нехотя выдавила Рене правду, потерявшись в шторме облегчения и исходящего от него жара, до конца не веря, что ее настоящая личность, факт подмены, словно ничего для него не значил и ничем не возмутил, а скорее… восхитил? — И ты хочешь продолжить его? — Том потерся носом о нежную алебастровую шею, прежде чем поцеловать впадинку у горла, чувствуя, как ее вспышка радости, напомнившая то ликование при виде василиска, пропала, утонув в отчаянье. — Стой, — Рене обхватила его плечи. — Это не ответ, но я, итак, его чувствую. Не хочешь, — Том продолжил исследовать короткими поцелуями ее горло вдоль выреза свитера. — Нет, — обреченно признала Трельяр. — Но я должна. — Потому что это опасно для меня? — вкрадчиво спросил он, посмотрев ей в глаза. — Не только для тебя. Для меня тоже, — пальцы, перестав обхватывать его плечи, скользнули в густые волосы как заколдованные. — Это очень длинная история, Том. Я солгу, если скажу, что хочу ее рассказать. Притянувшись, он мазнул губами по ее щеке: — Но ты расскажешь ее мне, Верене. «Мерлин… Он зовет меня по имени всего второй раз, а я уже хочу услышать сотый и тысячный. Почему несправедливости столько и, кажется, вся выпала на мою долю?» — Да. Потому что… — Рене тяжело вздохнула, не зная, как точно объяснить причину. Долг? Плата? Честность? Нет, не то. — Я не хочу причинить тебе боль или… подвергнуть тебя опасности, но я исчерпала все возможности сделать это, не прибегая к правде. То, что я сказала после бала, и то, что я сказала там, в шкафу… Это правда, Том. Я не могу продолжить наше общение, чем дольше оно длится, тем сложнее и болезненнее будет его конец. Внимательно выслушав ее, он все еще не выглядел ни раздражённым, ни взволнованным, а, напротив, демонстрировал спокойствие удава, чего Рене совсем не понимала. — Нет, моя змейка, — удивительно мягко и даже ласково проговорил Реддл, вновь погладив ее щеку костяшками пальцев, и Рене задержала дыхание, чувствуя в этом доверительном касании интимности больше, чем в поцелуях на шее. — Пока что это то, во что ты искренне веришь. И эта субъективная вера не дает тебе увидеть очевидную ошибку. — Какую? — нахмурилась Трельяр. — Есть только один человек, который может что-то решить за меня. Я, — поставил Том перед фактом и отстранился, выбираясь из кровати. Рене и слова не успела сказать, как он наколдовал «темпус» и бросил ей ее мантию. — Идём, нужно, чтобы ты показалась на ужине. Вчера ты завершила путь аскез, значит, теперь можешь есть то, что действительно дает силы. А затем… — он подал ей руку, помогая выбраться из-под тяжелого одеяла и покрывала, и погладил большим пальцем острые костяшки, — … ты расскажешь мне всё. Под его взглядом она застегнула медальон Обличий, возвращаясь к внешности Алисы Коллинз. — Его можешь снять только ты? — спросил Том, обуваясь. — Да. — Хорошо. Собравшись, они покинули спальню и вышли к аллее колон, где возвышалась пирамида из колец василиска. Остановившись, Рене снова с восхищением посмотрела на короля змей, неосознанно качая головой тому, что видела. Василиск перед ней всё еще казался миражом. — Что. — обернулся Реддл. — Можно… могу я его погладить? — неуверенно спросила Трельяр. Улыбнувшись ей, Том зашипел что-то василиску, и тот молниеносно, что впечатляло еще больше от осознания его размеров, развернулся и скользнул прямо к ней, почти уткнувшись в девушку головой. Покосившись на Реддла, ободряюще указавшего ей подбородком на василиска, Рене протянула руку и бережно коснулась чешуи над самой пастью. Широкая алая лента раздвоенного на конце языка стремительно обернулась вокруг ее запястья, и скрылась во рту так же быстро, как появилась. Василиск зашипел что-то, впрочем, не уводя голову от ее руки, продолжая наблюдать за ней огромными желтыми глазами, в которых Рене могла рассмотреть себя как в напольных зеркалах. На какой-то миг она и правда всерьез обдумывала, не попросить ли чешуйку с головы змея прямо сейчас, но быстро отмела эту мысль. Конечно, это было наглостью сверх меры, и будь перед ней кто-то другой, а не Том, она позволила бы ее себе, но Реддл… «Если судьбе угодно, он отдаст мне ее сам, потому что захочет. Если нет… значит, я этого не заслуживаю». — Что он сказал? — поинтересовалась Рене, когда король змей скрылся в статуе Слизерина. — Что ты сильная ведьма с кровью редкой чистоты, — ответил Том, приподняв бровь. — О, — моргнула Рене. — Значит, касаясь языком голой кожи, он чувствует магию в крови волшебника до малейшего нюанса, наверняка Слизерин добавил в ритуалы над созданием василиска специальные чары, благодаря которым василиск не только определяет наследников своего хозяина, но и магическую систему координат волшебника, я слышала, что у магглов это называется «генетика», так они называют закономерности наследования… но наша магия — не материальный объект, демонстрирующий физиологию, значит, василиск чувствует… — … магический фон поколений со всеми его изъянами, — помог сформулировать Том до конца, мрачно улыбнувшись и взяв ее за руку. — А как его зовут? — Не Серпентиус, — фыркнул Том, потянув ее к выходу. — То есть имя все-таки есть, — искренне улыбнулась Трельяр. — Почитав о Слизерине в истории Хогвартса, я бы не удивилась, если бы он звал его «Змей». Том тихо рассмеялся: — Ты пытаешься заговорить мне зубы? — Нет. Просто занимаюсь тем же, чем и последние три недели, — невесело призналась Рене. — Оттягиваю конец. Реддл несильно дернул ее за руку, притягивая к себе вплотную. Непонимающе вскинув голову, запоздало понимая, что последняя фраза могла разозлить наследника Слизерина, в следующую секунду она встретила его губы на своих. Жадный глубокий и разрушительный поцелуй поглотил Рене, не встретив никакого сопротивления. Прильнув к нему, как Дьявольские силки к своей жертве, она зарылась руками в его волосы, впиваясь в ответ, раскрываясь его атаке, проводя собственную, захватывая язык и слыша протяжный стон капитуляции, слившийся с ее. — А сейчас…сейчас ты что делаешь? — задыхаясь, хрипло прошептал Том, прижимая ее собой к ближайшей колонне. — Честно? — с трудом выдохнула Рене. — Уничтожаюсь. — Когда я все… узнаю… — он глубоко вздохнул, пытаясь справиться с дыханием, — … выпорю тебя за каждую глупость, змейка. — Устанешь, — сглотнула Трельяр, чувствуя волны жара, расползающиеся под кожей от его слов. — Посмотрим, — вкрадчиво пообещал Реддл, прежде чем отстраниться, не отпуская ее взгляда, и Верене ощутила почти физическую боль от его шага прочь. «Если всё так сейчас, то что было бы дальше? Нет. Дальше не будет ничего. Только правда, его решение и мое исчезновение из его жизни все равно каким путем». Не пройдя и трёх шагов, он, не глядя, протянул ей руку, и Рене не смогла отказать себе в очередной ложке сахара в свой медленнодействующий яд. Сжав его длинные теплые пальцы, она проскользнула между ними собственными, прикусив щеку изнутри, когда Том слегка их сжал и заводил большим пальцем по ее указательному, словно успокаивая. Выбравшись через внутренний портал всё на ту же лестничную площадку внутри огромной трубы, как теперь поняла Рене, они немного подождали, пока проход, подчинившись воле змееуста, откроется снова, выпуская их в ничем неприметный женский туалет. Умывшись здесь же, Трельяр достала палочку, применила пару косметических заклятий, отдаленно ощутив после них слабость, но маскировка очевидных признаков истощения, не исчезнувших даже после долгого сна, была приоритетнее ее самочувствия. Затем поправила прическу, старательно игнорируя присутствие Реддла, прислонившегося к стене и не спускавшего с нее глаз. — Миртл, — внезапно поняла Рене, поворачиваясь к Тому. Тот заинтересованно приподнял бровь, ожидая продолжения. — Это был не акромантул… Но зачем? — Случайность, — пожал плечами Реддл. — Не то время, не то место. — А легилименция? — нахмурилась Трельяр. — До нее не дошло, взглядом она встретилась с Силасом раньше, чем я успел что-либо сделать. Она распахнула дверь кабинки с криком, что я здесь делаю. Он воспринял это как угрозу. — Силас… — протянула Рене. — Безногий с греческого. Иронично. Том приоткрыл рот, собираясь что-то спросить, но в итоге лишь усмехнулся и покачал головой, указывая на дверь. — Иди, я догоню, — красноречиво посмотрела на него Трельяр. — Подожду тебя в коридоре. — Я не собираюсь сбегать. «По крайней мере, сегодня», — добавила про себя Рене. — Каждый раз, стоит мне отвернуться, как ты собираешься умереть, — парировал он и вышел. Хмуро посмотрев на закрывшуюся за ним дверь, не найдя на это контраргумента, Трельяр зашла в кабинку и минуту простояла, просто прижав к лицу холодные руки. Очевидно, что больше времени наедине с самой собой Том сегодня ей не позволит. Несмотря на то, что он вел себя удивительно спокойно и сдержанно, а вся несдержанность, проскочившая между ними, принадлежала страсти, а не гневу или злости, Рене не обманывалась на этот счет. Да, он был мягок, заботлив, внимателен и старательно контролировал свои порывы, удержавшись от большего в кровати, а затем и возле колонны, но никаких заблуждений у Трельяр это не вызвало. Он не торопил и не напирал, потому что, итак, знал, что она уже попалась и абсолютно все вокруг от времени до ее состояния играет ему на руку. Приманив из сумки мешочек с рунами, Рене раскрыла его: — Мне следует рассказать Тому Реддлу всю правду своей ситуации? Показавшаяся пальцам раскаленной руна нашлась почти сразу. — Феху, — задумчиво протянула девушка, разглядывая начертание. — Честность открывает тайны, усмиряет боль, путь к простоте, принятию и пониманию, выбор смелых, исцеление и защита. Значит… правда меня защитит и откроет путь. Спасибо, я поняла, — шепнула Рене, дунув на руну, прежде чем вернуть ее к «сестрам». Ответ рун принес ей странное облегчение вопреки тяжести, которую он советовал поднять. Покончив со всеми делами и вновь помыв руки, Рене вышла в коридор, закономерно обнаруживая Тома, стоявшего у стены напротив. Окинув ее цепким взглядом, будто в поиске ранений, он, не сказав ни слова, пошел вперед, к лестничной площадке. Согревающие чары окутали Рене на первом шаге, и девушка улыбнулась Реддлу в спину, не сдержавшись. По-рождественски нарядный, уютный и теплый Большой Зал виделся чем-то из другого мира, дичайшим контрастом всему, где она оказывалась в последние сутки. Чудесные ароматы жареного мяса и картофеля со специями коснулись ноздрей, и ее многострадальный желудок, подвергавшийся долгим лишениям, едва не свело, стоило только осознать, что сегодня она может позволить себе то, чего не пробовала полгода. Опустившись за стол, приветственно кивнув пяти младшекурсникам, вытаращившимся на нее так, словно не догадывались о ее присутствии, Рене подавила тяжелый вздох. Возможно, они и правда не догадывались, потому как за последние два дня она не провела в общей гостиной Когтеврана и минуты. Первый же кусочек ростбифа показался даром небес. Сдерживаясь, помня о манерах за столом, Трельяр заставила себя есть медленно и пережевывать тщательно, так же вспомнив, что после вынужденной диеты возвращаться к потреблению тяжелой пищи нужно постепенно, чтобы не травмировать отвыкший от такого организм. Позволив себе несколько ломтиков картофеля в овощной подливе, Рене отставила тарелку и приступила к чаю, проводя все ритуалы с помешиваниями и кружениями в чашке почти не задумываясь. На дне ее ожидали чаинки, сложившиеся в змею внутри солнца. «То, что согревает, может и сжечь, однако на свете не найдется существа, любящего тепло больше, чем змея. Солнце — это так же свет знания и мудрость восхода, но тогда рядом была бы птица. Змея — магия, цикл, смерть… Слишком много вариантов трактовки, а в конечном счете все то же: смерть или жизнь. Трикстерная точка, которую я увидела еще в августе, и Вирд, показавшаяся на вопрос о бале… Что-то судьбоносное произошло в тот вечер, я думала, что это мой отказ Тому, но нет… Вопрос был посвящен ему, значит, и решение его». Подняв голову, Рене глянула на стол Слизерина и не увидела за ним Тома. Староста школы уже закончил ужин и, вероятно, поджидал ее где-то поблизости. «Не буду испытывать его терпения». Реддл ждал ее у лестницы, неподалеку от песочных часов с баллами факультетов. Кивнув ему, сообщая, что все в порядке и она не отказывается от своего обещания, Рене последовала за слизеринцем, направившимся, разумеется, в свои комнаты. В гостиной старосты школы все осталось как было утром, даже ее когтевранский шарф на вешалке. Повесив рядом с ним свою мантию, Рене разулась и с ногами забралась на диван, сразу же закутываясь в плед. — Тебе нужно тонизирующее и укрепляющее? — спросил Том, придвигая свое кресло ближе. — Я выпью их перед сном, без медальона, — чуть подумав, решила Рене. — Артефакт снижает эффективность целебной группы? Всегда есть недостаток, — пояснил он в ответ на очевидный вопрос в ее взгляде. — Да. Том коротко кивнул, прежде чем мягко попросить: — Сними его. Я хочу видеть тебя, Верене. Догадываясь, что никаких гостей Реддл не ждет, Трельяр расстегнула медальон Обличий и положила рядом. Опершись на подушки и спинку боком, она полностью повернулась к нему, встряхнув головой и позволяя светлым распущенным волосам рассыпаться по спине, плечам и груди. Закинув ногу на ногу, Том откинулся на спинку кресла и провел пальцами по отполированным подлокотникам, как сотни раз до этого, во все их прежние беседы в этих стенах. — Итак? — приподнял он бровь. — Предпочитаешь отвечать на вопросы? — Нет, я… думаю, с чего начать, и только сейчас поняла, где у этой истории настоящее начало, — протянула Верене. — Что ж… ты первый, кто услышит об этом и, скорее всего, единственный, кто узнает это так, как это вижу я. — Полагаю, нет нужды говорить, что все, что ты скажешь, останется между нами? — уточнил он, видя, что она не спешит продолжать. — Приятно знать, что десять тысяч галлеонов, назначенные за информацию о моем местонахождении, тебе неважны, — усмехнулась Рене, но тут же посерьезнела. — Спасибо, Том, в моем случае, чем меньше людей знает, тем безопаснее для всех. Что ж… — Она тяжело вздохнула и намотала на пальцы прядь волос. — В далеком тысяча восемьсот девяносто восьмом году в магическом госпитале имени Жерара Анкоссе в Париже на свет появился Валентин Варфоломей Трельяр — представитель двадцать седьмого поколения рода Трельяр, возникнувшего в тринадцатом веке. — В темных глазах Тома вспыхнуло что-то довольное и, вместе с тем, жадное. — Семья Трельяр — одна из самых древних на территории магической Франции. В стране и узком европейском кругу мы широко известны, как род изобретателей, мыслителей и исследователей. Каждый Трельяр с раннего детства показывает способности в ментальной магии: легилименты, эмпаты, интуиты, а потому любому из нас во Франции закрыт путь в политику, что, впрочем, не мешает Министерству прибегать к нашей помощи в экстренных случаях. В Британии этого нет, я была очень удивлена, обнаружив, что английское сообщество почти не знакомо с окклюменцией. В нашем Министерстве регистрация легилиментов обязательна и существует ряд законов, контролирующих применение наших способностей, — пояснила Рене в ответ на непонимающий взгляд Реддла. — У вас все еще действует пакт об ограничении мастеров магии разума, — протянул Том. — Я читал об этом в исторических справках, когда искал информацию о легилименции на младших курсах. — Как и в США, и в Советах, насколько я слышала, у них введена обязательная проверка детей в школах на склонность к ментальной магии, — покивала Трельяр. — Так что Министерство Франции прекрасно осведомлено о способностях моей семьи, и потому в их кабинетах мои пра, дед и отец всегда были почетными и важными гостями, но никак не хозяевами. — Страх, что вы влезете в сознание министра магии и сделаете его своей марионеткой, — прищурился Реддл. — Не только министра, кого угодно от начальника Аврората до главы отдела по международным отношениям. — Верно, — подтвердила Рене. — Потому моя семья в основном занималась бизнесом, патентами изобретений, коллекционированием знаний, меценатством. Вне основного — редкие обращения от Министерства, когда нужно было влезть в чью-то голову, или вовсе что-то в нее внедрить, или же… к Трельярам обращались в особо сложных случаях целительства, связанных с болезнью разума, там, где бессильны зелья и чары и требовались изменения на уровне сознания и ювелирная работа с памятью. — И такие услуги, как можно предположить, измерялись не в галлеонах, — усмехнулся Том. — Не всегда, — не стала отрицать Рене, и они обменялись понимающими взглядами. — Контекст понятен, — кивнул ей Том, вместе с тем намекая двигаться к сути. — Валентин, как и все наследники Трельяров до него, конечно же, был урожденным легилиментом, и его отец, как и отец его отца и так семь столетий «до», приступил к обучению ребенка ментальной магии после первого же легилиментативного всплеска, который настиг его в четыре года. Мы все проявляем способности к магии разума в возрасте до пяти лет, — пояснила Рене. — Ты в три года, в саду со змеей, — понял Том, и Верене кивнула, неожиданно задавшись вопросом, когда подобный всплеск произошёл у самого Реддла. — Валентин рос без отказа в каких-либо знаниях, с крепким осознанием своих возможностей, без ограничений в получении любой информации, доступной в нашей семейной библиотеке или в книгах, которые могли для него найти. Особенно ему нравилась литература о магических трансформациях, созидательной магии и артефакторике. Свой первый артефакт — всевидящую лупу, он создал в восемь лет, с палочкой матери. — Всевидящая лупа? — переспросил Том, должно быть в красках представив себе маленького мальчика, властвующего в огромной библиотеке среди древних магических трудов. — У него был период экспериментов с жуками, «естественное познание мира», как называл это мой дед, и Валентину было лень каждый раз искать и ловить их в саду, потому он зачаровал лупу оптическими чарами, чтобы из дома находить нужных ему жуков и отправлять за ними домовиков. Возможно, именно это изобретение стало первой ступенькой к делу всей его жизни, — протянула Рене, впервые об этом задумавшись. — У лупы обнаружился странный эффект: при наведении ее на крупных живых созданий, она увеличивала не участки их внешнего облика, а показывала их внутренности. — Том приподнял бровь. — Да, «естественное познание мира» продолжилось глубоким и скрупулезным изучением анатомии. Как всякий легилимент, опираясь на рациональность, системы и логические связи, Валентин привык находить ответы на свои вопросы и анализировать закономерности жизни вокруг, пока не столкнулся с неизведанным. В девять лет Валентин поступил в Шармбатон и, как можно догадаться, быстро зарекомендовал себя вундеркиндом. Магия давалась ему легко, для того, кто понимает любую теорию за считанные мгновения, практика — и правда дело времени, но ты знаешь это и по себе, — улыбнулась Рене. — Так как учёба занимала у него значительно меньше времени и сил, чем у его ровесников, Валентин продолжил развиваться в областях, вызвавших у него особый интерес, и искать ответ на мучающий его вопрос. — Что за вопрос? — нахмурился Реддл, чуть выпрямившись. — Где в теле волшебника источник магии, и как он выглядит? Это какой-то внутренний орган, которого нет у магглов? Более развитый мозг? Состав крови или иное строение сердца? — Рене покачала головой. — К четырнадцати годам Валентин пришел к выводу, что физиологически волшебники и магглы один вид, после чего добился разрешения отца на перевод в Дурмстранг, который и окончил в восемнадцать. Там он узнал, насколько могущественен легилимент его способностей, когда не скован правилами и законами, и там же его настигло окончательное, заверенное множеством опытов и трудов по различным разделам магии, понимание, что магия — это плод ментальных проявлений: воли, фантазии, желания и мысли. К тому моменту его характер сильно переменился. Некогда послушный сын, теперь он не брал на веру ни одного утверждения родителей, бесконечно спорил с отцом по политическим взглядам, считал, что роду Трельяр давно пора выйти из тени и применять магию разума по назначению и собственной воле, а не указке Министерства. — Он хотел занять политическую должность? — Не знаю, подозреваю, его раздражало само существование подобного ущемления, и, чем больше сопротивления встречало его неприятие собственного «ограниченного» положения, тем ближе он становился к своей идее, «формуле успеха» — как он сам это называл. Хотя, окончательно она утвердилась в тот миг, когда дедушка размёл все его тезисы о необходимости «сбросить ярмо Министерства и вернуть свои права». Дед здраво напомнил ему, каким гонениям подвергались легилименты в Средневековье, указав на очевидную уязвимость мага разума перед отрядом авроров, после чего велел прекратить заниматься глупостями и оставить грёзы, недостойные легилимента из рода Трельяр. — Рене мрачно усмехнулась. — Но Валентин вместо правды жизни и понимания, что, в целом, семья находится на хорошем счету, уважаема, благополучна и процветает, усмотрел в его словах только препятствие. Да, действительно, сколь бы ни был силен легилимент, магия разума не предназначена для длительных боев, а желание добиться чего-либо большего, неважно, власти, свободы или достатка без них не обходится. И тогда Валентин погрузился в свои прежние исследования об источнике магии волшебника. Добавлю, что он не обрывал связей со своими знакомыми по Дурмстрангу, и однажды, по приглашению, оказался на закрытом выступлении Гриндевальда, проповедующего все те же идеи, что и сейчас. По признаниям Валентина, речь Гриндевальда произвела на него неизгладимое впечатление, но еще больший след оставило нечто другое. — Верене покачала головой, нервно поправив плед на ногах. — Оказалось, что у Гриндевальда есть способности к ментальной магии, ее редчайшему проявлению — видеть будущее. Том сжал подлокотники: — Это правда? — О, да, — тяжело вздохнула Рене. — Валентин говорил, что Гриндевальд предсказал первую масштабную войну магглов в Европе и обрел такое количество сторонников в двадцатых, потому что многие волшебники убедились в его правоте. Нынешнюю войну между магглами он предсказал еще в 26-м в Париже, за год до моего рождения. Но, возвращаясь к истории Валентина, встреча с Гриндевальдом стала для него вдохновением и ответом. Пока Гриндевальд утверждал, что волшебники должны господствовать над магглами, Валентин пришел к мысли, что есть волшебники, способные господствовать над другими волшебниками, и что в древние времена это понимали настолько хорошо, что сделали все, чтобы настоящие мастера магии были или истреблены, или скованы ограничениями, наподобие упомянутого тобой пакта. — Маги разума, — уронил Том, задумавшись над идеей месье Трельяра. — Да. Все ответвления ментальной магии, по мнению Валентина, высшая ступень Магии, превосходящая все прочие и способная их контролировать. И так как в понимании Валентина источник магии всякого волшебника — это не кровь и не орган, а нечто эфемерное и ментальное, нечто, что он в своих записях называл душой, то он считал, что маг ментальных способностей при должной силе способен создать этот источник. — А как же наследование? Та самая генетика, которую ты сегодня уже упоминала? Если магия не в крови, то как она передается от поколения к поколению? — забросал Реддл вопросами, лихорадочно обдумывая революционные предположения Валентина. — Если источник магии в каждом из волшебников — это нечто ментальное, питающееся волей, фантазией, мыслью, чувством и идеей, то у него, как и у всего ментального, должна быть память. — Вот оно что… — протянул Том, и в черных глазах сверкнул азартный огонёк. — Это и правда интересно, но ты этого мнения не разделяешь, верно? — Я считаю, что верны и кровь, как почва, и душа, как растущий на ней сад, — пожала плечами Верене. — У теории Валентина множество изъянов, не думаю, что она выдержала бы критику даже в качестве обычного научного труда, но… он не собирался ни с кем ей делиться. — То есть, он решил создать источник магии волшебника, полагаясь на свои способности? — О, нет, Валентин был человеком масштабной мысли, для которого любая идея такова, пока нет точного плана от начала до конца, и тогда она уже становилась всего лишь достижимой целью. Но… Валентин хотел создать не просто источник магии волшебника. Он хотел создать могущественного волшебника, иного представителя нашей расы, того, кому будут не страшны боевые маги, того, кого невозможно будет застать врасплох, обмануть, убить. Того, кто сможет сам определять правила и границы, не нуждаясь в сторонниках или политических союзах, как это продемонстрировал Гриндевальд. Реддл изумленно вскинул брови, ничего не говоря, и Рене кивнула в ответ на его красноречивый взгляд, разглядев в нем все закономерные вопросы. — Первое, что он представил как обязательный компонент своей «формулы успеха» — провиденье, ведь именно оно должно предупреждать об опасностях, давать информацию и быть советником в продумывании стратегий и манипуляции с «низшими». А, значит, ему требовалась чистокровная волшебница с прорицательскими способностями. О, его родители были счастливы, когда Валентин внезапно сильно озаботился вопросом брака, гораздо раньше, чем кто-либо из его предков, — Верене саркастично фыркнула. — На поиски подходящей кандидатуры у Валентина ушло полгода, когда, наконец, он обнаружил Роксан Галанис — потомка величайшей Дельфийской сивиллы Артемии, некогда предсказавшей падение Трои. Валентин отправился в Афины, где легко проник в местное магическое сообщество, проявив интерес исследователя к греческой истории магии и артефактам, даже написал несколько научных статей, пока охотился на Роксан. Удостоверившись, что женщины по линии Артемии действительно способны провидеть, гадать и предсказывать, да к тому же состоят в одной из самых почитаемых в магической Греции организации — ордене сестёр Эрихто… — Рене запнулась, увидев непонимание в глазах напротив. — Орден сестёр Эрихто покровительствует ведьмам всей Южной Европы и расположен на острове Хиос, где находится закрытая школа для девушек и храмы Панацеи и Гигиеи, работающие как магические госпитали… Видел бы ты, какой у храма Панацеи серпентарий, — чуть улыбнулась Верене, вспомнив, как мама впервые привела ее туда в шесть лет. — Ты можешь мне это показать, — тихо напомнил Том, украдкой коснувшись виска. — Позже. У меня нет желания наблюдать твое очередное переутомление и магическое истощение. Трельяр мрачно посмотрела на него, но с ответом не нашлась. Дерзость откровенно неуместна на фоне всего, что Реддл сделал для нее за вторую половину декабря. Смирение — она и без того выглядит достаточно жалко, им обоим понятно, что разовый глубокий сон и один сытный ужин погоды ее нынешнему, истрепанному аскезами, потрясениями и хождением по краю, состоянию не сделали. Благодарность… слишком опасная тропа, когда дело касается Тома, слишком легко она срывается с нее в бездну своих и его желаний. — Говоря, что Валентин охотился на Роксан, ты… — Реддл слегка шевельнул рукой, побуждая продолжить объяснения. — Именно это и имела в виду, — поморщилась девушка, нехотя возвращаясь к истории знакомства своих родителей. — Валентина не интересовали… Я хотела сказать «ухаживания», — усмехнулась Рене и покачала головой, опуская взгляд на руки, сжавшие ткань пледа. — Правильнее будет сказать, что его не интересовала Роксан ни в каком смысле, помимо его «великой цели» и «формулы успеха». В первую же личную встречу на каком-то приёме, он внедрил ей любовь к себе с первого взгляда. Внушил, что он — единственное, чего она желает. Внушил, что он — единственное важное для нее, важнее любви к семье и родной стране, важнее друзей и собственных планов, важнее того, кому она собиралась сказать «да». Он вошел в ее жизнь, как нож в масло, отрезав от всего, что прежде ей было дорого, став ее центром одной легилиментативной практикой. Свадьба была пышной, торжественной и обласканной международной прессой, Галанис — весьма уважаемая в Греции семья, не такая заметная, как Трельяр во Франции, но… — Чистокровные, — понятливо вбросил Том, видя, как Верене нервно завозилась на диване, снова зарывшись рукой в волосы и не спеша поднимать головы. — Я чувствую твое отвращение к их браку, но разве это не обычная… хорошо, чуть менее обычная сделка между чистокровными семьями волшебников? Валентин женился на девушке, которую выбрал по своим причинам, но внедрение предполагает, что для нее не было никакого обмана, разве он не облегчил ей этим жизнь? Выглядит как более выгодная партия, чем большинство браков их поколения, основанных на сделке купли-продажи между родителями. — То есть, если кто-то заставит тебя быть своим мужем, но при этом ты этого не поймешь и будешь думать, что все решил сам, все нормально? — вскинула голову Рене, и в голубых глазах сверкнуло что-то темное, находя отклик в алых искрах, мелькнувших во взгляде Реддла, дернувшего щекой на подобное предположение. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, ведь что, в сущности, произошло? Мужчина забрал женщину из родного дома и сделал своей собственностью, обставив все так, что она пошла с ним добровольно, заглядывая в глаза преданной влюбленной собачонкой. Притом женщина стала хозяйкой роскошного особняка, обеспеченной уважаемой единицей французского общества при статусе, репутации, возможностях, без явного ограничения свободы. Красивая картинка, сплошные плюсы, вот только… — Верене глубоко вздохнула, переводя взгляд с внимательно слушающего ее Тома на огонь в камине. — У Валентина Трельяра никогда не было жены и трёх детей. Только сырье и эксперименты.