Глава 38 Папина гордость

Не надобно иного образца, Когда в глазах пример отца. А. С. Грибоедов. Горе от ума

— Нет, — Рене резко дернула головой, периферийным зрением уловив, что Реддл собирается что-то спросить. — Я с трудом нахожу слова и силы, чтобы проговорить всё это вслух от начала до конца, поэтому… не спрашивай ничего сейчас. Мне впервые приходится обсуждать это с тем, кто не знает ни начала, ни середины, ни конца, и это сложнее, чем я думала, и ведь это только пролог, в котором действующие герои даже не родились… К слову, о рождении… — браслет на руке девушки обратился гадюкой, и Ананта свилась кольцами на коленях хозяйки, позволяя гладить себя по голове и хребту. — Валентин, как опытный исследователь и учёный муж, понимал, что результат эксперимента зависит от качества его процесса и подготовки. И Валентин начал… «процесс», едва отзвонили свадебные колокола, не придавая никакого значения желаниям и самочувствию Роксан. Может ли жена быть принуждена мужем, или супружеский долг стирает все границы, навсегда клеймя женщину, как собственность? К счастью для мамы, Валентин привык к удобству, потому о всех… актах и их формах родом из культур, далеких от привычного нам цивилизованного мира, к тому же, щедро приправленных темной ритуалистикой, Роксан ничего не помнила. То, что это так же оказалось милосердным по отношению к ней стало приятным бонусом. Моя старшая сестра, Валери, появилась на свет в апреле восемнадцатого года. Ее рождению предшествовали девять месяцев ритуалов с беременной Роксан, о которых та так же ничего не помнила. — Рене усмехнулась себе под нос. — Несмотря на то, что Валентин настаивал на ментальности магического источника, он охотно использовал материальные проявления магии. Зелья, заклятья, чары… в ход шло всё, что он считал нужным, и в итоге… Валери родилась эмпатом поразительной силы, при том абсолютно лишенной способности к магии разума. Но ее эмпатия практически полностью замещала собой всё, что позволяет легилименция, а то, чего не хватало, восполняло предчувствие. Это не было предвиденьем, какого ожидал Валентин, но, определенно, верным шагом в его направлении. В детстве, когда Валери проявляла какую-либо эмоцию, она заражала всех вокруг, распространяясь на весь особняк Трельяров. Для того, чтобы узнать о человеке все, что нужно, легилимент проникает в его сознание, а Валери видела ауры и чувствовала весь спектр эмоционального фона… Она говорила, что для нее это как биография, история болезни и список желаний каждого человека в одном. — Верене глубоко вздохнула и досчитала про себя до пяти. Вспоминать о старшей сестре было тяжело. — Валентин быстро осознал все возможности Валери и решился на новую попытку, учтя все «ошибки» нынешнего эксперимента. Поменял подход, внес коррективы в ритуалы, последовательность заклятий, частоту употребления зелий и… несколько мертворожденных детей спустя… в сентябре двадцать первого года родился Виктор. Рене снова завозилась на диване, подняла с колен Ананту, опутала шею змеей, прикрыла глаза, и Том увидел, как сильно она побледнела. Поднявшись с кресла, он налил девушке воды и протянул чашку, после чего трансфигурировал одну из подушек в корзину и прошипел гадюке занять ее, разместив ближе к камину. Змея соскользнула прочь, укладываясь на лежанку, и Реддл опустился на диван рядом с Рене. Не спрашивая, он перетащил девушку себе на колени и сцепил руки в замок выше ее бедра, не встретив никаких возражений. — Чего бы ты не боялась прямо сейчас, здесь этого нет, — тихо проговорил он. Верене слабо кивнула, соглашаясь, и опустила голову ему на плечо. Шумно вздохнула, чиркнула носом по линии его челюсти, а затем, внезапно, прильнула к ней губами, прокладывая дорожку коротких нежных касаний до подбородка. Реддл перехватил ее губы собственными и зарылся правой рукой в светлую мягкую копну волос на затылке, чувствуя, как тонкие руки оплели его шею. — Ты пытаешься отвлечь меня или себя? — вкрадчиво спросил он, не позволив ей углубить поцелуй. — Все вместе, — выдохнула Трельяр. — Верене… — Рене, — перебила она, и в темных глазах сверкнуло что-то огненное и хищное, но исчезло раньше, чем девушка успела как следует разглядеть и понять, чему оно предназначено. — Рене, — серьезно повторил Том. — Я должен знать. — Ты такой упрямый, — с досадой признала Верене, на что Реддл ничего не ответил, лишь продолжил смотреть, прежде чем, пропустив светлые пряди волос сквозь пальцы, погладил ее по спине в успокаивающем жесте, почти так же, как сама она только что гладила Ананту. Отчего-то это и правда возымело расслабляющий эффект. Как и аромат его парфюма. Как и тепло его тела. Как и чувство безопасности, неизменно возникавшее в таком положении с того мига, как она впервые оказалась у него на коленях в далеком октябре. — Виктор получился диаметральной противоположностью Валери от пола до характера и способностей. Официально первый легилиментативный всплеск у него случился в четыре года, и это было нечто, чего прежде род Трельяров не встречал. Всплеск возник не как ответ на какое-то событие, а оттого, что Виктор просто захотел, чтобы он произошел. В один день Виктор спросил Валентина, почему ему нельзя посещать библиотеку, и тот ответил, что заходить в нее можно или детям старше десяти лет, или легилиментам. Виктор спросил, что нужно сделать, чтобы доказать, что он легилимент. Валентин перечислил ему стандартные проявления легилимента: чтение мыслей, проникновение в воспоминание или контроль над сознанием с побуждением к действию. Виктор поинтересовался, повлияет ли сила проявления на отношение Валентина к нему. Валентин ответил, что, чем сильнее будет проявление, тем больше он будет им гордиться и подумает над достойным подарком для своего наследника. Тогда Виктор взял отца за руку и повел в зал для приемов, который домовые эльфы украшали к восьмому дню рождения Валери. Он посмотрел на ближайшего домовика и не прошло и полминуты, как тот набросился на другого и перегрыз ему горло. Тогда Виктор посмотрел на Валентина и спросил: «Такого проявления достаточно, или он должен убить всех, чтобы ты мной гордился?». Верене затихла, позволяя Реддлу обдумать произошедшее как следует и сделать свои выводы. — Это был не всплеск, — медленно проговорил Том. — Всплеск — импульсивный выброс магии, а здесь четкое намеренье, внедренное… я не могу припомнить ни одного случая убийства домовым эльфом. — Верно, из всех рас волшебных существ они самые несклонные к насилию, не могут даже ударить, не то что серьезно покалечить, или, тем более, убить… Но Виктор уже в четыре года был способен проникнуть в сознание волшебного существа и оказать настолько мощное давление своей волей, что его внедрение перекрывало любое сопротивление, даже идя в разрез с природой и инстинктами существа. — Ты сказала «официально», значит, как и я, думаешь, что всплеск произошел гораздо раньше, а в четыре года он уже освоил внушение и контроль… интуитивно? Рене кивнула: — Я не знаю точно, но предполагаю, что всплеск у Виктора мог произойти около трех, когда мама или Валери читали ему на ночь, и он… Ты говорил, что научился танцевать через память однокурсников, и я подумала, что, если Виктор научился так же читать, а всплеск произошел, когда, например, он желал узнать историю дальше? — Твоя мама не владела окклюменцией? — Это было бы невыгодно для Валентина, регулярно манипулирующего ее сознанием. Чем больше сопротивления… — … тем выше риск безумия или угасания, — понимающе продолжил Реддл, снова погладив девушку по спине, отчего она плотнее прильнула к его груди и глубоко вздохнула, словно пытаясь набраться сил. — Как поступил Валентин? Верене поморщилась: — Его эта ситуация… насторожила недостаточно, он больше испытал досаду оттого, что упустил развитие легилиментативных способностей Виктора. Валентин воспринял всё это так, словно домовики были для Виктора чем-то таким же, как для него самого когда-то жуки. — «Естественное познание мира», — вспомнил Том. — И все же это кажется не слишком разумным и дальновидным. — Как и вся теория Валентина. Как и вся его одержимость и сопутствующие ей действия, — мрачно отозвалась Рене. — Учитывая, что в тот момент он увидел в Викторе исполнение собственных чаяний, ребенка, который уже демонстрирует задатки будущего сверхволшебника, не удивлюсь, если он подумал: «какой вид, такие и жуки». Так что он погладил Виктора по голове, разрешил посещать библиотеку и пообещал ему экскурсию в музей артефактов в Париже. Разумеется, о смерти домовика домашним он не сообщил, подчистил память остальным эльфам и, в целом, притворился, что ничего не было, но с того дня приступил к обучению Виктора, желая понять, насколько он силен для своего возраста, и что еще умеет. К тому моменту как Виктору исполнилось шесть, энтузиазм и надежды Валентина поугасли, он осознал, что снова ошибся, и этот проект по-своему несовершенен настолько же, насколько и первый. — Неужели, — фыркнул Том. — Первая ошибка была очевидна с самого начала. — М? — не поняла Рене. — Если обязательный компонент его «формулы успеха» — предвиденье, то рождение мальчика уже закрывало эту возможность, учитывая, что дар твоей матери передается по женской линии. — Ах, это, — кивнула Верене. — Как я и говорила, Валентин был абсолютно лишен какой-либо объективности касательно своей теории и ее цели. В противном случае, уже на первом этапе, он вспомнил бы о существовании магглорожденных и задался бы вопросом, откуда магия у них, если, по его мнению, источник ментален и обладает памятью поколений. Но все это его совершенно не волновало, он видел предвиденье у Гриндевальда и был уверен, что, при должных манипуляциях, сформирует магический источник по собственному замыслу, наделив его всеми необходимыми возможностями. Том открыл рот, желая что-то спросить, но покачал головой, отметая вопрос прочь, чтобы не удаляться от и без того занимательной истории рода Трельяр. — Если коротко, то во вторую свою «успешную» попытку Валентин создал чудовище. Умное, хитрое, жестокое, абсолютно лишенное эмпатии, но способное имитировать любую эмоцию и максимально быстро адаптироваться под ситуацию. Я говорила тебе, что для легилимента любое действие становится простым, как только он понимает его систему. Обычно, легилимент выявляет уже существующие системы и закономерности, но Виктор… Создает свои собственные. У него свои определения для всего, своя логика поступков, свои границы допустимого, возможного и правильного. Его невозможно было поймать на «горячем», все свои выпады в детстве он обставлял очень грамотно и… логично. А еще… — Рене сглотнула. — Окружающий мир для него — это разрозненные детали, из которых он строит то, что хочет, ни на что не обращая внимания, кроме своих желаний и целей. — Я вижу в этом амбиции, уверенность и решительность, но ты имеешь в виду что-то другое? — прищурился Том, для которого ничего из представленного Верене портрета не казалось чем-то из ряда вон и отчасти даже вызывало солидарность. — Я знала, что это будет сложно понять, — выдохнула Рене. — В его системе не существует ничего, кроме расчета собственных выгод. Когда ты злишься — это эмоция, вызванная чем-то, что тебя раздражает. Виктор никогда не злится, он устраняет раздражитель. Например, когда в детстве ему на завтрак подали лазанью, которую он не хотел, он стер само существование этого блюда из голов домовиков. Уже чересчур, но не для Виктора. Он заставил съесть свою лазанью эльфа, внушив ей, что… Тинки ест свою дочь. А потом сказал ей: «Что, невкусно? Тогда ты понимаешь, какого мне». Том приподнял бровь, удивленно посмотрев на Рене. Последнее и впрямь виделось и слышалось, как нечто… чрезмерное, за гранью, словно прорубь, позволившая увидеть темные опасные воды под толстым слоем искрящего льда. — Однако Виктор может сыграть злость, чтобы развлечь себя и напугать оппонента. У него нет чувств, вины, сожалений, привязанностей. Есть только жажда достижений и доказательств факта собственной исключительности. Валентин, уловив многое из того, что я только что сказала, попытался скорректировать его личность. Попытки были безуспешны. Он вмешивался в его сознание, пытался искусственно внедрить механизмы, наподобие неприкосновенности семьи и… у Виктора не занимало и часа, чтобы сбросить все, что делал Валентин. В своем сознании он — непобедимый архитектор, моментально устраняющий чужие новшества. Он настолько сильный легилимент, что любое действие, вызывающее трудности у более опытных и зрелых магов разума для него не более чем обычная рутина, исчисляющаяся тратой времени, а не сил. Тебе понадобился почти месяц, чтобы освоить развертывание на Черном Озере, у Виктора в шесть лет это заняло бы час, и вполне в его духе было бы получить красивое число, уничтожив лишних русалок. — Рене передернулась, несчастно посмотрев на Тома, видя в его глазах однозначный вопрос. — Да, он так делал. Однажды он пришел, когда я практиковала развертывание, Валентин велел мне пересчитать всех птиц в наших садах. Их было девяносто три. Два стрижа и пустельга разбились прямо об дерево, под которым я сидела, а он, пока я чувствовала, как угасают их сознания и смотрела, как дергаются кровавые ошметки, усмехнулся и сказал: «Вот тебе для ровного счета. А знаешь, кто еще здесь лишний, Ре-ре?». — Сколько тебе тогда было? — напряженно спросил Том, чувствуя иррациональную вспышку злости на то, на что никак не мог повлиять. — Пять. Валентин отказался видеть опасность в маленьком Викторе, решив, что «время обточит и научит», — не в силах сидеть, Рене соскользнула с колен Тома и прошлась перед камином, обогнув корзинку с Анантой. — Ты убила Валентина? — предположил Реддл, ощутив спектр эмоций, так похожий на его собственный одним знойным летним днём в живописном местечке под названием Литтл-Хэнглтон. — Нет, — покачала головой Верене, остановившись. — К тому моменту, как я узнала всё, за что ему стоило по-настоящему желать смерти, он был уже мертв. Говоря об этом… Угрозу в Викторе Валентин не разглядел или отказался видеть, зато окончательно уверился в необходимости третьего эксперимента, в котором он учтет все ошибки первых двух. — И так появилась ты, — уронил Том, неосознанно подбираясь на диване. — В июле двадцать восьмого, когда Виктору было семь, а Валери десять. В тот год она поступила в Шармбатон, Валентин считал, что эта школа подходит ей, а после и мне, больше, чем пансион на Хиосе. А когда Валентин что-то считал, мнение Роксан ничего не значило. Могу сказать, что мое рождение оскорбило Виктора. До беременности Роксан он полагал, что отвечает всем требованиям Валентина, — Рене мрачно усмехнулась, неосознанно проводя рукой по каминной полке, словно ей необходимо было физическое подтверждение, что она уже давно не в том месте и не в том времени, о которых думает. — То есть, твое появление он воспринял как доказательство своего… несовершенства? Получается, он знал об экспериментах и целях Валентина? — Знал и разделял их, — кивнула Рене, не оборачиваясь. — Правда, не думаю, что Валентин осознавал, с какого возраста Виктору стало это известно. Лично я думаю, что с самого раннего. Так или иначе, но Виктору было приятно считать себя венцом творения, пока мое рождение не приглушило эти торжественные фанфары и золотое сияние. Разумеется, он записал меня в свои враги с первого же дня моей жизни, и лишь гораздо позже я поняла, почему до моих трех лет он не пытался меня убить. — Том скорее ощутил, чем увидел, как напряглась спина девушки. — Думаю, он хотел посмотреть на мучения Валентина, когда выяснится, что я такая же «дефектная» как Валери. — Иди сюда, — позвал Том, чувствуя сильную перемену в ее эмоциях, что-то необъятно давящее и удушающее, но лишенное всякой искры гнева. Она оглянулась, будто на миг забыв, что он тоже здесь, что он… вообще существует. Моргнув, выныривая из собственных мыслей, Рене сделала шаг, а последующих двух Реддл уже не заметил — стремительно, как змея, Верене оказалась верхом на нём, обнимая за шею и лихорадочно впиваясь в губы. Ответив на поцелуй, такой же сумасшедший и несдержанный как тот, что соединил их на выходе из Тайной Комнаты, Том провел обеими руками по узкой спине. — Если я… попрошу тебя наказать меня прямо сейчас, ты это сделаешь? — прошептала Рене. — Я приравняю эту просьбу к признанию, что ты — моя, — он обхватил ее подбородок и несильно сжал, не позволяя отвернуться. — Ты прекращаешь свое бегство? Верене нервно сглотнула, из голубых глаз на него плеснуло отчаяньем и обреченностью, и она медленно покачала головой. — Это Виктор натравил на тебя птицу? — мягко спросил Том, пока позволив девушке держаться за свое отрицание очевидного, как за зонтик в шторм. — Да. Это был первый раз, когда Валентин наказал его, заперев в башне. — Башне? — не понял Реддл. — У особняка Трельяров есть надстройка над правым крылом, башенка в одну комнату, — пожала плечами Рене, стараясь не думать, что все дороги ее будущего кроме одной ведут именно туда. — Зарешеченное окно, скудная мебель, всюду руническая вязь, подавляющая любую магию, дверь открывается только по воле хозяина особняка. Узнику не полагается книг, общения или любого дела кроме как думать над своим поведением. Кто-то скажет, что это недостаточно жестоко, но для легилимента нет большего наказания, чем невозможность ощутить магию разума в себе и извне. Виктор просидел там десять дней, вплоть до отъезда на первый курс в Дурмстранге. Валентин считал, что суровая академия своей железной дисциплиной обточит наклонности Виктора и остудит его дерзкий нрав. Насколько мне известно, он даже написал письмо директору не щадить Виктора за малейшую провинность и наказывать в полной мере, не смотря на фамилию. — Как можно судить, это не помогло. — Помогло. Виктору. — Рене пересела боком, и Том про себя выдохнул, поскольку сдерживаться и не реагировать на такую близость ее тела становилось всё сложнее. — В Дурмстранге он приобрел связи, знания и блестящее владение боевой магией, а, кроме того, значительно поднаторел в манипуляциях и применении легилименции к окружающим. Полагаю, он хотел доказать Валентину, что все ближе к поставленной им цели. Легилимент, владеющий боевой магией, волшебник, которому не придется бежать от боя, маг разума, который может позволить себе убивать и мыслью, и палочкой. — Насколько он хорош в боевой магии? — Том остро посмотрел на Рене. Она прикусила нижнюю губу, прекрасно зная подтекст и все смыслы, заложенные в вопросе. — Не так, как ты, — в конце концов, признала Трельяр. — Твои заклятья мощнее, реакция и скорость выше, но… все эти недостатки он восполняет легилименцией, поскольку атакует и заклятьем, и магией разума одновременно, и мало чей окклюментивный блок может выдержать даже одну, а ее, как правило, достаточно. — Что было дальше? — вернулся Реддл к колее повествования. — Валентин занялся моим обучением, необыкновенно обрадовавшись моим способностям к легилименции. Мне не доступна эмпатия как тебе и, тем более, как Валери, но, при должном усилии, я могу видеть ауры и магические свечения. — Так ты узнала руну моего рождения в сентябре, — быстро понял Том. — Да. Я посмотрела твою ауру, чтобы понять, как вести себя дальше, — признала Рене. — Руны. И у тебя есть привычка рассматривать чашку… это гадание по чаинкам, верно? Значит, прорицательские способности у тебя тоже есть? — в темных глазах вспыхнул восторг. — Способности по линии Артемии перешли ко мне. Мама научила меня… другим магическим традициям, не особо распространенным в Европе, и я даже не берусь считать, сколько раз все, что она сделала для меня, спасло мне жизнь. Как будто все, что пришло от нее, пытается противостоять всему, что сотворил Валентин, — впервые за весь рассказ Верене улыбнулась по-настоящему тепло и искренне, и Том погладил ее по щеке, прислушиваясь к вновь ставшим противоречивыми эмоциям своей змейки. — Мама научила меня гадать по дыму, звездам, облакам, кристаллам и даже органам, читать руны и сплетать из них чары, видеть указания в ветре на песке и морских волнах. Как и у Валери у меня есть предчувствие, но оно совсем иного рода, мама говорила, что проходила через все это в моем возрасте, что я должна найти свой способ, своё «окно» к будущему, и однажды это придет… Она не успела закончить моего обучения, — сглотнула Рене, и лазурные глаза предательски заблестели. Не позволив Тому что-либо сказать, она уткнулась ему в шею и размеренно задышала. — Это тяжело… Говорить о маме и о Валери. Я очень… мне так сильно не хватает их. Реддл промолчал, руки, словно живя своей жизнью, прижали девушку к груди сильнее, прежде чем ладони заскользили по ее спине. Слов не находилось, то, что она чувствовала прямо сейчас было совершенно незнакомым, таким же невероятным и теплым, как-то, что он ощутил, поняв, что, отталкивая его, она проявляла заботу. Том не торопил ее, смотря на огонь в камине, сортируя уже узнанные факты к догадкам и выводам, сделанным прежде. Спустя какое-то время, Рене продолжила: — Однажды, когда мне было шесть, я очень сильно разозлилась на Валентина. Он думал, что подстегивать меня в обучении примером Виктора — хорошая идея. «Плохо, Верене, твой брат в этом возрасте уже показывал…». «Слабо, Верене, вот Виктор…», — Трельяр усмехнулась, и в этом смешке проскользнуло что-то жесткое, какая-то издевка. — Я тогда еще звала его «папочкой», все, что он говорил, воспринимала с восторгом и открытым ртом, он был для меня… по меньшей мере, Мерлином во плоти. После того случая перестал. Я училась ставить окклюментивный барьер, и на каждую неудачу он поминал Виктора. В очередной такой раз в кабинет зашла мама, кажется, чтобы позвать нас на обед, — Рене едва уловимо пожала плечами. — Вместо того, чтобы закрыть сознание от Валентина, я встретила его атаку собственной и сломала все его барьеры, проскакивая мысль за мыслью. Мой напор был настолько сильным, что у него не получилось меня вышвырнуть, и я узнала то, чего, будучи ребенком шести лет, просто не могла осознать и понять, кроме главного. Он обманывал маму, причинял ей боль и заставлял об этом забыть. Я смотрела, смотрела, смотрела все, что он делал, слышала его мысли о нас, его детях, как о экспериментах, слышала про бесполезность, сомнения, ту ли женщину он выбрал для вынашивания его проектов… Крик мамы, ее переживания, выдернули меня из сознания Валентина, но… Потрясающая память — не редкость для легилимента. Потому, оказавшись на месяц в башне наказаний, прокручивая все, что увидела в его сознании… — Постой, — перебил Том. — Он не попытался поработать с твоим сознанием, стереть все… компрометирующее его? — Попытался, — хмыкнула Рене, и Реддл неосознанно улыбнулся той гордости, которая прозвучала в одном слове. — Но у него не получилось. Ты же видел мой барьер… даже та его…детская версия обладала достаточной крепостью, чтобы Валентин не смог разрушить его без последствий для моего здоровья, а слабоумная дочь была не в его интересах. В тот день Валентин понял две вещи. Первое: я действительно успешный эксперимент. Второе: сложностей со мной будет не меньше, чем с Виктором. — Трельяр улыбнулась, почувствовав поцелуй в макушку, но улыбка сразу же исчезла. — Я часто думаю, что в тот день мое детство закончилось, потому что весь этот мыльный пузырь про счастливую семью, пытающуюся мириться и любить даже Виктора, лопнул. Валентин навещал меня каждый день в тот месяц. Сначала говорил, что я все неправильно поняла, и они с мамой так «играют». — Реддл скривился, всем существом выражая скепсис. — Тактика не сработала, потому что нет таких игр, когда один боится и умоляет прекратить, а второй продолжает свои… действия. Затем начались увещевания как будет лучше для всех. После последовала просьба опустить барьер и позволить ему подчистить мое сознание, потому что все это слишком сложно для меня, но мы, разумеется, все это обсудим, когда я подрасту. Возможно, это даже сработало бы, если бы я к тому времени уже не имела опыта общения с Виктором. Я не умею определять ложь как ты и Валери, но, может быть, уже тогда это было предчувствие. Не могу этого объяснить рационально, но я просто знала, что он лжет, что он опасен, что он продолжит все то же самое. А еще я твердо поняла, что мне, маме и Валери нужно держаться подальше от него и Виктора. Валентин попробовал шантаж, угрозы, просьбы, обещания, предложение сделки… Уверена, он перебрал все методы. — Он не пытался… причинить тебе вред? — тихо спросил Том. — Я видел в головах своих слуг, что может входить в методы воспитания у чистокровных семей. — Ты имеешь в виду телесные наказания? — наморщила лоб Рене. — Вряд ли он даже задумывался об этом… С одной стороны, это слишком грубо и недостойно мага разума, а с другой… Какой бы конфликт между нами не произошел, я все еще оставалась его экспериментом и вредить мне каким-либо образом было неприемлемо. К тому же… он не мог не понимать, что любое насилие с его стороны лишь укрепит мое решение. Видишь ли, я с раннего детства, стараниями Виктора, не была неженкой и сахарной леди, рыдающей от каждой царапины. В моей семье есть такой завет: «Трельяр может покидать поле боя раненным, но никогда побежденным». Как показало дальнейшее… по характеру мы и правда все бойцы, — последние слова прозвучали невнятно, и Реддл услышал, как судорожно она вздохнула, на мгновение сжавшись в его руках. — Я до сих пор думаю, правильно ли поступила тогда. Что это было? Эгоизм, месть, жестокость, недостаток знаний, приведший к неправильному решению, или, напротив, предчувствие, приведшее к самому правильному? — Ты рассказала матери правду, — понял Том. — Не просто рассказала. Я методично разрушила все засовы и заплатки, которыми ее нашпиговал Валентин. Постоянные стирания памяти, тем более, больших ее пластов, да еще и пронизанных эмоциональным напряжением — крайне вредны и грозят потерей рассудка, так что многие события Валентин просто прятал в потаенных уголках маминого сознания. — И ты сделала это уже в шесть, — неверяще протянул Том. — Это было в начале июня, так что почти в семь, но возраст — это не критерий для легилимента. Знания — основа всего. К тому моменту я училась магии разума почти четыре года под руководством опытного легилимента и в окружении лучших научных трудов в этой области. В общем, я заставила маму увидеть правду, но… В семь, даже если ты одарённый легилимент, очень сложно просчитать последствия в мире взрослых, правила которого только начинаешь узнавать. — Ты думала, они разведутся, — скорее утвердил, чем спросил Том. Рене тяжело вздохнула, в тысячный раз задаваясь вопросом, отчего тогда была такой наивной и глупой, отчего верила тому, что сама себе придумала за месяц заточения, отчего решила, что видит всё, глядя лишь из своего крохотного угла с высоты своего детского роста. — Да, — мрачно призналась Верене. — Ценой той правды стал раскол и… если можно так выразиться, бесконечный театр семьи Трельяр. Валери и Виктор вернулись домой, и мама сразу же забрала нас с Вэл в Грецию до конца лета. Конечно, она была в ужасе, своим решением я разрушила все, во что она верила, я… На самом деле, я не представляю, что она испытала в тот момент, когда поняла, кем была для мужчины, которого она думала и верила, что любила, — девушка передернулась, и потерла предательски защипавший кончик носа. — Не знаю, что могло случиться, если бы Вэл не помогла ей пережить это, как эмпат, я помню, что тем летом мы все втроем очень много плакали, была даже шутка мамы, что мы отдаем море морю. Валентин писал ей каждую неделю, не знаю точно, что и о чем, но помню, какой задумчивой она была в «дни почты». На последней неделе августа она позвала нас с Валери и сообщила, что мы возвращаемся домой, к Валентину и Виктору, но теперь всё будет по-другому. — Рене неосознанно потерлась щекой о плечо Тома, пытаясь касанием заглушить колкость ошибок прошлого. — Нам с Валери снова пришлось повзрослеть и выучить негласные правила мира. Развод Роксан и Валентина был неприемлем для общества. Крах репутации, слухи… мама могла бы с ними справиться, но, в отличие от нас, она прекрасно понимала, что дети, в случае развода, останутся с Валентином, не было никаких сомнений, что он задействует все связи, всю мощь нашего рода в магическом сообществе, чтобы оставить Роксан ни с чем. Так что на публике мы продолжали играть роль счастливого благовоспитанного семейства, даже Виктор, которого все это… забавляло. — Вынужденные соседи, — понимающе охарактеризовал Том. — Да. С большим сводом правил, условий и рядом компромиссов. Мама с нами заняла левое крыло особняка, Валентин с Виктором — правое. Присутствие в столовой на приеме пищи для всех обязательно, светский выход раз в неделю тоже, — Рене закатила глаза, до сих пор чувствуя отвращение к этому притворству. — Когда у Валери и Виктора были летние каникулы, мама увозила нас в Грецию, на Хиос. — Но не Виктора, — понял Реддл. — У Роксан были с ним плохие отношения? — Они… Он пугал маму даже в раннем возрасте, а когда стали очевидны его нападки на меня, она с трудом выносила его присутствие дольше положенного. К тому же, мама прекрасно понимала, что ничего не сможет противопоставить его способностям, чтобы защитить меня. После скандала она освоила окклюменцию, но это скорее была ее страховка от Валентина, чем от Виктора. — Что за нападки? — Больше это походило на холодную войну, которая развивалась и обретала все новые уровни жестокости по мере нашего взросления, — пожала плечами Рене. — Я так хорошо знаю приемы защиты и атаки внутри магии разума, потому что все они нужны были мне на практике. То, что показали «кукловоды» здесь, в Хогвартсе, детский лепет в сравнении с тем, что устраивал мне Виктор еще до того, как я пошла в школу. От банальных гадостей вроде морока личинок в еде или отравления чесоточным порошком мы перешли в плоскость магии разума, и головная боль была моим ежедневным спутником, пока мы делили одну крышу. Он атаковывал исподтишка, я судорожно распознавала, что это было и отвечала. Незнание родителей было чем-то вроде негласного правила, пожаловаться — значило проиграть, раз и навсегда получить клеймо слабака, независимо от дальнейшего. Я научилась держать «солнечные блики» еще в восемь, на зимних каникулах Виктора, когда он дважды через домовика опоил меня сонным зельем и устроил часы кошмаров, зная, что я у того попросила. Были попытки внушения, внедрения навязчивых мыслей, внезапные сломы окклюментивных блоков… Виктор всегда выбирал публичное поле, например, на каком-либо приеме, когда мне нужно было общаться с гостями, или стоило мне оказаться в центре внимания, как он атаковывал с такой силой, что однажды я едва не откусила себе язык, а в другой раз все-таки потеряла сознание, но все подумали, что я заснула от переутомления. — Валентин и твоя старшая сестра, как эмпат, ничего не замечали? — не поверил Том. Голос слизеринца прозвучал спокойно, и лишь волна магии, скользнувшая прямиком в камин, отчего языки пламени поднялись выше, указывала на то, что Реддл раздражён. — После первого курса Дурмстранга Виктор больше не демонстрировал жестокости и злости настолько явно. Он стал гораздо хитрее, изворотливее и коварнее, понял, что пугать окружающих открыто — невыгодно, несмотря на удовольствие, которое это ему приносило. Я никогда не спрашивала Валентина и Вэл… чем меньше в моей жизни было Виктора, тем лучше. Рене примолкла, и Том, почувствовав, что ее рассказ неминуемо подошел к самой сложной части, аккуратно разжал стиснувшие плед пальцы и пролез между ними собственными. Трельяр в ответ сжала их и выдохнула. — Шли годы. Валери окончила Шармбатон с отличием, начала строить научную карьеру, вела собственные исследования, изучала чары и продолжала развиваться как эмпат. Иногда к ней так же, как и к Валентину, обращались целители или должностные лица Министерства. В одно из таких обращений она познакомилась со своим будущим мужем — Робертом Дерозье, — Верене улыбнулась, вспомнив, с каким счастьем Вэл всегда бежала открывать окно сове от Роберта. — У нее не было помолвки? — чуть удивился Том, привыкнув, что все его чистокровные сокурсники уведомлены о необходимости браков и поисках подходящих партий с ранней юности. — Может быть, Валентин и хотел бы выдать ее за кого-то другого, но наши с Валери браки были одним из условий Роксан для сохранения видимости их собственного. Мама не хотела, чтобы мы повторили ее судьбу, желала нам… самостоятельного выбора, — осторожно сформулировала Рене. — Все, что он мог сделать, это дать ей перечень подходящих по статусу кандидатур. Помню, как она демонстративно выбросила его в камин. — Их отношения оставались такими же, как в твои семь? — Со временем острота конфликта спала и притупилась, думаю, в конце концов, они пришли к нейтральному общению. Валентин оставил попытки вернуть все, как было, или оправдать себя высокой целью, а мама перестала реагировать агрессивно на любое его предложение. А затем… перед лицом общей угрозы… все потеряло смысл, и они действовали как команда, забыв о разногласиях. Когда горит дом, его пытаются потушить все жильцы, — Верене, дотянувшись до чашки, пригубила еще воды. — В общем, пока Валери становилась полноценной единицей магического сообщества и будущей замужней дамой, мне исполнилось десять, и в сентябре я отправилась в Шармбатон. У Виктора же начался его последний учебный год в Дурмстранге. Честно говоря, я надеялась, что после его совершеннолетия, когда у него появится работа и взрослые дела, наши пути будут пересекаться только на редких семейных торжествах. Прости, тебе, наверное, утомительно все это слушать, да? — спохватилась Рене. — Нет, — покачал головой Том. — Если ты что-то говоришь, значит, это нужно сказать. У тебя не бывает лишних слов, — он погладил девушку по щеке свободной от ее хватки рукой, доверив еще одну причину, почему общение с ней доставляло ему особое удовольствие. — Тебе нравилось в Шармбатоне? — Это был глоток свободы. Впервые я оказалась вдали от дома, вне его давящих стен и «соседской» атмосферы, без чего-либо, напоминающего о Валентине или Викторе. Все вокруг было таким новым, ярким, интересным. Там же я в первый день по-настоящему поняла причины учить легилиментов закрывать сознание с раннего детства. Шармбатон гораздо шумнее, суетливее и многолюднее, чем Хогвартс, без крепкого окклюментивного блока меня ждала бы бесконечная мигрень, — Рене усмехнулась, качая головой, и Том понимающе хмыкнул, поскольку и сам на ранних курсах периодически испытывал раздражение и легкую головную боль из-за неудержимо громких мыслей окружающих. — Обычно, в Шармбатон поступают в восемь, до одиннадцати осваивают подготовительный курс, а после проходят распределение на факультеты и начинают первый курс, но есть семьи, чьи дети поступают на основную учебу сразу, и Трельяр среди них. Я прошла распределение на два факультета: Этонсель и Веритэ. Первый для тех, кому близки прорицания, астрономия и гуманитарные дисциплины, а второй рассчитан на изобретателей с математическим складом ума, склонных к алхимии, трансфигурации, зельеварению. — Как думаешь, на какой попал бы я? — не сдержался Том. — Метриз, — не раздумывая и секунды, уверенно ответила Рене. — Это для лидеров и ораторов, его выходцы, как правило, политики, известные деятели, историки, пара-тройка революционеров тоже была, насколько помню. Проще говоря, это факультет власти. — Французская система образования сильно отличается от нашей, — задумчиво признал Реддл, но, решив, что эту тему можно будет обсудить позже, спросил: — Так какой факультет ты в итоге выбрала? — Я училась на обоих, как и Валери до меня, но у нее были Этонсель и Суан — это направление целителей, магозоологов и гербологов. В учебе для меня не было ничего сложного, преподаватели относились хорошо, в целом Шармбатон мне нравился. Конечно, случались конфликты с другими учениками, но ничего критичного, а еще у меня появилась первая настоящая подруга — Элизабет Россаль. Она была магглорожденной, так что ей пришлось пройти подготовительные курсы, прежде чем пойти на первый курс, и, как и все мои сокурсники, она была старше меня на два года. — Была? — Том заглянул Рене в лицо, ощутив, как, впервые за вечер, все ее эмоции словно исчезли в толще воды. — Была. Я убила ее полгода назад. Опасное это дело — быть моим другом, Том.