Глава 39 Изворотливое исключение

Величайшая ошибка — думать, что страсть и чистая любовь несовместимы.

Единение влюбленных не является грехом, а без любви грехом становится все. Брайанна Рид. Ветви Дуба

Выдержав взгляд только что признавшейся в убийстве девушки, Том чуть улыбнулся, показывая, что ее попытка, если это была она, не удалась, а затем спокойно сказал: — Сильно сомневаюсь, что ты убила ее из праздного интереса… — он провел кончиками пальцев по ее лбу, скользнул вдоль носа и давно привычным, но всегда особым между ними, касанием погладил бледную щеку. — … а даже если так, мне все равно. Не трать время и силы на то, что вызывает противоположный эффект, змейка. Рене приоткрыла рот, собираясь сказать что-то призывающее быть более серьезным, но почти сразу поняла, что Реддл и не шутил. Для него и правда не имело никакого значения, скольких она убила до того, как оказаться в Хогвартсе, и глядя, как она, не моргнув глазом, сделала все, чтобы сдох Ньюпорт, Том не выказал никакого удивления ее действиям после. Точнее, он даже не спрашивал ничего, касающегося убийства. Только пару раз говорил, что жалеет о сложившихся обстоятельствах, помешавших ему самому сделать это. — Ты не удивлен… Когда ты понял? — не сдержала Верене любопытства. — Когда увидел, как уверенно ты держишь на Крауче «круцио», — Реддл поддел кончик ее носа согнутым указательным в легком поддразнивании. — Горгоновы изваяния, — буркнула Трельяр, по-настоящему осознавая собственный «прокол» в тот вечер после первого занятия боевой магией. — Ты, конечно же, понял, что применять Второе мне не впервой плюс почувствовал, что это чистое намеренье, без эмоций, а для непростительных по началу и с непривычки требуется эмоциональный накал. А если кто-то способен применять пыточное длительно и собранно… — … легко допустить, что этот кто-то настолько хладнокровен и не отрицает насилия, что способен на убийство, — завершил Том логическую цепочку. — Ты ведь тоже кое-что давно знаешь, верно? — С первой встречи, — признала Рене. — И никакого удивления? — приподнял бровь Реддл, и теперь Трельяр отчетливо уловила отдаленное веселье. — Не с моей историей удивляться или, тем более, осуждать подобное, — помрачнела Рене. — Как ты уже мог заметить, я хорошо знаю, какими подонками могут быть отцы. Притянувшись, Том поцеловал ее, давая лучший ответ из всех, какие можно было придумать, и Рене приняла его с жадным отчаяньем и надеждой приглушить подступающую горечь мимолетной сладостью. — Весьма коварно, змейка, — выдохнул Том, с трудом отстранившись и удержавшись от немедленного желания уложить ее на диван и освободить от одежды. — Никакого коварства, — так же задыхаясь, возразила Рене. — Это… сила момента. — Не лги мне, — Реддл зарылся носом в светлые мягкие волны. — И не думала, ты же не уточнил, о моменте какой длительности я говорю, — возразила Трельяр. — Для меня весь Хогвартс — один момент. Короткая передышка, маленький оазис в огромной безжалостной пустыне. Я оказалась тут, и это место, люди в нем, вещи, которые здесь происходят, как насмехающееся зеркало, показывающее жизнь, которая могла бы быть моей, но никогда ею не станет. И ты… Ты постоянный вызов всем моим запретам, правдам и планам! Иногда у меня нет сил сопротивляться, иногда нет желания, иногда не было возможности, но чаще, рядом с тобой, я притворяюсь, что пустыни не существует, притворяюсь, что обычная выпускница, которая может выбирать, может не бояться, может… не бежать. А потом я слышу, как скрипят его дверцы, — Рене сглотнула, мазнув пальцами по виску. — И мираж тает вместе со всем моим притворством. Возбуждение, вспенившее кровь Реддла, остывало с каждым произнесенным девушкой словом. Молча погладив ее по щеке, пока не торопясь с любыми заявлениями и утверждениями, Том просто выжидающе посмотрел. Правильно истолковав его взгляд, Рене кивнула, про себя надеясь, что ей хватит сил рассказать все самое сложное отстраненно, словно это было с кем-то другим, а не с ней. Шансов на это было мало, подходить к шкафу не хотелось до кома в горле, но… Всё в этот день велело ей быть честной от начала до конца, а спорить с судьбой, не понаслышке зная, насколько та может быть жестокой и суровой — себе дороже. — Несколько лет жизнь шла своим чередом. Валентин и Роксан все так же соседствовали, улыбаясь на публике, Валери заключила помолвку и через полгода вышла замуж, мне тогда было двенадцать, — Рене чуть улыбнулась, вспоминая, какой красивой счастливой невестой была ее сестра. — Виктор окончил Дурмстранг с высшими баллами по всем дисциплинам, сообщил отцу, что берет год на раздумья и путешествия, и покинул Францию… Не знаю, чем он в то время занимался, хотя… догадываюсь, но об этом позже. Я старалась думать о нем как можно меньше, все мысли занимала учеба, книги, общение с сокурсниками в Шармбатоне, и, конечно же, практика легилименции и прорицаний… Это ужасно, что вы, в Англии, вообще не признаете этого предмета, — досадливо цокнула языком Трельяр. — В Шармбатоне он есть и как основная дисциплина, и как факультатив. — Виновны? — приподнял бровь Реддл, подыграв, и Верене усмехнулась, но крохотная искра веселья в ее глазах сразу же угасла, словно кто-то задул единственную свечу в комнате, погружая мир во мрак. Поморщившись про себя на подобную ассоциацию, чувствуя волны ее горечи и тоски, Том изящным жестом предложил девушке руку, и Рене, не раздумывая, опустила свою ладонь в его, позволяя их пальцам вновь переплестись. — Виктор неизменно возвращался в особняк на рождественские и пасхальные каникулы, чтобы проверить меня на прочность. Вернее, «помочь Валентину с моим обучением», — она неопределенно дернула головой, словно сгоняя с волос муху. — В особняке Трельяров есть тренировочный зал, но он не для дуэлей по боевой магии, а для оттачивания приемов магии разума. По смыслу очень похоже на то, что ты видел в башне легилиментов, только гораздо светлее, просторнее и комфортнее. Чем старше я становилась, тем больше времени там проводила, осваивая тонкости и более сложные приемы. По крайней мере, пока к нам с Валентином, всегда наблюдающим за моими тренировками, не присоединялся Виктор. Каждый его приход значил… серьезных дуэлей Валентин не допускал, но односторонние проверки барьеров — вполне. — В смысле, один атакует, а второй просто выдерживает атаки, не отвечая? — уточнил для себя Том. — Да. Учитывая нашу разницу в возрасте и… — Рене брезгливо поморщилась, — пол, нападала всегда я, а Виктор… не изменял себе в своих насмешках. — Она глубоко вздохнула, явно сбившись с мысли среди штормовых волн памяти. — За несколько дней до моего пятого курса, когда мы с мамой вернулись от Валери (она тогда была на восьмом месяце беременности), привезя ей несколько платьев из Греции, Виктор неожиданно заявился домой и сообщил, что нашей семье хочет нанести визит один очень уважаемый волшебник, и встретить его необходимо согласно всем канонам гостеприимства рода Трельяр, — Рене фыркнула. — Визиты волшебников при серьезных должностях или солидном достатке не были диковинкой для нашего дома, потому никто не насторожился. Если не ошибаюсь, Валентин решил, что Виктор хочет представить ему своего партнера по исследованиям… или что-то наподобие, а нам с мамой было все равно, мы, как обычно, выдержали бы положенное время для светской беседы и поднялись бы в ее женскую гостиную… Но все пошло не по плану. Никто из нас не рискнул покидать столовую, а затем гостиную, опасаясь оскорбить Геллерта Гриндевальда. Глаза Тома удивленно расширились, затем сверкнул огонек понимания, и лицо слизеринца приобрело задумчивый вид, будто он рассчитывал про себя алхимическую формулу. — Виктор разделяет взгляды Гриндевальда? — Виктор разделяет только свои собственные взгляды, — отрезала Рене. — Но Гриндевальд — это выгодное знакомство, власть, возможность удовлетворять амбиции и не сдерживать собственные магические силы. Сложно представить, каким Виктора видит Гриндевальд, но, на сегодняшний день тот остается одним из его самых приближенных и сильнейших сторонников, так что, полагаю, у них полное взаимопонимание. — Чего он хотел добиться тем ужином? — прищурился Том. — Показать Валентину, что больше не собирается следовать его правилам? — И это в том числе, — согласилась Верене. — С одной стороны, это было классической агитацией и, поверь, месье Гриндевальд очень убедителен и харизматичен. Проведя вечер в его компании, после я не удивилась, как легко он захватил внимание молодого Валентина. Он действительно превосходный оратор, чертовски умен и… у него истинный талант лицедея. Позднее я подумала, что всему этому актерству Виктор научился у него. В тот вечер ничего страшного не произошло, со стороны казалось, что Гриндевальд и правда нанес визит вежливости с комплиментами дамам и обсуждением важных тем с господами. Думаю, он прощупывал почву, проверял, станет ли Валентин проблемой, попытается ли вмешаться в их с Виктором дела. Валентин был опытным игроком на этом поле, потому вышел из ситуации без потерь, вежливо раскланявшись с Гриндевальдом. — Нейтралитет, — констатировал Том. — Скорее пассивная поддержка, — поправила Рене. — Естественно, он не стал бы никому сообщать о причастности Виктора к политике Гриндевальда, но у него самого было несколько неразрешенных обид с Министерством Франции в частности и поддерживаемой им системой контроля за легилиментами в общем, так что… Семья Трельяр не стала бы препятствовать новым реформам и, тем более, активно проявлять себя в противостоянии на стороне властей. Подобного месье Гриндевальду оказалось достаточно. А на следующий день… случилась точка невозврата. — Верене сглотнула. — Виктор посетил мою тренировку и… Все свелось к первой настоящей дуэли между нами. Это было взрывом всего, что копилось тринадцать лет. Мы схлестнулись всерьез, и я… на несколько мгновений я проскочила в его сознание. Крохотные доли секунд, он вышвырнул меня сразу же, я даже не успела считать структуру его памяти, но это… ошеломило его. Я помню, как он тогда посмотрел на меня. Совсем по-другому. Без презрения или насмешки, так, словно… — Верене задумалась, ища подходящее определение. — Словно я оказалась чем-то более интересным, чем он привык считать. Возможно, он впервые в жизни почувствовал признаки легилиментативного напряжения, — Рене пожала плечами, не заметив за собой, как сильно сжала руку Тома. — Это стало новой деталью в его мире, и он очень быстро придумал для нее систему. Первой о ней узнала мама, чего он, должно быть, не ожидал, в противном случае… ничего бы не получилось, — пробормотала девушка себе под нос, прежде чем продолжить чуть увереннее. — Я отправилась на четвертый курс и вскоре думать забыла про Виктора и Гриндевальда — факультатив артефакторики оказался куда интереснее, к тому же нужно было выбрать клуб по интересам… я выбрала дебаты, а Элизабет школьную газету, ей очень нравилось заниматься колдографией… — Рене осеклась, будто прикусила язык, чуть помолчала и заговорила снова. — В конце сентября Валери родила близнецов, Стефана и Изайю, я впервые увидела их на зимних каникулах, Вэл представила им меня как «тётю Ре-ре», — Трельяр печально улыбнулась, нехотя вспоминая то замечательное Рождество в доме Валери и Роберта. — Ре-ре? — переспросил Реддл. — Детское прозвище, — пояснила Рене. — Когда я была маленькой, то вместо Верене называла себя Ререне. Мама назвала меня малышкой Ре-ре, и это подхватили все домашние. Не зови меня так, — внезапно ожесточился голос девушки. — Это… Все хорошее, что было связано с этим прозвищем, уничтожено. — И не собирался, змейка, — успокаивающе проговорил Том, ощутив острый укол ненависти в ее эмоциях, позволивший без труда догадаться, кто сохранил за собой это обращение. — Зимние и пасхальные каникулы четвертого курса я провела у Валери с Робертом вместе с мамой. Несколько раз к нам присоединялся Валентин, нянчить внуков ему позволялось только в нашем с Вэл присутствии. Тогда я думала, что мы у Вэл, потому что это проще, чем ей навещать нас в особняке, да и с детьми нужна была помощь, а Роберт относился к нам с мамой очень хорошо, но после…. Оказалось, что все не так наивно и понятно, как я себе придумала. Не знаю, был ли Виктор в то время во Франции, или сопровождал Гриндевальда, — Рене чуть пожала плечами. — Как всегда незаметно наступило лето, а с ним и мой четырнадцатый день рождения. Одна из фотографий в «Ежедневном Пророке» была как раз с него. Валентин и Роксан устроили большой прием, пригласили на праздник всех моих друзей, семьи, с которыми мы поддерживали приятельские отношения… Знаешь, в тот день все было так, как я хотела. Мне впервые разрешили обустроить прием так, как того желала я, а не как требовали традиции, мода, или кем-то придуманные стандарты. Я выбрала темой Грецию, поэтому наряды всех гостей были в греческом стиле, кухня, оформление, музыка — тоже… Один из лучших дней в моей жизни… Последний, я полагаю, — еле слышно добавила Рене. Том приоткрыл рот, собираясь сказать что-то заверяющее в обратном, но хлынувшие от девушки эмоции оборвали намеренье, не дав произнести и слова. — Присутствовали все, кого я хотела видеть, и не было никого, кого не хотела, включая Виктора. Валентин тогда мне сказал, что он занят «делами в Праге», помню, что я очень этому обрадовалась. — Последовал непонятный Тому придушенный смешок, Рене потянулась за чашкой с водой и сделала несколько глотков, не отпуская его руки. — С моего дня рождения прошло две недели, я думала, что мы с мамой, как всегда, отправимся на Хиос, но она сослалась на необходимость помогать Валери и нежелание пропускать юбилей своей близкой приятельницы в начале августа, на котором я должна была ее сопровождать. «Женский вечер», — презрительно фыркнула Рене, качая головой. — Понятия не имею, где была моя наблюдательность. Должно быть, в очках слепой веры матери. В июне она заказала себе в женскую гостиную шкаф. Большой, бирюзовый, с золотыми ручками. Впрочем, ты уже его видел, — она постаралась сказать это как незначительный факт, но голос предательски дрогнул и последовал тяжелый вздох. — В общем… Летним вечером, когда Валентин, мама и я сидели в столовой, наш особняк содрогнулся от внешней атаки на защитные барьеры. Виктор… не знаю, испытывал ли он настоящее недовольство, или разыгрывал спектакль, тогда я ничего не понимала… Вернее, была единственной, кто ничего не понимает. Валентин и Роксан даже не удивились, просто смиренно переглянулись, мама схватила меня за руку и поспешила со мной на второй этаж, в свою гостиную, а Валентин вступил в сражение с Виктором в холле. В гостиной… мама окружала комнату защитными чарами, когда мне пришло легилиментативное сообщение от Валентина, велевшее немедленно сказать ей слово «Дикта». Я сказала, догадавшись, что это какой-то ключ, но и близко не представляя, что произойдет дальше, хотя, возможно, здесь правильнее сказать, что я не захотела подумать об этом как следует. Просто маленькая девочка, послушавшаяся родителей. Звучит так правильно… но, бывает, я могу ночами не спать от этой правильности, — она странно улыбнулась, и Реддл внутренне напрягся, внезапно ощутив мгновенный переход в состояние, которое почувствовал у Рене утром, в ее сознании. — Дикта — это пещера на острове Крит, в которой Рея спрятала Зевса от Кроноса… Мама, услышав это слово… Не позволила себе тратить время. Я видела, как за один миг она пришла от растерянности к решительности. Это были очень быстрые действия вопреки всему. Она сказала, что они с Валентином попытались убить Виктора в Праге, но не получилось, так что, пока я проживала свой последний лучший день, Виктор избежал расставленной ему ловушки. О, я вижу в твоих глазах этот вопрос… Почему они пытались его убить? Почему именно в это время? Почему вообще? — Рене понимающе кивнула. — Оказалось, что через несколько недель после нашей дуэли с Виктором, мама увидела будущее. Увиденное настолько ее ужаснуло, что, впервые за десяток лет, она прибежала к Валентину, умоляя того о помощи. Когда это видение просмотрел и он… Наступил миг его прозрения, он, наконец, понял, что натворил. Вдвоем, чтобы не допустить подобного, отбросив все разногласия ради того, чтобы защитить меня, они придумали план и, разумеется, запасной, Валентин — большой мастер по части запасных планов и новых попыток, — прошипела Рене, в голубых глазах сверкнуло что-то по-настоящему злобное, эмоция, которую девушка редко себе позволяла. — Мама достала из тайника в камине сумку, сказала, что в ней собрано все необходимое для моего дальнейшего обучения и поясняющие письма… Я сразу поняла, что она прощается. Поняла, но не хотела верить, — Верене сглотнула и задержала дыхание, сдерживая всхлип, а затем продолжила: — Мама взяла меня за руку, снизу доносились звуки сражения, я слышала, как в холле упала огромная люстра, особняк то и дело потряхивало, и… времени катастрофически не хватало. Я пыталась… пыталась что-то говорить, возражать, сопротивляться, но, в конечном счете, все это было бесполезно, я никогда не могла пойти против ее слова, а она никогда не поступила бы по-другому, что бы я ни сказала и какой бы аргумент не придумала, у них уже был план, и отходить от него они не собирались. Я уверена, потому что думала об этом тысячи раз, перебирала варианты, выстраивала другие сценарии, допускала фантазии с «если бы»… Том прижал ее голову к своей груди, испытывая что-то мучительное, непохожее на беспокойство, непохожее даже на утреннюю панику. Что-то едкое, растягивающееся где-то внутри острой струной, дрожащей от того, как быстро она говорила, пытаясь сбежать от смысла сказанного, как нервно напрягалось ее тело, отказываясь верить, что здесь, сейчас, с ним ей безопасно, как судорожно она сглатывала, надеясь перебороть подступающие реакции, не показывать слабости, оставаться сильной… потому что он требовал правды. — Молчи, — тихо шепнула она, втиснувшись лбом в его ключицу, едва он набрал в грудь воздуха, чтобы предложить ей освежиться или принять несколько капель умиротворяющего бальзама. — Просто… просто обнимай меня, хорошо? Обнимай, чтобы я… чувствовала, что рядом ты, а не… не закрытые дверцы. Они так ужасно хлопают, Том, такие тяжелые, я разбиваюсь о них каждый раз, и там так темно. Вроде бы темнота везде и всегда одинакова, но там она другая, она… душит и грызёт меня. Том обхватил девушку за пояс и плечи, зарылся рукой в волосы и приник к ее макушке щекой раньше, чем она договорила, все еще осмысливая дрожащую внутри, где-то между ребер, струну, реагирующую на пропитанный страхом и обреченностью шепот его змейки. — Она попросила взять ее за руку, а потом сказала, что выиграет мне год. Некогда, великая ведьма-мать Рея, ходившая по земле задолго до рождения Мерлина и Морганы, сотворила особый ритуал, призвав древнюю магию крови и рождения, чтобы защитить своего ребенка от мужчины, связанного с ним кровными узами. Защита такова, что этот мужчина лишен любой возможности увидеть, коснуться, услышать или почувствовать дитя каким-либо иным способом ровно на триста шестьдесят пять дней. Прервать ее действие может только сам ребенок, назвав свое полное имя или напрямую атаковав того, от кого его прячут. Эта защита настолько мощна и сложна, что требует от решившейся на нее ведьмы-матери колоссальных магических и физических сил. И мама решилась без сомнений и колебаний. Я что-то почувствовала, что-то неотвратимое, отдернула руку, но она схватила ее сама, а потом… мне казалось, что стало жарко даже внутри костей. Я видела, как сильно она ослабла, упав на диван, будто разом постарела на полжизни. Я была такой нелепой и наивной, продолжала хвататься за нее, когда Виктор уже поднялся на наш этаж. Она взяла с меня слово. Заставила пообещать, что я не выдам себя перед ним, и я это сделала. Пообещала. В ту минуту я пообещала бы ей что угодно, я все еще верила, что она поднимется, и мы выберемся вместе. Она распахнула шкаф и велела мне залезть в него. До того момента я не догадывалась, что шкаф на самом деле был порталом, и мама заказала его как обязательную часть их с Валентином плана. Нужно было захлопнуть дверцы, потянуть за крючок в стене и он активируется. Мама обманула меня. Направила палочку на двери гостиной, а на самом деле швырнула в шкаф меня и захлопнула его дверцы. Я пыталась их открыть, разбила ладони, но они не поддались, а потом… пришел Виктор. — Рене содрогнулась. — У него в руке… он держал голову Валентина, а потом бросил ее маме на колени, сказав, что это подарок. — Трельяр затихла, но волна ее ужаса бушевала и штормила вокруг Тома, пока сознание услужливо рисовало в ярких красках насмерть перепуганную девочку, запертую в темном шкафу, и кровавую картину, заполнившую ее мир размером с узкую щелку между створок. — Я не называла его папой про себя с тех пор, как… А там вдруг позвала. «Папа?». Мне всё казалось, что вот сейчас я точно проснусь. Вот сейчас кто-то дернет за руку, где-то что-то упадет, или скрипнет гардина под тяжелыми шторами, впуская солнечный свет, утром он всегда падал на мою кровать… Но этот кошмар продолжился, стал еще хуже, еще чернее, еще громче, — Рене сглотнула слезы, и Том прижал ее к себе еще крепче. — Виктор спросил ее, где я, а она… уже не помнила о моем существовании, не знала, что у нее есть дети. Если… Если отбросить мои эмоции, то запасной план Валентина был действительно хорош. Мама скрывает дочь древней магией от старшего сына, пока отец жертвует собой, дочь помещают в шкаф-портал и запечатывают чарами, и это — действие-рычаг, стирающий из памяти матери все подчистую, настолько, что сыну не за что уцепиться и он остается не просто ни с чем, а без малейшего понятия, где найти желаемое и как его получить. Блестящая стратегия, в которой смерть — гарант отсутствия информации у врага, — тускло оценила Трельяр. — И они пошли на нее осознанно, надеясь, что выиграют мне достаточно времени. Я не знаю, планировал ли Виктор убивать ее, но однажды поняла, что это знание бессмысленно. Независимо от того, как он хотел поступить с мамой, она, в любом случае, собиралась отдать за меня жизнь. Я слышала, как она кричит, пока он ее пытает. Слышала, как кровь булькает в ее горле. Слышала, как вой сменяется всхлипами, как она не понимает за что, почему и кто это с ней делает. Слышала и ничего не сделала. Стоила ли такая слабая и никчемная девчонка их жертвы? У меня была палочка. У меня был эффект неожиданности. Так почему же я не выбралась из этого проклятого шкафа? — ее спина содрогнулась под его ладонью, и Том заставил себя дышать спокойно, несмотря на вибрирующее в груди мучение и тлеющую под ним ярость. — Ты поступил бы на моем месте так же? — Да. Эффективнее вести бой на своих условиях, а не действовать по инерции, выгодной противнику, — уверенно ответил Реддл, глядя на огонь в камине. Рене потерлась лбом о его ключицу, словно кошка, оставляющая метку, а затем мазнула губами по его горлу, коротко целуя в кадык. Мимолетное нежное касание сказало больше, чем она готова была доверить словам. Снова закрыв глаза, Верене сосредоточилась на ощущении горячих ладоней на спине и в волосах, терпком аромате, незаметно ставшим ей таким же родным и успокаивающим, как лаванда в мамином саше, ровном сердцебиении под рукой на его груди и размеренном дыхании, под которое было так легко подстроить собственное. — Виктор покинул гостиную сразу после ее смерти, пнув голову Валентина в камин, — заговорила Рене, успокоившись достаточно, чтобы продолжить не дрожащим голосом и без всхлипов. — Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я потянула за крючок, я просто… — девушка запнулась, не зная, возможно ли объяснить то состояние, в котором она находилась в то время. — Портал перенес меня на Хиос, в дом главы сестер Эрихто, я помню, что вывалилась из шкафа, когда она открыла его, помню, что она коснулась моего плеча, наверное, хотела проверить, не ранена ли я… Это было разумным предположением, все мое лицо было в крови, я разодрала его ногтями, пытаясь проснуться… Предположение было разумным, а я — нет. Помню, как закричала, и моя магия вырвалась на свободу, разнося проклятый шкаф в щепки, а вмести с ним и половину кабинета главы, и ей пришлось… нейтрализовать меня. Когда я пришла в себя, то рядом уже была Валери, сообщившая, что я провела в горячке почти неделю и заставила ее и несколько целителей как следует со мной повозиться. Полагаю, без ее вмешательства как эмпата, я повредилась бы рассудком, потеряв связь с реальностью, — она снова потерлась щекой о его ключицу, а затем уткнулась носом выше воротника рубашки и глубоко вздохнула. — Валери тоже была посвящена в план родителей, и так как Виктор никогда особо не интересовался ее семейной жизнью, Валентин воспользовался этой слепой зоной. Весь учебный год моего четвертого курса Роксан, Валентин, Валери и Роберт готовили убежище, приводили в порядок ветхий особняк одного из дальних родственников Роберта, куда в итоге перебрались Валери и Роберт с детьми. Но это случилось позже, на Хиосе я пробыла до середины августа, в храме Панацеи, под охраной ордена и Фастьена. О. Кажется, я еще ни разу не упоминала его сегодня? Фастьен Больё — последний из рода Больё, наши семьи связывает многовековая история. Некогда мой предок спас род Больё от вымирания, и с тех пор Больё всегда были при Трельяр. Адъютанты, компаньоны в путешествиях, поверенные в финансовых и личных делах, помощники и секретари, телохранители — множество ролей, должностей и видов услуг. Фастьен одного года рождения с Валентином, в юности решение Валентина перевестись в Дурмстранг их отдалило, но к тому моменту как Валентин женился на Роксан, Фастьен уже был при нём в качестве лучшего друга и поверенного… Все детство я звала его «дядя Фастьен», мы все выросли у него на глазах, он очень уважал маму, думаю, даже питал к ней более нежные чувства, — Рене запнулась. — Когда мама получила то видение, Валентин попросил и его помощи. Конечно, Фастьен ничего не знал об экспериментах Валентина, но был хорошо осведомлен о… «особенностях» Виктора и всегда высказывал опасения на его счёт, но разве Валентин кого-то слушал? — зло прошипела в конце Рене. — Извини, я… Мне нужно освежиться, — сбивчиво пробормотала она, завозившись в руках Тома, и юноша незамедлительно отпустил ее, помогая подняться. Стараясь не смотреть ему в глаза, Рене стремительно скрылась в ванной комнате, и Том потер лицо, всерьез раздумывая, не наслать ли на нее сонные чары. То, с каким трудом дается ей рассказ было слышно, видно и ощутимо. Отказавшись делать какие-либо выводы, пока не услышит окончания всей этой куда более сложной и запутанной истории, чем он мог предполагать, Том поднялся, чтобы размять ноги, когда странный звук, донесшийся из ванны, заставил его сменить направление от окна к двери, за которой находилась девушка. Без всякого стука и оклика, Реддл распахнул дверь одномоментно с тем, как звук повторился. Застыв на пороге, Том уставился на испуганно обернувшуюся к нему от раковины Верене, по лицу которой расползались красные пятна от оплеух. — Я… забыла о звукоизоляционных, — понимающе выдавила Рене, видя, как в черных глазах напротив удивление сменяется осознанием и гневом. — Все в порядке, я… Я иногда так делаю, это… — Боль — это хорошо, — тихо проговорил Том то, что уже слышал от нее прежде. Она коротко кивнула, опустив взгляд в пол. Неуютная, пронизанная напряжением, тишина прервалась коротким стуком двери, с каким Том захлопнул ее за своей спиной, шагнув в небольшую комнату, отчего она, заполненная лишь необходимым практичным минимумом из уголка с раковиной, душевой кабины и унитаза, стала казаться еще меньше. Прислонившись спиной к двери, Реддл скрестил на груди руки, рассматривая Верене, не спешившую что-либо говорить, уделяя всё внимание стыкам кафельных плит под ногами. — Обычно, твоя изворотливость вызывает у меня восхищение, змейка, но сейчас ты превзошла саму себя, — наконец, заговорил Том, и его тихий вкрадчивый голос заскользил по комнате гипнотизирующей змеей, обвиваясь вокруг девушки. — Помнишь, что я сказал тебе на выходе из Тайной комнаты? Она коротко кивнула. — Вслух, — мягко настоял Том. — Ты сказал, что выпорешь меня за каждую глупость, когда все узнаешь, — так же тихо ответила Трельяр, украдкой взглянув на него. Реддл внутренне усмехнулся, не увидев в лазурных глазах ни намека на страх или опасение. — А что я сказал тебе час назад в гостиной в ответ на твой вопрос? — Что это будет равноценно моему признанию, — сглотнула Рене, и последние искры ее смущения исчезли, подавленные остротой предвкушения, потому что его умная змейка не могла не понять, что их особая жаркая игра уже началась. — Уникальная ситуация, — констатировал Том. — С одной стороны, я еще не знаю всей твоей истории, следовательно, у меня нет понимания о количестве ошибок и надлежащем за них наказании, да и время твоего окончательного ответа еще не наступило. С другой, только что ты проявила ко мне такое неуважение, что проигнорировать подобное невозможно, и я вынужден пойти на очередное исключение… Впрочем, я уже столько раз их делал по отношению к тебе, что еще одно роли не сыграет. Или ты считаешь, что не заслуживаешь наказания? Правильно истолковав тон и тяжесть его взгляда, Рене медленно опустилась на колени: — Заслуживаю, пожалуйста, накажите меня, мой господин. Наведя согревающие чары, едва ли всерьез на них концентрируясь, Том подошел к ней вплотную, зарылся рукой в светлые волосы и пропустил их сквозь пальцы, рассматривая отметины от пощечин, все еще не исчезнувшие с бледной кожи. — Как ты называешь Ананту? — неожиданно для Верене спросил Том, касаясь подушечками пальцев следов на ее щеках. — Mon mortal, мой господин, — немного растерянно ответила девушка, наслаждаясь нежным скольжением по разгоряченной ударами коже. — Как бы ты обратилась ко мне, если бы могла выбрать? Спустившись к точеному подбородку, Том провел большим пальцем по пухлой нижней губе, и она поцеловала его, не отводя взгляда, смотря на него так, что этот взгляд он узнал бы независимо от ее внешности. Покорный, томный, жаждущий и зовущий его одного. — Mon charmeur, — выдохнула Рене, и Том внутренне замер, чувствуя волну удовольствия и возбуждения от ее выбора. — Потому что змейку подчиняет заклинатель, — чуть улыбнулся Реддл, скользнув пальцем глубже, и она пососала его, шустро скользя по нему язычком, отчего в паху сразу же скопилось приятное напряжение. — Мне нравится, моя змейка, с этой секунды ты должна обращаться ко мне только так. — Да, mon charmeur, — прошептала она, выпустив его палец. — Как бы мне не нравилось это обращение в твоем исполнении, оно не смягчит твоего наказания, — почти ласково сообщил Том. — Я хочу, чтобы ты поднялась, разделась, а затем сказала мне, за что именно я должен тебя наказать. Он отступил на шаг, глядя, как она поднимается. Выпрямившись, Рене схватилась пальцами за подол свитера, но почти сразу же замерла в нерешительности, переполненная совершенно непонятной Тому досадой вперемешку с неизвестно откуда взявшимся смущением, заставившим ее прикусить губу. — Я должен повторить? — приподнял бровь Реддл, и она вздрогнула, реагируя на этот особенный властный тон, каждый раз обдающий ее жаром, независимо от ситуации и настроения. — Я… я сейчас… аскезы… я плохо выгляжу, — забормотала девушка. Уставившись на нее, как на идиотку, Том моргнул, стирая неловкую заминку от ее слов шагом навстречу. Обхватив ее голову обеими руками, Реддл жадно приник к ее губам, сминая любую ее нерешительность, проникая глубже, захватывая и лучше всяких слов заверяя в абсолютной абсурдности ее предположения. Ответив так же пылко, Рене тихо простонала, когда его руки, незаметно скользнув ей за спину, с силой опустились на ее ягодицы и сжали их через плотную ткань брюк. — Твое промедление ужасно меня разочаровывает, змейка, — прошептал Том, слегка отстранившись. — Прошу прощения, mon charmeur, — задыхаясь, ответила она. — И еще не раз попросишь, — усмехнулся Реддл, снова сжав ее ягодицы, прежде чем отойти. Верене стащила свитер, расстегнула рубашку и брюки, чувствуя на себе пристальное внимание, полное такой горячей тяжести и жажды, что для неловких смущений и неуверенности не осталось места. Полностью обнажившись, оставив всю одежу кучей у раковины, она рискнула вновь посмотреть на Тома, и… нет, в его взгляде по-прежнему не было ничего из того, что она опасалась увидеть. Ни отвращения, ни презрения, ни жалости. — Я заслуживаю наказания, потому что ударила себя, проявив неуважение ко всем стараниям, которые ты приложил сегодня ради моего здоровья и безопасности, mon charmeur, — сформулировала Верене причину гнева, который увидела в его глазах, когда он застал ее за ее способом держаться вопреки всему. — Верно, моя змейка, — чуть помолчав, согласился Том. — Я спас тебе жизнь не для того, чтобы ты лупила личико, на которое мне приятно смотреть. От этого произнесенного вскользь признания у Рене участилось сердцебиение. Да, в покоях Салазара Слизерина, впервые увидев ее настоящее лицо, он сказал, что она прекрасна, но… От того, что он подавал это как факт, а не что-то, сказанное под влиянием момента или в качестве комплимента… Это было похоже на ласку морской пены или нежное касание солнечных лучей где-то внутри, там, где давно чувствовалось лишь пепелище под коркой льда. — Но это не все, — его взгляд собственнически прошелся по ней снизу вверх, ненадолго задерживаясь на особо интимных зонах. — Покидая гостиную, ты сказала, что тебе нужно освежиться, а в итоге… Маленькая ложь все равно ложь, моя змейка. Подойди ко мне. Преодолев два шага по теплому от согревающих чар кафелю босиком, Рене остановилась перед ним, не рискуя проявлять инициативу. Положив руки ей на бедра, Том медленно, позволяя прочувствовать девушке каждый дюйм соприкосновения, очертил ее изгибы, плавно скользнул пальцами по отчетливо проступающим ключицам, спустился ладонями вниз и обхватил грудь, к его удовольствию оказавшуюся значительно больше, чем у Коллинз. Рене шумно выдохнула, мурашки захватили все тело от макушки до пят, на голове зашевелились волосы, когда, сжав ее груди, Том пропустил бледно-розовые соски через пальцы и стиснул их между первыми фалангами, наблюдая, как они твердеют. — Расстегни мой ремень и вытащи из петель, — велел он, прежде чем отпустить ее грудь. К тому моменту, как Рене, не отрываясь от властной темноты его взгляда, вслепую справилась с пряжкой и вытянула черный кожаный ремень, Реддл, расчертив касаниями ребра и живот, уже оглаживал ее ягодицы. Приняв поданный ему ремень, Том отступил, сдержав улыбку от короткой вспышки досады и недовольства с ее стороны, последовавшей за этим. — Открой рот, — сложив ремень вдвое, он положил его между манящих губ, вдавив краем в уголки рта. — Сожми его и держи так, пока я не захочу забрать его обратно, змейка. Рене покорно сжала жесткий ремень между губ, чувствуя, как каждое слово и действие Реддла пробуждают дремавший внизу живота вулкан, уже начавший сотрясать ее изнутри слабыми толчками жара. Нарочито медленно Том стащил джемпер через голову и отправил его вместе с галстуком к одежде Рене. Разувшись и стянув носки, юноша так же неторопливо расстегнул рубашку, манжеты на рукавах, положил запонки в шкафчик между раковиной и зеркалом, после чего, оставшись в одних брюках, вернулся к Верене. — Зайди в душевую, — кивнул Том на стандартную коробку со сливом, деревяной скамейкой и душем, обособленную двумя стенками. — Повернись ко мне спиной и встань на колени перед скамейкой. Положи руки на скамейку и прогибайся в пояснице, пока не встретишься с моей ладонью. Металлическая пряжка звякнула по дереву, когда Верене, сглатывая то и дело скапливающуюся из-за необходимости держать ремень слюну, опустила голову, стараясь занять точно указанную ее заклинателем позу. Уложив руки на скамью, словно примерная ученица, отдаленно иронично усмехаясь несоответствию сравнения контексту, Верене отодвинулась от нее, перебирая коленями и прогибаясь до тех пор, пока к ягодицам не прижалась горячая ладонь. — Достаточно, змейка, — перетянувшись через нее, Том взялся за свисающие концы ремня. — Разомкни губы, — не дав ремню коснуться пола, он снова поднес его ко рту глубоко вздохнувшей Рене. — Поцелуй его, сегодня он твой единственный помощник, он один попробует помочь тебе удержать равновесие. Не понимая, что Реддл имеет в виду, Рене коснулась черной кожи губами, и Том погладил ее по ягодицам. Убрав ремень от ее лица, Том отклонился назад и обвил ремнем ноги девушки чуть выше колен, веля развести их шире, пока, удовлетворившись результатом, не зафиксировал их на таком расстоянии, застегнув ремень. — Поза твоего наказания не подлежит изменению, пока я не скажу обратного, — Том сел позади нее на колени, рассматривая открывшуюся ему во всех прелестях картину. Вид был настолько пикантным и возбуждающим, что Реддл отмел прочь всякую борьбу с инстинктами, заранее расстегнув брюки и приспустив белье. — Сколько ударов ты заслуживаешь, змейка? — он погладил упругую нежную кожу. — Столько, сколько ты посчитаешь нужным, mon charmeur, — ответила девушка, и Том довольно прищурился, не сдерживая улыбки. Он скучал по этому. По ее словам, интонациям и чувствам. По их личному темному порочному и безумно честному миру, в котором не существует ничего и никого, кроме их желаний и действий. По времени, когда между ними нет ничего, кроме правды, понимания и принятия другого таким, какой он есть. По ощущению этой особенной остроты, отсутствию страха, осуждения и отвращения. По этой очевидности, насколько она создана для него, а он необходим ей. — Правильный ответ, змейка, — усмехнулся Реддл, ущипнув ее разом за обе половинки, и Рене дернулась, шумно выдохнув и подобравшись. — Говоря о твоем наказании… — вместо удара, который она могла ожидать, Том принялся за массаж, поглаживая и растирая ее от копчика до кожаной ленты ремня. — Оно должно быть изощренным, достойным твоей изворотливости и дерзости. Сдается мне, — играясь с ее ягодицами, растирая их сверху вниз, с каждым разом опускаясь пальцами все ниже, Том в очередной раз скользнул вниз, дотягиваясь до внутренней стороны ее бедер, слыша, как его змейка сдавленно охнула, когда ремень не позволил ей развести ноги шире, сдерживая её реакцию на близость Реддла к самой жаркой зоне. — Здесь нужен комплексный подход. Накрыв ладонью огненную плоть, наслаждаясь ее пульсирующей гладкостью и влажностью, Том, слегка потерев ее пальцами, убрал руку, возвращая внимание к ягодицам, а затем повторил этот маршрут еще трижды, с каждым разом позволяя пальцам все больше активных действий, массируя, исследуя, дразня и получая в ответ стоны, хриплые вздохи и ее безуспешные бессознательные попытки продлить мучительную ласку. Первый шлепок последовал в тот миг, когда Рене, забывшись, подмахнула бедрами, желая как можно скорее дойти до пика, обещаемого его пальцами. Вскрикнув, она подалась на скамейку, застигнутая врасплох и ошарашенная совершенно новым ощущением, в котором короткая вспышка боли утонула в волне возбуждения, распаленного ее заклинателем за секунду до шлепка. Остаточные ощущение расползающегося по коже пожара походили на приправу, выгодно оттеняющую основное блюдо, и на миг Трельяр опешила от этого ощущения тонкой грани между болью и удовольствием, позволяющего чувствовать и то, и другое, одновременно. — Что нужно сказать, змейка? — вкрадчиво напомнил Том, прежде чем прижаться губами к алому пятну на ее ягодице и слегка прихватить его зубами. — Б-благодарю, mon charmeur, — чуть запнулась Рене. — Я… прошу прощения за свою дерзость. Его пальцы снова заскользили по ее граням, медленно увеличивая темп и частоту касаний, снова подводя к черте, за которой последовало два быстрых коротких шлепка снизу вверх, — Прошу прощения, mon charmeur, — задыхаясь, прошептала пересохшими губами Верене. — Я не… не должна была лгать, этого больше не… — она дернулась от следующего шлепка справа налево, -… повторится. Почувствовав еще один укус, Рене застыла и перестала дышать, когда он сжал ладонями ее бедра и скользнул языком там же, где прежде были только его пальцы. Тягучее прикосновение исчезло, и от его последующего шепота все внутри жарко завибрировало. — Ты очень плохо себя вела, змейка, чтобы заслужить дегустацию, — горячие пальцы скользнули вдоль ее позвоночника. — Пожалуйста, mon charmeur, — выдохнула Рене. — Ты понимаешь, что просишь ужесточить наказание? — усмехнулся Том. — Я умоляю об этом, mon charmeur, — искренне ответила Верене, и его руки снова обхватили ее бедра. От силы, с какой Рене сжала скамейку, едва его язык возобновил «дегустацию», побелели пальцы. Живот прострелило горячими шипящими искрами, воздуха и раньше было мало, а теперь девушке как будто и вовсе стало нечем дышать. Волосы на макушке взмокли, острые коленки скользили по кафелю, но ремень, стягивающий ноги выше сгиба, сдерживал, не позволяя ногам разъехаться, с каждым мгновением становясь все ощутимее, вдавливаясь в разгоряченную вспотевшую кожу. Мысли, воспоминания, все, что было до того, как Том ворвался в ванну, потускнело и развеялось, ненавистный шкаф скрыла горячая темнота, мир сузился до собственного тела и его ощущений. Волнующих, нежных, жарких, пробирающих насквозь, сотрясающих изнутри и снаружи, вырывающих стоны вперемешку с мольбами и скулежом, переполненными противоречиями, в которых жажда продолжения и паузы были одним и тем же. Том дразнил, играл с темпом и ритмом, прихватывал губами, посасывал, доводил до безумия, касаясь, и бросал в отчаянье, отстраняясь. Отодвинувшись, в очередной раз не позволив ей достичь подступающего блаженства, он велел считать вслух, после чего последовало десять звонких шлепков гораздо сильнее прежних, сильнее ее собственных затрещин. Потерявшись в пожаре и гудении ниже пояса, Рене не сдержала всхлипа, когда язык ее заклинателя вернулся к прежнему занятию, с головой окуная в волну удовольствия. Быстро вернув прежние позиции ее наслаждения, на этот раз Том позволил ей зайти дальше, до самого финала, крепко держа за бедра и не отстраняясь ни после хриплого крика, ни во время сладких конвульсий, охвативших ее тело. Вытерев губы о ее алые ягодицы, Том расстегнул ремень, видя его отпечаток на ее коже, и Рене опала на пол, погребенная еще одной волной экстаза от освобождения и от возможности выпрямить затекшие ноги, до конца не пережив предыдущую от оргазма. Глядя на сотрясающуюся на полу девушку, Том, все время ее «наказания» успешно сдерживающий и подавляющий собственное возбуждение и желание наплевать на прежние условия и договоренности, чтобы сделать то, чего пока между ними не было, поднялся на ноги и освободился от остатков одежды. — Посмотри на меня, — велел он, зайдя в кабину и остановившись рядом с ней. Рене распахнула глаза, замутненные страстью и негой, ее грудь все еще яростно вздымалась, ступни упирались в угол душевой, руки утонули в длинных светлых волнах волос, и от этого ее разомлевшего, вальяжного расслабленного вида, воплощающего собой все изображения Венеры эпохи Ренессанса, его и без того каменный стояк налился свинцовой тяжестью. Розовые губы с этой потрясающей выемкой у верхней, привлекшей его внимание сразу, как он впервые их увидел, сложились в очаровательное «о», зовущее наружу всю полноту его темного голода, когда ее взгляд остановился на очевидном свидетельстве его желания. — На колени, — уронил Том, и Рене, помогая себе руками, приняла эту позу, едва заметно поморщившись, соприкоснувшись разлинованными шлепками ягодицами с пятками. — Что ты только что почувствовала, змейка? Расскажи мне, — он погладил ее щеки, прежде чем зарыться обеими руками в густую светлую шевелюру. Восприняв его член у своего лица как намек, не требующий пояснений, Рене поцеловала головку, и руки в ее волосах сжались. — Я почувствовала себя… живой, mon charmeur, — призналась Верене, прежде чем скользнуть языком вдоль венки. — Настоящей, — она прошлась языком с другом стороны. — Свободной, — заглотив кончик, она пососала его. — Я прошу прощения за дерзость, неуважение и ложь, mon charmeur, и благодарю за наказание, которое заслужила. — Правильных слов недостаточно, моя змейка, — взяв член в руку, не убирая второй из ее волос, наматывая их на кисть, он властно потерся головкой о ее щеки. — Мне все еще не нравятся отметины, которые я помню на твоем личике…. Язычок, — она высунула язык, глядя ему в глаза, и он потерся о него, испытывая непередаваемую дрожь от макушки до пяток не столько от действия, сколько от вида. — Ты поблагодаришь меня как следует, змейка. Открой свой дерзкий ротик, — плавно продвинувшись в жаркую глубину, Том остановился. — Положи руки мне на бедра, вот так, а теперь расслабь горло и возьми его так глубоко, как я хочу, — задышав носом, сжав руки на его бедрах, она впустила его дальше и еще дальше, прижав язык, не отрывая взгляда, пока его мошонка не соприкоснулась с ее подбородком. — Умница, — выдохнул Том, резко выходя, и она судорожно вздохнула ртом, сглатывая слюну и сдержав кашель. — Что нужно сказать, змейка? — Пожалуйста, mon charmeur, трахни мой дерзкий рот, — она украдкой поцеловала его вершину, погладив бедра. Вспышка ее возбуждения, порочная развратность и покорность в ее взгляде, сводящие с ума… Том сам не понял, когда начал движение, задвигав бедрами, сжав ее голову, ускорясь во фрикциях, достигая глубины, подаваясь назад, но не выходя окончательно, глядя в яркие, сверкающие страстью и желанием угодить ему, глаза. Чувствуя приближение оргазма, Том покинул ее потрясающий рот и схватился за член: — Не вздумай закрыть глаза, — низко прорычал он, стимулируя себя рукой, пока со стонами, не позволив инстинктивно отстраниться рукой в ее волосах, бурно не излился на ее лицо. — Этот вид нравится мне гораздо больше, змейка, — приподняв обмякший член, он притянул ее голову ниже. — Поработай своим дерзким ротиком еще. Закрыв глаза, Том оперся на стену, перенося вес с онемевших ног, чувствуя мелкую дрожь и ее ни с чем не сравнимые ласки. Жадные, нежные, горячие… Как всегда, она действовала с максимальной самоотдачей, и с его стороны было рискованно поступить так…. — Достаточно, — выдохнул он, чувствуя все больше беспокойства по мере того, как отступала горячка разрядки. — Поднимись, моя змейка. Он помог ей встать, невербально открыв душ. Теплая вода хлынула сверху, и, подняв ее лицо за подбородок, Том сам избавил ее кожу от всех следов, нежно оттирая каждую черточку, параллельно прислушиваясь к эмоциям. Ни гнева, ни досады, ни обиды… — Я… — он осекся, когда Рене, словно догадавшись, что он хочет сказать, прижалась к нему, обнимая. — Я в порядке, mon charmeur, — она поцеловала его ключицу. — Гораздо в большем, чем за все время с окончания бала. — И все же… посмотри на меня, — мягко попросил Реддл, обхватывая ее лицо ладонями, едва она отстранилась от его груди. — Мы оба знаем негласные правила такого взаимодействия, и я их нарушил. Мне следовало… удостовериться, что ты не против, я… — Он нахмурился, подыскивая слова, чтобы сформулировать всё, о чем успел подумать за минуту. — Я хочу, чтобы ты понимала, что ты — моя изворотливая змейка, а не объект для унижений, и ни одно мое действие по отношению к тебе никогда не будет чем-то похожим на то, что происходило в твоей семье, — осторожно коснулся явно неприятной для нее темы отношения Валентина к Роксан Реддл. — Я забылся от того, насколько ты невероятна, когда мы… — Поцелуй меня, — перебила Верене, обвив его шею руками, и Том, захватив ее губы, вжал в себя почти до боли, когда она пососала его язык, отвечая так, как ему нравилось больше всего, как могла и нужна была только она. — То, чего желаешь, не может быть унижением, mon charmeur, — заговорила она, восстановив дыхание. — Я хотела, чтобы тебе было так же хорошо, как мне, и ты не сделал ничего против моей воли… Это было… порочно и развратно, определенно, о таком не говорят в приличном обществе, как и о любой вещи в рамках такого нашего взаимодействия, но это наше дело и приличия к нему не относятся. — Ты пытаешься сказать, что тебе понравилось? — приподнял бровь Том. — Я говорю, что это было возбуждающе, несмотря на… м-м… нечистоплотность, — разъяснила Рене. — Как часто ты делаешь это с собой? — перешел к следующей по приоритетности теме Реддл, удостоверившись, что ничего оскорбительного она в его действиях не увидела. — Редко, — уверенно ответила Трельяр. — Только когда чувствую, что теряю контроль и… словно перестаю понимать, что реально, а что нет. Обычно, это всегда связано со шкафом, чем я ближе к нему, тем труднее мне отойти прочь. А чем дольше я к нему не подхожу, тем ужаснее возвращение и сложнее найти выход. Пощечины… Я воспринимаю их как отрезвление, то, что напоминает мне, где я нахожусь на самом деле, и позволяет выбраться из этого цикла, — она сморщилась. — Я не сумасшедшая. — Именно это и сказала бы сумасшедшая, — ввернул Том, и Рене тихо рассмеялась, откинув голову. — Больше так не делай. Если потребуется напоминание — рядом я. — Не надо, — всякое веселье исчезло из ее глаз так же быстро, как появилось. — Ты сказал, что сделал множество исключений по отношению ко мне, и я это понимаю, знаю и ценю, но, поверь, я сделала для тебя исключений не меньше. Ты говорил, что я рушу все твои «никогда», но ты и представить не можешь, сколько и каких своих «никогда» я уже отдала тебе. И все это… должно прекратиться, когда мы выйдем из этой комнаты, все эти уступки, компромиссы, бесконечная череда лазеек, лишь усугубляющих последствия. Я закончу свою историю, и ты поймешь, что не сможешь остаться рядом. — Она положила указательный палец на его губы, мешая заговорить. — Я рассказываю тебе правду не потому, что хочу твоей помощи, хотя, забегая вперед, будет одна вещь, о которой я и правда хочу попросить, а выполнить ее или нет — на твое усмотрение. Я рассказываю правду, потому что, в моих глазах, ты заслуживаешь знать ее, а не сотни домыслов и предположений, которые придут тебе в голову, когда со мной поговорить уже будет нельзя. Потому что я благодарна тебе за твою дружбу, многократное спасение моей жизни, участие и еще миллион мелочей, возможно, незаметных для тебя самого, но ставших очень важными для меня. И еще… я рассказываю правду, потому что в мире должен остаться хотя бы один человек, знающий мою историю такой, какая она есть, от начала до конца, хотя бы раз в жизни я обязана рассказать о всем случившемся, переборов собственный страх возвращения в кошмар, который мне чудом удалось пережить. Впервые за два года, в череде порой нелепых обстоятельств и моих отчаянных решений, у меня появился человек, которому я могу довериться настолько, и это — ты, — убрав палец, Рене приподнялась на цыпочки. — Поэтому, пожалуйста, mon charmeur, поцелуй меня, и давай вернемся в реальность, к правде. Ему стоило больших усилий не сказать в ответ ни слова возражения, сомнения, возмущения или требования. Не сказать ничего. Просто притянуться и поцеловать. Яростно, жгуче и глубоко, до нытья челюсти и нехватки воздуха. Говоря этим всё.