Часть 3

Так прошло несколько дней, Т/И шла на поправку, она уже могла ходить без поддержки Чана. Одним вечером они сидели рядом, на старых деревянных ступенях, и лес вокруг постепенно терял чёткие очертания, превращаясь в пятна теней и золота. Тепло заката согревало плечи, но где-то внутри уже поднимался тонкий холод — не от воздуха, от тишины между словами. Он молчал. Смотрел вперёд, туда, где солнце догорало на краю мира, и в его взгляде было что-то тревожное — будто он прощался с этим светом, как будто знал, что ночь, которая придёт, уже не будет обычной. Его пальцы почти касались её, но не решались замкнуть расстояние — как зверь, чующий ловушку, даже в ласке. Т/И казалось, что лес затаил дыхание. Даже птицы стихли. И только ветер шептал сквозь верхушки деревьев, как будто сам лес что-то знал — больше неё. Она украдкой посмотрела на него — на эту рубашку, что плавно колыхалась от движения воздуха, на шрам, едва заметный у ключицы. Он казался чужим здесь, и в то же время — единственным, кому это место позволяло остаться. — Чан, — шепнула она, решив разрушить тишину между ними. — Почему ты живёшь здесь? Совсем один... Он не ответил сразу. Только опустил взгляд, будто искал ответ не в словах, а где-то в трещинах между досками, в зарубках на перилах, в шелесте ветра, который всё не унимался. Потом чуть усмехнулся — горько, почти незаметно. — Потому что тишина здесь... не задаёт вопросов, — тихо произнёс он. — В городе каждый день кто-то смотрит на тебя — и ждёт. Слов, поступков, объяснений. А лес — он просто принимает. Не требует. Не лезет в душу. Он замолчал на пару секунд, взгляд метнулся в сторону деревьев, где тени сгущались быстрее, чем обычно. — А один... — голос его стал тише. — Бывает безопаснее. Для всех. Он сказал это почти бесцветно, но в этих словах что-то дрогнуло, как подёрнутая дымкой правда, которую он не хотел касаться. И вдруг он словно стал дальше — хотя сидел совсем рядом. Она сжала пальцы в ткани платья, почувствовав, как что-то в его голосе оставило холодный след под кожей. — Безопаснее? — переспросила она, чуть хрипло. — Ты… ты кого-то защищаешь? Или… от кого-то скрываешься? Чан повернул голову, медленно, почти неохотно. Его глаза встретились с её — тёплые, но усталые, как у человека, который слишком долго несёт в себе чужую правду. Лицо его было спокойным, но в этой тишине читалось напряжение — как у зверя, что всё ещё сидит спокойно, но уже слышит зов крови в лесу. — Бывает так, — сказал он, глядя прямо в неё, — что ты живёшь с чем-то, чего не можешь объяснить. Ни себе, ни другим. Это не преступление... и не проклятие. Просто ты другой. И это «другое» — не всегда вписывается в то, что мир считает нормой. Он замолчал, и в его дыхании стало что-то более тяжёлое, почти звериное. — Мне проще быть здесь. Дальше от людей, ближе к… себе. Она хотела спросить: что значит — к себе?, но не осмелилась. Потому что впервые за всё время рядом с ним ей стало по-настоящему страшно. И в то же время — странно спокойно. Как будто он был не опасен для неё, а вопреки себе. — Пойдем домой, уже холодает. — сказал он, поднимаясь с места, протягивая ей руку. Т/И взяла его за руку и встала с места, паралельно поправляя платье. Она последовала за ним в дом, напряжение все ещё витало в воздухе, но девушка больше не стала затрагивать нежелательные для него темы. Вечер прошел тихо, они просто сидели у камина, Т/И читала какую-то книгу из коллекции Чана, а он был далеко потерян в своих мыслях. Луна была скрыта за пеленой облаков, но было ясно, что скоро она вытереться из плена и расеет тьму леса своими лучами. Чан, будто почувствовав это, поднялся с места и натянул занавески туже, полностью перекрывая вход лунных лучей в дом. Теперь осталось лишь тусклое освещение керосиновых ламп и камина. — Уже поздно, — выдал он резко, его голос стал немного жёстче и напряженнее, — иди спать. Т/И слегка дернулась от его голоса. Отложив книгу она встала с места и подошла к нему. — А ты? Идёшь спать? Чан судорожно вздохнул через нос сжав кулаки по бокам, будто пытаясь сдержать себя от чего то. — Нет. — сухо ответил он, голос был грубым. Девушка инстинктивно сделала шаг назад. Она не стала спорить и пожелав спокойной ночи ушла к себе. Как только за ней закрылась дверь, в комнате воцарилась гнетущая тишина. Чан всё ещё стоял посреди комнаты, неподвижный, как тень, отлитая в железе. Пальцы его дрожали — едва заметно, но он чувствовал, как под кожей что-то начинало ползти, закипать, ломать спокойствие изнутри. Он ненавидел этот момент. Переход. Полулуна или полнолуние — не имело значения. Природа всё равно требовала своего, вытягивала из него зверя, даже если тот не хотел выходить. Особенно когда рядом был кто-то... дорогой. Снова вдох. Глубокий, рваный. Чан провёл рукой по лицу, задевая лоб, виски, глаза. Кожа горела, зрачки понемногу расширялись. Он стиснул челюсть. Не сейчас. Не здесь. Не при ней. За дверью было тихо. Он знал — она не уснула. Наверняка лежит в темноте, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому вздоху. Он чувствовал её тревогу так ясно, будто она касалась его пальцами. Он шагнул к камину, бросил в огонь ещё одно полено. Языки пламени взвились выше, отбрасывая пляшущие тени по стенам. И в этих тенях он уже видел своё отражение — не человеческое, другое. Настоящее. Он прошептал сам себе: — Ты не должен пугать её. Ещё нет. И на всякий случай, прежде чем совсем потерять контроль, он медленно, осторожно, запер входную дверь. Изнутри.

***

Т/И лежала на узкой кровати, укрывшись пледом до самого подбородка, но тепло не помогало — не от того холода, что пробирал её изнутри. Она пыталась читать, закрыть глаза, думать о чём угодно — только не о его голосе. Грубом, резком, чужом. Совсем не таком, каким он был у костра — в шёпоте, в молчании, в том взгляде, где было столько тепла, что она забывала, где находится. Что-то было не так. Она чувствовала это кожей — как перемену погоды, неуловимо, но точно. Снаружи выл ветер, цеплялся за оконные рамы, шуршал листвой... и вдруг стих. Внезапно, как будто лес затаил дыхание. Мир стал слишком тихим. Щёлк. Скрип половиц. Едва слышный — но она уловила его, как улавливает зверь приближение хищника. Кто-то двигался внизу. Не шумно. Осторожно. С какой-то пугающей размеренностью. Словно знал, что за ним следят, но не спешил прятаться. Т/И села. Осторожно. Босыми ступнями коснулась холодного пола. Подошла к двери и, не открывая её, прижалась ухом к дереву. Сердце било в горле. Сначала — только потрескивание дров в камине. Безмятежное, почти обманчивое. Потом... дыхание. Тяжёлое. Рваное. Будто кто-то сдерживал крик, задыхался от усилия. И затем — скрежет. Будто когтями. Не ногтями — именно когтями. Кто-то задел ими по дереву или камню, резко, быстро, неосторожно. Словно что-то вырвалось изнутри — дикое, необузданное. Она отпрянула. Сердце грохнуло в груди. Её пальцы сжались на дверной ручке, дрожащие. Что, если ему плохо? Что, если он... страдает? Но прежде чем она успела принять решение, изнизу раздался глухой стон. Почти нечеловеческий. Сдавленный. Дикий. Он звучал так, будто кто-то боролся с самим собой — и проигрывал. А потом — глухой удар. Что-то тяжёлое рухнуло на пол. Она едва дышала. Словно воздух в комнате стал гуще, тяжелее. Паника сдавливала грудь. Она не знала — звать его? Прятаться? Бежать? Но вдруг наступила тишина. Полная. Давящая. Зловещая. Лес за окном замер, будто тоже слушал. Камин продолжал потрескивать, как ни в чём не бывало, но звук казался чужим — слишком обыденным для этой ночи. И тогда — глухой, низкий рык. Не голос. Не слово. Звук, что рождался не из горла, а где-то глубже, будто сам воздух в доме вздрогнул от него. Он был хриплым, звериным. Полным силы и боли. От него холод пронёсся по позвоночнику. Оно было в доме. И это уже был не просто Чан.