Часть 4

Дрожь пробежала по телу, оставляя за собой след из мурашек. Ужас охватил её разум. Т/И не смела дышать, не смела моргать — боясь, что её вдруг схватят, как тогда, в лесу. Сердце бешено билось в груди, будто намереваясь выпрыгнуть из грудной клетки. Вдруг она почувствовала, как что-то приближается к ней. Что-то большое — настолько, что казалось, пол прогибался под его весом. Паника нахлынула на неё, как ноябрьский ветер, унося способность здраво мыслить. Она знала: нужно бежать, прятаться, делать что угодно — но тело, казалось, больше не принадлежало ей, отказываясь двинуться с места. С каждой секундой она чувствовала, что оно ближе, слышала хруст половиц. В какой-то момент всё стихло. Казалось, мир замер. И вдруг — тяжёлое дыхание, прямо за дверью. Длинные когти скребли по деревянной поверхности. Оно учуяло её. Оно знает, что она там. Ей не сбежать. Дверь распахнулась с резким звуком — словно сама ночь вырвала её из петель. Свет от камина вырвался в коридор, и в проёме возник он. Чан. Но уже не тот. Он был человеком — почти. Его фигура изменилась, вытянулась, стала шире в плечах, движения — более тяжёлые, почти хищные. Рубашка, некогда аккуратная, теперь висела на нём рваным силуэтом, ткань была порвана по швам, скомкана, испачкана тёмными пятнами, будто в нём бушевала буря, которую одежда не смогла сдержать. Кожа блестела в тусклом свете — натянутая, как перед разрывом, с сероватым, почти нездоровым оттенком. По рукам тянулись вены, набухшие, как будто кровь внутри кипела. На пальцах — когти, острые, как стекло, но ещё человеческой формы, будто не до конца завершённой. Он стоял, тяжело дыша, грудь вздымалась резко, неровно. Но страшнее всего были глаза. Жёлтые, яркие, светящиеся в полумраке, они прожигали её насквозь. В них было что-то первобытное — голод, страх, боль. Его взгляд метался, будто он боролся сам с собой. Он видел её — и пытался удержаться. Волосы стали темнее, спутанные, падали на лоб. Лицо заострилось — скулы, подбородок, даже тень от носа — всё стало более резким, чужим. Казалось, он вышел не из леса, а из старой сказки, той, где чудовище боится быть чудовищем. — Ты не должна была видеть. Голос сорвался на рык. Чан сделал шаг вперёд. Его зрачки сузились, грудь тяжело вздымалась. Он пытался остановиться, но тело будто больше не слушалось. — Я просил. — Его голос был низким, гремящим, как грозовое небо. — Я... предупреждал тебя. Но она не могла пошевелиться. Его образ будто пригвоздил её к полу. Он был и Чаном, и чем-то иным — тёмным, диким, пугающим, но странно знакомым. Сердце стучало в ушах, мысли рассыпались. Он зарычал. Не выдержал. В одно мгновение он оказался рядом — резкое движение, почти телепорт. Спину обожгло деревом — он прижал её к стене, одной рукой упираясь рядом с её лицом, второй удерживая запястье. Его лицо было близко. Слишком близко. Из горла вырывался хрип, нос щекотал её запах, будто вдыхал её до самой сути. Он дрожал. Всё тело дрожало. Он навис над ней — как буря, как зверь, как то, чего не должно было быть в этом мире. Глаза жгли её изнутри — яркие, жёлтые, нереальные, будто светились собственным светом. Из его груди вырывался рваный рык, грудь ходила хрипло, неровно, как у загнанного хищника. Мышцы под кожей перекатывались, лицо искажалось — то возвращаясь к человеческим чертам, то снова острое, почти звериное. Казалось, его тело не вмещает натиск силы, что рвёт изнутри. Он был слишком близко. Настолько, что каждый вдох касался её кожи. Запах леса, дыма, пота и чего-то иного, первобытного, ударил ей в голову. Пальцы с острыми когтями упёрлись в стену по обе стороны от её головы. Он обнажил клыки. Больше не прятал. Она знала: секунду — и он сорвётся. Но страх исчез. Она не думала. Она чувствовала — его боль, ярость, одиночество. Всё, что он прятал. Всё, что урчало в его груди сейчас. Она видела в этих глазах не только хищника — но и человека, который борется до последнего. И тогда, не давая себе времени на сомнение, она поднялась на носочки, схватила его за ворот рваной рубашки и резко, почти яростно, прижалась к его губам. Поцелуй ударил в него, как вспышка света в чёрной комнате. Он застыл. Рычание прервалось. Дыхание оборвалось. А потом — он зарычал вновь. Глухо. С надрывом. И ответил. Губы встретились со звериной силой, с голодом, что копился годами. Поцелуй был тёплым, влажным, безумным. Не мягким — хищным. Его ладонь обхватила её затылок, вторая скользнула по спине, крепко прижав к себе. Он дрожал всем телом, будто на грани разрыва между зверем и мужчиной. Его губы двигались с отчаянной жаждой — будто она была единственным, что могло удержать его от падения. Он прикусил её нижнюю губу, едва ощутимо, но достаточно, чтобы по коже пробежала дрожь и с губ сорвался первый стон. Этот звук был как мед для его ушей и он отчаянно хотел получить больше. Её пальцы скользнули по его груди, по рваной ткани, под которой сердце билось, как у дикого зверя в клетке. Он целовал её так, будто пытался удержаться за реальность. Будто в ней — всё, что ещё держит его на этой стороне. Но он дрожал. Его пальцы, с когтями, едва не разрывали ткань её ночнушки, скользя по бокам, не зная, остановиться ли или вцепиться. Каждый его вздох был сдавлен, рывками — он боролся, задыхался внутри себя. Т/И чувствовала, как он теряет контроль. Чан оторвался от неё, резко, как будто воздух обжёг его. Его грудь судорожно вздымалась, губы были приоткрыты, влажные. По шее скатывались капли пота. Он смотрел на неё, как на искушение, как на погибель. Его глаза всё ещё горели — дико, яростно, жутко прекрасно. — Я… не могу… — выдохнул он, и в этом голосе было столько боли, что казалось, он разрывается изнутри. — Мы хотим этого. — прошептала девушка, голос ее хриплый. Сейчас она выглядела не очень подобающе для юной дамы: взъерошенные волосы, пылающие щеки, губы, влажные и припухшие от поцелуя, растрёпанная одежда. Только это зрелище почти погубило его. И он сорвался. Он схватил её — крепко, с рычанием, будто зверь в нём взял верх. Спина ударилась о стену, но в этом не было боли — только жар, только буря. Его рот снова нашёл её губы — грубее, требовательнее. Руки скользнули по талии, спине, сжали бедро, приподнимая её, прижимая ближе, теснее, как будто он хотел вжаться в неё всем телом, всей своей неистовой натурой. Он поцеловал её в шею — резко, вгрызаясь в кожу, словно мечтая оставить след, доказать себе, что она реальна. Его дыхание было горячим, влажным, тяжёлым. Он прижимал её к себе, и она чувствовала: он горит. Каждая мышца — напряжена, каждое движение — будто срывается с цепи. Он был над ней — горячий, дрожащий, звериный. Всё внутри будто взорвалось. Ни страха, ни сомнений, только тело, пульс, и его дыхание, тяжёлое, дикое, касающееся её кожи так, что она едва не застонала вслух. Она не чувствовала пола под ногами, не чувствовала воздуха в лёгких. Только его — запах крови, дыма и леса, прилипший к его коже, как проклятие. Он был жестокий, ломкий, на грани. И ей это было нужно. Когда она поцеловала его, это было не решением. Это был зов. Инстинкт. Ответ телу, которое само рвалось к нему, к этим губам, к этим клыкам, к его безумному ритму. Он держал её так, будто боялся, что она исчезнет. Или — что он исчезнет, если отпустит. Его сила не пугала её — наоборот, возбуждала. Это было неправильно. Это было опасно. Это было... слишком хорошо. Когда его ладонь скользнула по её спине, сжала её бедро, она ахнула — не от боли, от жара, от чувства, что её тело вот-вот расплавится под его прикосновениями, как жар его тела просачивается в ее оставляя ее нуждающуюся в большем. Она прижалась к нему сильнее, впилась ногтями в его плечи, будто хотела сказать: "не отпускай", "не останавливайся". Её губы горели. Шея — пульсировала. Каждое прикосновение отзывалось волной жара внизу живота. Она чувствовала — его дрожь, его ярость, его желание. Это не был просто поцелуй. Это был крик. Это был голод. Это была правда, которую он больше не мог прятать. И она не хотела, чтобы он прятал. Он вжимал её в себя, руки обвивали, как кандалы, когти впивались сквозь тонкую ткань, и всё в ней дрожало. Его губы срывали с неё остатки здравого смысла. Он дышал, как раненый зверь. Целовал, как будто умирал от жажды, и она была водой. Каждое движение — рывком. Он срывал с неё стон, и это сводило его с ума. Она чувствовала это. Он дрожал. Он боролся. И проигрывал. И ей это было нужно. Она хотела быть тем, на чём он сломается. Когда его зубы коснулись её шеи, у неё перехватило дыхание. Она выгнулась, подалась к нему. Хотела, чтобы он оставил след. Чтобы не мог забыть. Чтобы потом, когда протрезвеет — знал, что она тоже сорвалась. Её пальцы тонули в его волосах, царапали плечи, хватались за него, как будто он — последний остров в буре. Он рычал, и она отвечала дыханием, сдавленным, влажным, сбивчивым. И только одна мысль в голове: Пусть не останавливается. Пусть зверь победит.

***

Т/И проснулась поздним утром, чувствуя себя будто перееханной поездом. Всё тело ныло, но в этой ломоте было что-то сладкое, острое — как эхо прошедшей ночи. Следы, оставленные Чаном, ещё горели на коже, будто пульсировали — мягко, но властно. Она приподнялась на локтях, сдерживая стон, и тут же натянула простыню на обнажённое тело. Повернув голову, увидела его. Он спал — на боку, лицом к ней, рука всё ещё лежала на её талии — крепко, собственнически. Его дыхание было ровным, тёплым. На её губах появилась слабая, растерянная улыбка. Но едва осознав, что произошло, реальность хлынула, как холодная вода. Воспоминания вспыхнули в голове: его глаза, налитые золотом, острые клыки, когти. Холод прошёлся по коже. Сердце сжалось на миг. Чан будто почувствовал это — повёл бровями, медленно открыл глаза. Несколько секунд смотрел в потолок, словно пытаясь понять, где он. Потом сел, закинул руку в волосы, и простыня соскользнула с его торса. Тело — сильное, с тонкими шрамами на рёбрах — поймало утренний свет. — Где... Почему я… — начал он, но замолк, когда взгляд упал на полуобнажённую девушку рядом. В памяти тут же всплыли обрывки ночи: страсть, инстинкт, то, что он не должен был позволить. Его лицо побледнело. Руки задрожали. И всё же предательский румянец тронул щёки. — Чёрт… — выдохнул он, чуть осипшим голосом. — Мы… я… Он отвёл взгляд, провёл рукой по лицу. Вся расслабленность исчезла — осталась только паника, вина. Желание исчезнуть, провалиться сквозь землю, сдавило грудь. Но страх был не оттого, что он открылся. Он боялся другого. Что мог причинить ей боль. — Ты видела… — он сжал зубы. — Я не должен был… если я сорвался… если был не я… я мог… Он не договорил. Т/И подняла глаза. Он не выглядел опасным. Он выглядел испуганным. Сломанным. — Ты не причинил мне боли, — тихо сказала она. — Ни тогда. Ни сейчас. Он покачал головой. — Но я мог. Ты не понимаешь… я держался на грани. Всё время. Тишина повисла между ними — тонкая, натянутая. Она потянулась к нему, несмело коснувшись его руки. — Ты боишься себя? Или боишься, что я уйду, если увижу, кто ты? Он не ответил сразу. Сжал челюсти. Желваки ходили, будто он сражался с чем-то внутри. Глаза — уже человеческие, но всё ещё затуманенные — опустились на её пальцы, легко лежащие на его коже. Будто прикосновение само по себе было непозволительной роскошью. — Я боюсь, — выдохнул он наконец, — что ты увидишь меня по-настоящему. Без оболочки. Без маски. И не захочешь остаться. Его голос был глухим, сломленным, почти шепотом. Он сжал руку в кулак — ту, что лежала на простыне, рядом с её бедром. Когти выступили снова — инстинктивно, на фоне эмоций, которые он не мог сдержать. — Я не человек. Не совсем. Я… — он закрыл глаза, будто сам звук слов причинял боль. — Я не могу остановить то, что внутри. Оно… живёт со мной. Иной раз — вместо меня. Она молчала, только медленно села, простыня всё ещё стягивала её к себе, и заглянула ему в глаза. Его лицо было незащищённым, почти юным в этой растерянности, в этом страхе — и в нём было что-то мучительно прекрасное. Уязвимость, которую он никогда никому не показывал. Та, что пряталась под кожей вместе с когтями и клыками. И, вопреки страху, вместо отвращения или ужаса, в её взгляде была только тревога. За него. — А ты хоть раз… — её голос сорвался, но она продолжила. — Хотел, чтобы тебя увидели? Таким? Он резко выдохнул — как будто она достала что-то, что он прятал под семью слоями плоти и страха. Его плечи опустились. — Хотел, — признался он. — Больше всего на свете. Он снова посмотрел на неё — и в этих глазах, всё ещё горящих слабым светом, не было хищника. Только человек. Одинокий. Сломанный. Живущий на грани. — Но я не верил, что кто-то сможет… остаться. Её ладонь легла поверх его руки. Тёплая, дрожащая — но твёрдая. — Я останусь, — тихо сказала она. — Пока ты сам не выгонишь меня. Он всмотрелся в неё — долго, словно не верил. А потом, едва заметно, кивнул. — Тогда я не отпущу. Ни зверь. Ни человек. Тишина между ними теперь была другой. Не пустотой — обещанием.