Глава I. Часть 3

«У человека внутри дыра

размером с Бога,

и каждый заполняет её, как может»

Жан-Поль Сартр

***

Сентябрь, 1942 год.       Первый осенний месяц выдался по-летнему знойным. Конечно, солнце уже не так безжалостно выжигало земные просторы, дожди стали чаще, но в воздухе всё ещё висела горячая испарина. Земля не хотела прощаться с теплыми днями, а люди уже начинали готовиться к приходу холодов. Народные поверья гласили: если лето было сухое и жаркое — жди морозной и снежной зимы. Так говорила и Катина бабушка. Она всегда знала какой сегодня праздник, когда лучше собирать полевые разнотравья, быть дождю или он задержится. Маленькая Катя, как губка впитывала в себя мимолётные, какие-то древние знания. Бабушка привила внучке любовь и уважение к природе, наделяя последнюю человеческими свойствами.        Катя пришла в себя лёжа на белой госпитальной койке. Её тело было аккуратно накрыто легкой хлопковой простынкой. Форточка была приоткрыта, мягкий тёплый ветер проникал в душное пространство палаты, принося долгожданную прохладу. Девушка повернула голову — рядом, на таких же койках мирно сопели перебинтованные солдаты.       Было совсем тихо, только тиканье часов на прикроватной тумбочке нарушало покой раненых. Катя приподнялась на локтях, но голова тут же закружилась. Она поспешила лечь обратно на подушку, зарываясь носом в свежую наволочку. «Как хорошо пахнет, – подумала девушка. — Как Нинин новый парфам».        Солнечные лучи ласково гладили её спутанные волосы. Где-то недалеко послышалось щебетание стаи птиц. За окном переговаривались люди, шумели автомобили, привозя тяжелораненых. Катя снова погрузилась в сон.        Госпиталь, в котором она оказалась, находился за Волгой. В тот злополучный день, когда снайперша вернулась в расположение взвода и силы окончательно её покинули, санитарка Нина спохватилась и организовала несколько ребят, чтобы отнести девушку на эвакоприёмник в район речного вокзала.       В городе с новой силой разгорались бои. За сутки там накопилось около шестисот раненых бойцов. Ночью их переправили на левый берег Волги. Даже в тёмное время суток суда подвергались массированым атакам с воздуха, их накрывала вражеская артиллерия. В ту самую ночь, когда Катю и еще несколько сотен человек переправляли через реку, был страшный налёт немецких пикировщиков. Их корабль отчалил последним.        В самом городе бои продолжались. Немцы, стянув в один стальной кулак оставшиеся резервы, пробились к заводским районам Сталинграда. Они стремились завладеть Тракторным заводом, «Баррикадами», заводом «Красный Октябрь», желая превратить их в хорошо укреплённые опорные пункты. Но наскоком добиться значимых результатов им не удалось — русские стояли насмерть.       Для Кати эти кровавые события были где-то очень далеко. Она несколько дней провела в пограничном состоянии, одной ногой находясь в небытие. Придя в себя, девушка поразилась непривычной тишине, ведь она так давно находилась в самой гуще событий, научившись вслушиваться в шорохи и звуки, каждый из которых таил невидимую угрозу.        Рядом с ней, по левую руку, лежал солдат с перемотанным лицом и грудью. Он шумно всасывал воздух ртом и почти не шевелился. С другой стороны находились ещё раненые, но никого из них девушка не узнала. Один немолодой боец всё время курил и выглядывал в окно, цокая языком.       — Что творят, что творят… Ну ничего, ничего, – повторял красноармеец.       Катя посмотрела сначала в его сторону, потом в окно — на улице к зданию госпиталя беспрерывным потоком прибывали грузовики с окровавленными телами живых и мертвых людей. Трупы тут же складывали в ряд, накрывая брезентом.       — Очнулась, сестричка, – шёпотом пролепетал цокающий. — Курить будешь?        — Не откажусь, – ответила девушка, стараясь не нарушить покой соседей.       Солдат, всё так же поглядывая в окно, скрутил папиросу и протянул Кате. Она склонилась над перемотанным красноармейцем, протягивая руку. Тот сдавленно вдохнул.       — Спасибо. Вас как зовут? – поинтересовалась девушка, подкуривая и шире открывая форточку. С улицы послышалось «неси скорее! Сюда, сюда!»       — Савелий Степанович, старшина стрелкового взвода 40-й гвардейской. Правда, от него только название и осталось… — мужчина замолчал, выпуская клубы дыма. На его загорелом лице читалась горькая печаль. Он свесил забинтованные ноги с постели, помогая себе рукой. — Нас осталось десять живых из всего взвода. Немцы били жутко, как-будто плетью их бес гнал. Столько наших положили.. — он снова зацокал языком.       Катя не стала больше расспрашивать Савелия, понимая, что боль потери ещё слишком свежа. Они молча курили и смотрели в окно, каждый думая о своём. Дверь в палату со скрипом отворилась и женщина в грязноватом от крови фартуке вошла внутрь.        — Катерина Олеговна, это что за дела такие, а!? – хотела крикнуть девушка, но сказала вполголоса. — Только опомнилась, а уже за курево? Что ж ты будешь делать!        Санитарка взяла под руку небольшую ёмкость с водой, чистые бинты и направилась к раненой, постукивая маленькими каблучками.  Катя засияла от счастья — её подруга снова была рядом.        — Ниночка, и ты здесь! Как я рада тебя видеть, ты знаешь?        — Уж догадываюсь, а как же, – она скромно засмеялась.        Санитарка принялась менять Катину повязку. Вымочив в воде тряпочку, она осторожными движениями промыла ранение. — Во-от, так намного лучше. До свадьбы заживёт!        Сменив повязку, Нина взяла подругу за руки, откатывая рукава повыше, начала втирать пахучую мазь в заживающие порезы. Кожу неприятно защипало.        — Я так мало помню. Как мы тут оказались? Где сейчас идут бои? – расспрашивала снайперша.        — Ой, милая, не мудрено. Ты тогда, в землянке, как упала — не вставала больше. Мишка так перепугался, язык аж проглотил! Я ему говорю: Куцой, не стой как вкопанный, по щекам похлопай её — а он оцепенел, представляешь?        Нина задрала Катину рубашку, обрабатывая раны на спине.        — Примчался Казимир с комвзвода, они шум подняли, тебя на носилки и в эвакопункт отправили. А к вечеру такое светопредставление началось, Катька, ой.. – санитарка ухватилась за лицо. — Немчура рассвирепела, как давай по нам лупить!       Савелий опять зацокал на своей койке, кивая головой. Санитарка продолжала:        — Мы раненых собрали — и на Волгу, там я тебя и нашла. Повезло, что переправились, а вот пароход «Композитор Бородин» фрицы подбили, горел с людьми заживо! – Нина задумалась, будто хотела сказать что-то ещё.       Катя слушала подругу, то хмуря брови, то раздвигая в удивлении. Бедные, бедные люди! Разве они этого заслужили?        — И мне пора бинты сменить, сестричка, – ворвался в их разговор старшина. — И от мази я не откажусь, подруга после неё вон как засияла! – он по-доброму улыбнулся, накручивая ус на палец.       Девушки заливисто расхохотались, прячась за ладонями. Нина взяла таз с водой и присела на кровать к Савелию.        — О-о-ой, а вблизи краса-то какая! Загляденье! Ты меня своим только видом лечишь, – рассыпался в восхищении красноармеец.        Нина смущенно отвела взгляд, суетливо поправив косынку. Палата наполнилась запахом её духов. Солдат с перемотанным лицом заулыбался.

***

      Немецкие войска предпринимали новые попытки овладеть городом. Двенадцатого сентября Гитлер на совещании в Виннице отдал прямой приказ командующему 6-й армией генералу Паулюсу взять Сталинград штурмом в течении нескольких дней.       Гауптштурмфюрер Ханс Гронефельд вёл свою роту в бой. Они завязли в тяжелой стычке с русской дивизией НКВД на Тракторном заводе, переходя в рукопашную. Ханса окружали крики, лязг оружия и грохот от бесконечных разрывов где-то над головой. В его теле пылала ненависть: он мстил за своих боевых товарищей.        — Герр Гронефельд! Русские отступают в дальние цеха! – неразборчиво кричал адъютант, перезаряжая свой автомат.        — Чертовски хорошая новость! Крысы бегут с корабля, – немец кого-то искал в толпе солдат. Взгляд его остановился на невысоком парне, лицо которого было перепачкано сажей и кровью. — Хорст, зови танк! Чтоб им жизнь мёдом не казалась.        Солдат вытянулся по струнке, слушая приказ командира и пулей помчался к связисту.        — Отлично. Их силы на исходе, – утвердительно подумал Ханс.        Мужчина жадно выпил воды из фляги, вытер влажные губы и поправил фуражку. Весь его строгий (даже в условиях тяжелого боя) вид внушал солдатам доверие. Он умел поднять бойцов в атаку, давал дельные советы, опираясь на боевой опыт. Гауптштурмфюрер считал своим непосредственным долгом находиться на передовой вместе со своими людьми.        Эпицентр сражения переместился в дальние цеха огромного завода. Им стоило больших усилий немного продвинуться дальше. «Париж пал за пять дней. Вся Франция — за месяц с небольшим. Тут мы за месяц не можем занять грёбаный завод», — констатировал немец. Нутром он чуял, хоть и пока слабо, что сражение за Сталинград им не осилить. Армия выдыхалась, подкрепление было плохое — ему передали, что на помощь прислали румынскую дивизию. «Теперь еще и этих «валахов» придётся защищать», — смеялись между собой сослуживцы. Не за горой была зима. Она потихоньку напоминала о себе прохладными осенними ночами. Резервы немецкой армии таяли, ровно как и надежды на скорую победу.        Ханс присел на землю подле разбитого станка, чтобы передохнуть. Он достал полупустую пачку сигарет «Оберст» и закурил. Невольно вспомнил, что именно такими его угостила русская в ту ночь, когда он уже готов был умереть. Сознание дорисовало образ девушки, наделяя его новыми деталями. Он вспомнил её красивые глаза, такие мутно-голубые, как мартовское небо. Вспомнил, как его холодная ладонь прикоснулась к её — горячей.       Немец смахнул наваждение рукой, выкинул недокуренную сигарету и выпрямился во весь рост. Серый офицерский мундир торжественно выглядывал из-под грязного камуфляжного анорака.        Он повесил на плечо автомат и сделал шаг перед собой. В воздухе раздался выстрел. Звук отскочил от металлических перекладин, прокатываясь эхом по длинному помещению.        — Гауптштурмфюрер, русский снайпер! Пригнитесь! – закричал подоспевший Хорст.        Парень успел подбежать к командиру и потянуть его за рукав, прижимая к станку. Пуля пронеслась совсем близко.        — Герр Гронефельд, Вы целы?        — Снимите его! Живее, живее! – командовал немец. — Где танк, чёрт возьми?        — С минуты на минуту, герр Гронефельд, связист передал приказ! – произнес Хорст, всё ниже пригибаясь к полу.       Ханс шарил взглядом по разгромленному пространству завода, выискивая снайпера. Где-то глубоко в груди закралось сомнение: может, это она? «Если это ты, Катерина, то живой тебе отсюда не выйти», — думал немец. Или хотел так думать? 

***

Август, 1942 год.       Когда он очнулся в госпитале, то не смог сходу осознать: ещё жив или уже мёртв? Перебитая левая рука была забинтована, на груди аккуратно зашиты осколочные ранения. Голова раскалывалась, а в горле сильно пересохло.       — Эй, Ханс! – крикнул кто-то над ухом. — Ты удачливый сукин сын, Гронефельд, – этот голос принадлежал его старому другу — Вильгельму Мюллеру.       — Я не могу видеть твою счастливую рожу, Мюллер, – засмеялся Ханс. — Меня сейчас стошнит!        Друзья крепко обнялись, Вильгельм полулежа разместился у изножья постели. Он расстегнул несколько пуговиц на кителе и скинул форменный ремень, весь его вид был очень расслабленным.        — Спешу одним из первых услышать невероятную историю твоего спасения, дружище, – Мюллер выжидающе расплылся в улыбке. Его тонкие черты лица заострились еще сильнее, сделав похожим на горделивую птицу. — Рядовые сказали, что ты упал в обморок прямо на месте.        — Да, я потерял много крови… – Ханс думал, что добавить. — Знаешь, я провел пол вечера и всю ночь под кирпичным завалом, борясь за жизнь. Как видишь, я победил.        Гронефельд наспех придумал мало-мальски правдоподобную историю. Конечно, о том, кто его спас на самом деле, он рассказывать не стал.        Ханс быстро шёл на поправку, рука почти полностью пришла в норму.       Гауптштурмфюрер сразу вернулся в строй для выполнения новых довольно амбициозных задач. А ещё он не хотел задерживаться в госпитале, потому что часто думал о ней. Он решил, что отомстит русской, но настоящие чувства оказались куда сложнее, чем он себе мог представить. Они сматывались в один большой клубок, который предстояло терпеливо распутывать. Хансу однажды приснилось, что он снова увидел её. Проснувшись, мужчина понял — этой встречи не избежать.

***

Январь, 1943 год.       Осень спешно покинула земные просторы, уступая место своей подруге — зиме. Холод стоял, как выражался стрелок Мишка Куцой, «собачий». Снежное одеяло укутало выжженные поля, накрыло остовы разбитых домов когда-то прекрасного города.                   Снайперша, завернувшись в полушубок, наблюдала за мерно падающими снежинками. «Их миллионы — и ни одной одинаковой! Снежинки так похожи на людей, – подумала девушка. — И всё тают, тают». На раскрытую ладонь приземлилось две. Катя приблизилась, чтобы рассмотреть морозные узоры. «А вот эти снежинки очень похожи, совсем-совсем! Разве такое может быть?» — она удивлённо вскинула бровь. Кристаллики быстро растаяли на горячей руке.       Снайперша провела в госпитале чуть больше месяца. Ранение оказалась намного серьёзнее, чем изначально думала девушка.       Теперь оно напоминало о себе внезапно, раздаваясь в голове белым  нарастающим шумом. Это нужно было перетерпеть. Оно стало дьявольским напоминанием о тех событиях, которые Катя старательно пыталась выкинуть из воспоминаний.        Девушка снова ходила в засады и даже пару раз в разведку, брать «языка».       Тёмными холодными ночами всё чаще извилистая тропинка мыслей приводила её к нему. Она выходила из развалин большого красивого здания (наверное, раньше тут была дорогая гостиница) и по долгу курила самокрутки в одиночестве, позволяя воспоминаниям охватывать себя полностью. Катя склонялась к тому, что Ханс Гронефельд вряд ли мог беспрепятственно преодолеть городские руины, отделявшие его от своих. Она считала немца полумёртвым — как некое мистическое существо из старых былин.        Катя со светлой печалью вспоминала своего Лёшу. Как много она не успела сказать, боялась, не могла подобрать слов. Глаза навсегда запомнили застывший образ.       Она часто бывала в госпитале, заходила к Нине в свободную минутку. Подруга рассказывала, как разросся приёмный покой — приходилось ложить раненых в домах у местных, носить воду с реки, варить кашу, колоть дрова для печей. Благо, люди с радостью брались за любую работу, чтобы внести посильный вклад в победу над фашистами. Ещё Нина часто зажмуривалась, когда речь заходила об усатом старшине Савелие, переводила тему. За очередными девичьими посиделками Кате всё же удалось расколоть подругу.        — Не томи, ну! – вопрошала девушка. — Что солдатик твой, поправился?        — Никакой он не мой! – парировала Нина, заливаясь розовой краской. — Всё ходит ко мне, ходит, дурак. Надрал букетик ландышей, принёс… Где он их нашёл-то, Кать? Январь на дворе!        Санитарка мило восторгалась его подвигам.       Снайперша была искренне рада за подругу. Найти родственную душу в этом адском водовороте событий было настоящим чудом.       Она, в свою очередь, стала чувствовать себя немного оторванно от реальности. Куда-то исчезла её давняя боязнь крови, как в воду канула. Девушка ожесточилась, стала намного строже. «Это всё из-за зимы. Мороз, чувствам деваться некуда — замерзают», — находила объяснение Катя.       В стрелковом взводе её начали даже немного побаиваться, но это касалось только нового пополнения. Молодые, ещё не обстрелянные сослуживцы замолкали и бездумно хлопали большими глазами, когда она проходила мимо. Однажды девушка услышала от Нины, что за глаза её называют Зáйчихой: по фамилии самого известного и результативного на то время снайпера в Сталинграде — Василия Зайцева.        — Чего только не придумают, лишь бы делом не заниматься, — улыбалась Катерина, приводя в порядок винтовку.        Заканчивался январь 1943 года. Было уже понятно, как на духу, что гитлеровцы зажаты в кольцо советских войск. Снабжение 6-й немецкой армии было почти прекращено, солдаты потеряли всякую мотивацию и представляли собой огромную разрозненную толпу. Оголодавшие, в одних обносках и тонких осенних шинелях фрицы группами сдавались в плен. На чистом белоснежном покрове они выглядели так жалко, как никчёмные букашки.        Катя стояла в окружении сослуживцев и красноармейцев с других рот. Они неторопливо переговаривались, обменивались разными вещицами: кто часы поменяет на пистолет, кто свои сигареты на трофейный ножичек.       Вдруг в их кругу повисла тишина, все устремили взгляд куда-то в сторону. Снайперша последовала их примеру. Толпа медленно расступалась. Девушка увидела высокого мужчину в меховой шапке, одетого в длинную серую шинель с овечьим воротником. За ним неторопливо, от холода втягивая шеи, шагали остальные. По солдатской толпе прокатилась волна шёпота: «Паулюс! Паулюса ведут, фельдмаршала! Сдался, гад!»        Катя смотрела вслед проигравшему врагу. Его худое лицо обросло щетиной, взгляд был печально-отрешённый. Кате показалось, что фельдмаршал смахивал на старого грифа с облезлой шеей. Потом девушка перевела взгляд на других пленников. Вереницей брела чёрная людская масса. От тех грозных, беспощадных и злых немцев не осталось следа. Генералы и рядовые шли рука об руку.       Снайперша поймала себя на том, что ищет его хмурый взгляд в толпе. Она долго всматривалась в грязные испуганные лица. «Нет, не то, не тот, – повторяла девушка. — Нет, нет, нет». Конечно, она понимала, что пленённых немцев было сотни тысяч. Может, Ханс сдался кому-то в другой части города? Может, был зарублен в жестокой рукопашной? Катя отвернулась от бредущих людей, решив, что их путям больше не суждено пересечься.       Девушка похлопала себя по карманам полушубка в поисках сигарет, вынула измятую пачку — в ней было пусто.       Куда-то исчезло ощущение победного превосходства. Она смотрела в бескрайнее белое пространство, слушая монотонный топот поверженных врагов.