Глава II. Часть 1

      «В пещере, в которую ты

боишься войти,

лежит то, что ты ищешь».

«Тысячеликий герой»,

Джозеф Кемпбелл

***      

Февраль, 1943 год.              Искалеченные остатки немецких соединений шли на запад, вырываясь из Сталинградского котла и пытаясь встретиться с основными силами группы армий фельдмаршала Эриха фон Манштейна.       Колючий холод поселился под тонкими шинелями, проникал под несколько слоёв намотанного тряпья, сковывал конечности. Февральский мороз заставлял людей идти, согнувшись в три погибели. Сильно избитой дивизии Ханса Рудольфа Гронефельда по счастливой случайности удалось прорвать русские порядки и выбиться к своим.       В боях за город гауптштурмфюрер потерял много людей. Вечерами, когда стихали обстрелы, он садился писать корреспонценцию для отправки в Германию родным погибших солдат. Свет керосинки слабо освещал шероховатую поверхность перед глазами, но мужчина продолжал упорно выводить размашистые буквы. «Ваш сын — Бертольд Бауэр, пал смертью храбрых, защищая честь и достоинство Великой Германии», – гласила начертанная старательным почерком надпись на пожелтевшей бумаге. Спустя мгновение скомканный лист полетел на пол. «Это сплошное невежество. Так не пойдёт. Я лично навещу его мать, когда соберусь в отпуск. Да, так будет правильнее», – думал гауптштурмфюрер.        Он ехал сидя на броне танка, плотно укутавшись в потрёпанную телогрейку. Его руки, лицо, да и всё тело были грязными от пота, крови и сажи. Ханс (как и большинство его товарищей) сильно похудел. Его мысли занимала еда, много еды. Такая низменная, животная потребность жрать. Но сейчас, когда постепенно приходило осознание того, что бесконечные тяжелые бои остались позади, он позволил себе ровно вздохнуть.       Ханс неподвижно глядел вдаль, в сторону черных столбов дыма, которые вонзались в свинцовое небо. Он провожал непобежденный город, а вместе с ним и свою спасительницу. Был ли он ей благодарен? Безусловно. Ненавидел? Само собой. Искал её лицо в каждом убитом советском солдате, боясь, что в этот раз не ошибётся? Может быть. Мужчина был вымотан войной. Он надеялся на передышку.        Вскоре после присоединения к основным немецким силам, дивизию «Das Reich» вывели в тыл для отдыха и пополнения. Русские значительно уменьшили нацистские ряды. Командование обещало передать новейшие «пантеры» и «тигры». Это несколько поднимало боевой дух измученных солдат.       Их роту расположили в небольшом хуторе, недалеко от местного управления. Почти все бойцы, вернувшиеся из Сталинграда, получили заслуженный отпуск. Ханс был не исключением.

***

Март, 1943 год.       Долгожданная для многих весна принесла новые надежды на успешное летнее наступление.        Гронефельд вошёл в просторную комнату добротного русского дома. Людей, которые тут жили до их прихода, он ни разу не застал на месте, да и не особо немца волновала их судьба. Ханс принёс ужин: горячий гороховый суп, две пачки ржаных галет и палку колбасы. Увидев собирающегося друга, из уст вырвалось:       — Вилли, а ты куда намылился? – шутливо поинтересовался Ханс, выкладывая на стол «добычу». Мюллер заулыбался, стал поправлять идеально уложенные набок светлые волосы.        — Меня ждёт-не дождётся малышка Шарлотта. Прозябает, бедная, в Париже, – задумчиво-влюблённо заявил Вильгельм.       — Её зовут Шанталь, кретин, даже я запомнил!  Мюллер на секунду задумался, потирая подбородок.        — О, в самом деле… Я всё время их путаю! – он театрально приложил руку ко лбу, смахнул невидимую пыль с выглаженного кителя.        — Боюсь представить, сколько у тебя их ещё в запасе. Ты кобель, Вильгельм Мюллер! – справедливо заметил Ханс и вышел из помещения, которое служило им ночлегом. Товарищ продолжил усердно начесывать и без того ровный пробор, красуясь в зеркале.        Мартовское солнце приятно согревало плечи. Ханс присел на выкрашенное в голубой цвет крыльцо, неторопливо прикурив от спички. Ему не верилось, что совсем скоро он сможет увидеть мать. Да, пожалуй, это всё, что ему было необходимо. Женой Гронефельд решил пока не обзаводиться — не хотел, чтоб она мучалась в ожидании мужа с фронта. Но, может, это всего лишь очередная отговорка? Вспомнил, как мама сильно причитала перед его уездом на Восточный фронт: «Тебе уже три-и-идцать, Ханс Рудольф! – она трясла худыми пальцами, — Когда же ты возьмёшься за ум?». Немец мягко улыбнулся.       Небо подёрнулось яркими красными оттенками, хутор быстро заволокло туманом. Создалось впечатление, что природа украшает сцену для предстоящего зрелища. Дымка медленно перетекала через деревянные изгороди, делая все звуки на порядок тише. Небо побагровело. Было странно-красиво.        — В этой стране происходит чёрт знает что… – вслух пробормотал Ханс, поднялся с крыльца и вошёл в дом, хлопнув дверью. 

***

      Катя всё чаще начала задумываться о смерти. Нет, не потому, что боится — девушка хотела немного приоткрыть завесу тайны. Смерть шагала за ней повсюду, как верная собачонка. Катя знала, какая она бывает — насмотрелась на разные гибельные обличия. «Всё-таки это тоже часть жизни», – размышляла снайперша, облокотившись на ствол молодой берёзки. Девушка вытянула перед собой руку и стала рассматривать, будто видела её впервые.        — Вот моя рука. Мои пальцы. Я нажимаю на курок и забираю чужие жизни, – проговаривала Катя, пуская клубы прозрачного пара. К этой новой мысли снайперша привыкла не так давно.        — Трудность не в том, чтобы умереть, а в том, чтобы совладать со смертью, – подытоживала русская.        Сейчас девушка удовлетворённо слушала шум беспокойного ветра, играющего берёзовыми ветвями. Её батальон был придан Воронежскому фронту, армии которого пока безуспешно пытались освободить оккупированные Харьков и Белгород. После Сталинградского сражения им дали время на отдых, многих Катиных сослуживцев представили к наградам. Катю тоже удостоили — теперь на её выцветшей гимнастёрке поблёскивала медаль «За отвагу».       Она знала, что передышка не сулит быть долгой. Немцы основательно вгрызлись в харьковскую землю, не желая уступать важный транспортный и промышленный узел. Снайперша каждый день видела, как уходят на запад солдатские шеренги. На многих не было даже касок, только пилотки набекрень. Часто проглядывали в рядах допотопные винтовки-трёхлинейки. Девушка отметила, что танков было несоразмерно меньше, чем пехоты, а те, что имелись, были во многом технически устаревшими. Танкисты прозвали их БМ-2, что в расшифровке значило «братская могила для двух человек». Бесконечные массы людей и техники всё гнали, гнали в бой. Скоро должен был наступить и её черёд.

      Нина вместе с другими санитарками стирала грязные бинты в небольшой речушке. Руки покраснели от ледяной воды, но работы ещё было много. Девушки шептались о своём, не замечая ничего вокруг, только одна Нина не принимала участия в разговоре, иногда сухо, односложно отвечая. Она думала о Савелие. Накануне старшине поступил приказ — выдвигаться к переднему краю вместе с обновлённый полком и он ушёл на рассвете, не попрощавшись. Оставил только небольшую записку на пожухлом клочке бумаги и цветущую веточку абрикоса. Нина не хотела читать послание — была обижена на своего возлюбленного. Почему, почему он так поступил? Нина утопала в догадках, забывая обо всём вокруг. Вдруг санитарка подскочила от испуга, чуть не выпустив из околевших рук стиральную доску.          — А-ай! — крикнула девушка, ощущая чьи-то тёплые ладони на своих плечах.       — Что, подруженька, сидишь такая невесёлая? Верно, вас перемогает думушка тяжёлая? – звонко пропела снайперша, выглядывая из-за спины.        — Катерина Олеговна, твою-ж дивизию! Как мышь крадёшься, ей-Богу! Вот по этому тебя мужики страшатся, – Нина суматошно поднялась и поцеловала подругу в щёку.        — А мне до них нет дела, – безразлично ответила Катя. — Ты когда закончишь? Пойдём, поговорим.        Санитарка быстро сгребла стирку, накинула на себя шерстяную шинель и засеменила к подруге. Другие девушки замолчали, будто выжидая, когда они уйдут. Нина взяла Катю под руку и они пошли в сторону госпиталя. Сначала шли молча, только хлюпали сапоги по грязи, а потом Катя решилась задать вопрос:       — Я вижу, ты какая-то смурная. Из-за Савы, да? – та ничего не ответила. — Не грызи себя, Ниночка. Думаешь, не любит? Да любит, любит, больше жизни!       Девушки остановились. Санитарка взглянула на Катю. Снайперше показалось, что вот-вот она расплачется.        — Ты ведь знаешь, почему он так поступил? Скажи мне! – требовала девушка.        Катя замялась, думая, как утешить подругу. Но, решив, что будь как будет, выдала правду:        — Ладно. Скажу. Вчера ночью мне не спалось, я вышла покурить на крыльцо. Пригляделась: Сава твой стоит, с ноги на ногу перескакивает, волнуется чего-то. Ну я и подошла, разговорились, – Катя сделала паузу, немного сжала губы и продолжила: — Так вот… Сказал, что посылают их Харьков брать. А по слухам, немец там злой засел. Свежие СС-овские дивизии, танков куча, народу нагнали. Не шутки шутить, в общем…       Нина издала удивлённый вздох, но прерывать подругу не стала.       — А у его роты, у половины-то и патронов меньше одного комплекта. Про остальное чего и говорить! Думает старшина, что в последний бой его послали, что не увидит тебя больше, Ниночка, вот и решил душу не травить ни тебе, ни себе, – закончила Катя.        Санитарка бросилась в объятия подруги, тихо всхлипывая. Снайперша крепко обняла девушку, гладя по волосам. Над ними весело пролетали первые ласточки, не замечая разлитой человеческой печали. Нина, не в силах больше сдерживать порыв, выбралась из Катиных объятий и устремилась прочь, закрывая заплаканное лицо.        — Стой, Нина, не уходи! Постой, да куда же ты?       — У меня много работы, много раненых… Перевязать надо… – как-будто не в себе отвечала санитарка.        Катя, нагнав подругу, осторожно одной рукой развернула девушку к себе. Цвет её глаз выбелился от слёз, сделался таким ненастоящим. Они безмолвно смотрели друг на друга, вслушиваясь в отдалённые  суетливые голоса. Вдалеке, возле деревянного здания госпитался, носились люди, машины сновали туда-сюда. Подруги отстранились, прерывая задушевный разговор.        — Что там стряслось? Пойдём, глянем! – скомандовала Нина.        По дорожке, ведущей к речке, быстрым шагом спускался солдат, махая руками. Он открывал рот, что-то говорил, но девушки ничего не слышали. Наконец ветер донёс его слова:       — Катерина! Начальство пожаловало, Полковник Олег Валерьевич Разумовский, собственной персоной! Извольте присутствовать, – красноармеец сделал шутливый реверанс. Приметив Нину он притих и кивнул, здороваясь.        Катя медленно прикрыла глаза, пропуская удар сердца. Тяжелый вдох-выдох. Мир вокруг будто замер. Больше всего на свете она не хотела слышать это имя. Имя человека, которого она не смогла полюбить. Имя своего отца.        Ноги стали ватными, в голове зашумела рана, зажимая в тиски черепную коробку. Снайперша выпрямила гимнастёрку, потуже затянула ремень и надела пилотку. Трое зашагали в сторону усиливающегося людского гомона. У здания, служившего штабом, собралась толпа. Солдаты подобно стайке скворцов шумели и перебивали друг друга. На крыльце стояли двое высоких офицеров и курили папиросы. Увидев Катю, один из них зазывающе помахал рукой, приглашая внутрь. Подруги поспешили протиснуться сквозь солдатскую толпу.        — Погоди, сестричка, подожди приятельницу здесь, – офицер мягко взял Нину под локоть, пропуская снайпершу в помещение.  Катя хотела было возразить, но поняла, что перепалке сейчас не место. Пересиливая себя, девушка ступила за порог штаба. Её встретил холодный взгляд особиста.        — Катерина Разумовская? – сухо задал вопрос мужчина.        — Так точно, товарищ капитан, – отчеканила девушка.        — Прошу, – он открыл дверь перед гостьей.       Катя хотела победно заявиться в штаб с высоко поднятой головой, но на деле получилось вовсе не так. Девушка, по обыкновению, прошмыгнула в слабо освещённую комнату без единого звука. Четверо мужчин стояли за столом, склонившись над картой и совсем не обратили внимания на вошедшую.        — По вашему приказу младший сержант Разумовская в расположение штаба прибыла! – громко на одном выдохе представилась девушка.        Мужчины синхронно развернулись, повисла тишина. Катя вытянулась по стойке смирно. В невысоком человеке с гладкой лысиной она узнала генерала-лейтенанта Голикова, командующего Воронежским фронтом. Он повернулся к полковнику Разумовскому и произнёс, тепло улыбаясь:       — Что же вы, как не родные? Ну, обними дочурку, Олег Валерьевич!        Статный мужчина в зелёном кителе с золотой бляхой на ремне снял фуражку, укладывая на деревянную поверхность стола. Глядя дочери в глаза, он приблизился к ней за два широких шага и притянул к себе. Девушка вжалась в отцовскую грудь, перебирая смешавшиеся в единый ком чувства.        — Здравствуй, Катя. Как же ты выросла, как возмужала, доченька, – снайперша слушала бархатистый голос отца, боясь что-то произнести. Она молча его обнимала и старалась не заплакать. Мужчина отстранился, оставив большую ладонь покоиться на Катином плече. Он окинул неторопливым взглядом её облик.        — Такая хрупкая девушка, а уже с медалью! Ух, молодчина, младший сержант! – генерал оказался рядом с ними. — Позволь пожать руку, полковник, ты вырастил прекрасную дочурку.        Голиков одобрительно засмеялся, располагая к себе добродушным, но в то же время серьёзным видом всех присутствующих.        — А теперь, пожалуй, перейдём к делу, – генерал увлёк гостью к столу. — Мне доложили, что ты хорошо себя проявила в Сталинграде как снайпер, но и разведчик из тебя вышел нешуточный! – он опёрся об край столешницы и продолжил:  — Подойди поближе, смотри, – он подозвал Катю к себе, разворачивая карту. — Видишь, вот тут мы, вот линия фронта, а вот — немцы. Их тут скопилось, как… – мужчина замолк, перебирая подходящие фразы. — … как собак нерезаных! Две свежие танковые дивизии. Тут «Мёртвая голова», а тут, на стыке, укрепилась «Дас Райх».       Катя задержала воздух в лёгких, услышав знакомое название. С военнослужащими этой дивизии она была знакома не понаслышке. Девушка задала резонный вопрос:       — Насколько достоверна эта информация?        — На днях поймали перебежчика, данные его звучали довольно убедительно, – заверил её незнакомый офицер. — С нашей информацией много сходится. Но всё-же, лучше знать наверняка.       Катя сдержанно кивнула, разглядывая карту.        — Дело-то вот в чём! Гитлеровцы отступать сами не хотят, организовали на подступах к Харьковскому району глубоко эшелонированую оборону. А заправляет этим кордебалетом наш старый знакомый — фон Манштейн.       Девушка начинала понимать, к чему клонит генерал-лейтенант. Она ухватилась за ремень, принимая более расслабленную позу.        — У любой, даже самой неприступной обороны, есть слабое место. Немцам не хватит сил, чтобы закрыть все бреши, – рассуждала снайперша. Все внимали её речи. — Даже неуязвимый Ахилл пал от стрелы Аполлона. Нам нужно найти «ахиллесову пяту» немецкой обороны.        Мужчины с нескрываемым удивлением наблюдали за девушкой. Такая строгая и женственная, такая умная! Отец с гордостью смотрел на осмелевшую дочь.        — Девчонка-то дело говорит, – подал голос другой офицер.       — Браво! – заплескал ладонями Голиков. — Ура, товарищ младший сержант!        Удовлетворённые правильным выводом мужчины резко помрачнели. Генерал начал главную речь:        — Я пригласил тебя, Катерина, чтобы отдать личный приказ, – он заглянул девушке в глаза. В комнате потемнело. — Завтра на рассвете ты отправишься с группой разведчиков в неглубокий вражеский тыл. Нам нужно знать, где у немцев тонко. Нам нужна вся возможная информация о том, сколько их стоит в обороне, сколько ещё на подходе, чтобы нанести удар. Найдите эту «ахиллесову пяту».        Катя молча опустила взгляд. В глубине души что-то рухнуло. Она выдавила из себя: «Так точно, генерал-лейтенант. Разрешите приступить к подготовке?» и не дожидаясь ответа вышла из комнаты. Тяжёлая деревянная дверь со скрипом закрылась, разделяя жизнь на до и после.       Генерал Голиков обратился к полковнику, по-дружески хлопая того по спине:       — Сходи, поговори с ней, как подобает отцу. Не виделись же невесть сколько, – он запнулся, провожая Разумовского к двери. — Ты помягче с ней, Олег. Девчонка, всё-таки.       Мужчина вышел из штаба следом за Катериной.       На землю опускались сумерки, а на небе догорал багровый закат. Снайперша задержалась на крыльце дома, вглядываясь в кровавый небосвод. Бабушка говорила, что такой цвет сулит беду. На улице солдат стало заметно меньше, одна Нина неизменно ждала подругу, сидя на хлипенькой скамейке под зданием штаба. Увидев Катю, она приподнялась и хотела позвать к себе, но заметила подоспевшего полковника и мигом вернулась на место. Катя спустилась по лестнице, ступая на влажную землю и неторопливо направилась в сторону казарм. Услышав позади шаги оборачиваться не стала.       — Постой, дочурка. Поговорить с тобой хочу, – нагнал её отец.       — Год не разговаривал, а теперь резко захотелось? Ничего, перебьемся, – с долей обиды кинула в ответ Катя.       Тяжелая рука развернула худое девичье тело, заставляя остановиться. Вокруг не было ни души.       — Я понимаю, что ты обижена на меня. Но и ты пойми, не мог я поступить по-другому. Генерал тебе полностью доверяет, это большая честь.       — Папа… Разве ты думаешь, что это я хочу услышать? – на глазах проступили капельки слёз. — Я видела, сколько людей вы туда гоните, сколько оттуда не возвращается! Хотя, откуда тебе знать? Для вас это только цифры, уродливые закорючки на бумаге! Ничего, не переживай, твой мундир не обвиснет от ещё одной медальки!       Девушка срывалась на плач, больше не хватило сил держать маску холодности и безразличия.       — Ты хотя бы раз мог сказать, что любишь меня не за ордена, не за боевые заслуги, а просто потому, что я – твоя дочь?       Мужчина не находил слов. Он много раз сам себе задавал этот вопрос. Отец жалел, что долгие годы был слеп и не замечал очевидного – дочь требовала заботы и внимания, а он с головой зарылся в военную карьеру. А потом случилась война…       — Прости меня, Катюша, – тяжело выдохнул полковник, всматриваясь в покрасневшие от слёз глаза. — Я, старый дурень, не заметил, как ты повзрослела. Ты так похожа на свою маму…       Катино лицо исказилось в гримасе злости. Снайперша скинула отцовскую руку с плеча и отпрянула на несколько шагов.       — Как ты смеешь!? Как у тебя только язык поворачивается! Ты оставил маму с бабушкой там, в Севастополе, умирать! Ты даже не пытался.. – Катя не смогла закончить. Увесистый груз воспоминаний лёг на её сердце, вновь прокручивая в памяти болезненные события. Отец притянул обессилившую дочь к себе. — Не прощу, не прощу! – рыдала девушка на его плече.       Они долго стояли на месте. Настал тот момент, когда слова утрачивали свою силу. Полковник знал, что она не простит. Катя знала, что отец не произнесёт заветных слов. И всё же, не в силах оттолкнуть друг друга, они по-своему выражали любовь и преданность.       Остаток пути до казарм они прошли молча. Отец пожелал удачи и сдержанно попрощался, надевая фуражку. Его фигура растворилась в вечерней мгле. Через минут десять подоспела Нина. Она взглянула на подругу, присаживаясь рядом на длинную скамью. Катя скрутила папиросу. Решив не тянуть время, она заявила:       — Я ухожу завтра на рассвете, милая, – произнесла снайперша, выдыхая плотный дым, копая сапогом кучку земли.       — К-как? Куда, куда ты уходишь? –Нина не верила своим ушам.       — За линию фронта. К немцам в гости, – с грустной улыбкой ответила Катя.       Нина затихла, смотря прямо перед собой. Она сильно сжимала свой белый фартук, так, что на нём осталось много мятых складочек. Помедлив, она отрешённо произнесла:       — Дай закурить.       Катя не смогла ей отказать. Остаток вечера две подруги провели сидя на скамейке, провожая уходящий день. Небо окрасилось в тёмно-фиолетовые тона, опускался седой туман. Они обе сильно устали от пережитых эмоций, но спать совсем не хотелось. Катя думала о том, что ей предстоит завтра. Вдруг в памяти возникло лицо Ханса. Она хорошо помнила цвет его глаз, разливистый смех. Девушка затушила очередную сигарету с мыслью : «Никакой жалости к прошлому. Никакой жалости к себе». Тихий голос Нины прервал мысли :       — Кать, я хочу попросить.. – санитарка замялась, доставая из кармана шинели серебряный кулончик в форме сердца. Он был небольшим, но очень красивым. — Вдруг Саву встретишь где по пути? Отдашь ему, скажи, что не обижаюсь я. А если не увидишь, то пусть тебе оберегом будет.       Снайперша взяла в руки маленькую ценность. Крохотный кусочек чьей-то любви. Она посмотрела на подругу, выпрямив плечи и прошептала: «Обещаю».