Глава II. Часть 2

«Нельзя, чтоб страх повелевал уму

Иначе мы отходим от свершений,

Как зверь, когда мерещится ему».

Данте Алигьери

***

Апрель, 1943 год.       Весеннее солнце стучало тёплыми лучами в запотевшее окно старого дома. Внутри было тихо — все ещё спали. На обеденном столе остался небольшой беспорядок после вчерашней посиделки. Почти до дна осушенная бутылка шнапса напоминала об удавшемся вечере.       Унтерштурмфюрер Вильгельм Мюллер уснул при всём параде — даже сапог снять не успел.       Громкий храп разбудил мирно сопящего товарища. Ханс нехотя продрал глаза, вяло вспоминая события прошедшего дня. В горле сильно пересохло. Он неуклюже потянулся к чашке с молоком, пытаясь ухватить пальцами. Удалось только смахнуть её со стола, пролив содержимое на пол. Теперь под ногами растекалась белёсая лужица. «Это не совсем то, что я хотел…» — подумал Ханс, падая лицом в постель. Кажется, вчера они выпили достаточно. Немец вспомнил, как зашёл вечером в комнату и удивился, заметив на столе запечатанную бутылку.       — Вилли, ты с ума сошёл? Нам скоро уезжать, а мы даже со стульев не сможем подняться, — смеялся Ханс.       — Ты преуменьшаешь свои возможности, дружище! — Мюллер спешно откупорил презент, лёгким движением протёр две стопки. — Во Франции ты бил все рекорды. Четыре бутылки вина за вечер, Боже правый…       Ханс не смог сдержать заразительного смеха, усаживаясь за стол. Да, их пребывание в Париже теперь казалось настоящим раем: куча выпивки, вкусной еды, ну и самое главное — француженки! Они буквально вешались на шеи молоденьких офицеров. Сейчас оставалось только смаковать в памяти то славное время. На Востоке всё было абсолютно иначе.       Друзья ужинали «сидя на чемоданах», попутно запивая шнапсом всё, что попадало в рот. В тот вечер они так и не дождались распоряжения на погрузку в вагоны.       За окном раздался шум. Гронефельд неспеша встал с кровати, натягивая сапоги. Его тёмные волосы небрежно лежали на голове после сна, а лицо ещё хранило отпечаток подушки. Немец подошёл к окну, немного нагнулся, всматриваясь, что происходит по ту сторону. Откуда ни возьмись перед лицом возникла маленькая ласточка и с глухим звуком ударилась об стекло. Ханс испуганно отшатнулся от окна, проронив скомканный выдох. Раздался громкий стук в дверь.       — Кого там принесло? — сонным голосом пробормотал Вильгельм, переворачиваясь с боку на бок, попутно звеня наградами. — Ещё бы ночью заявились…       Ханс поспешил набросить китель на плечи и отпёр скрипучую дверь. На крыльце стоял роттенфюрер Хорст Хейнике. Его невысокую фигуру очерчивали жёлтые солнечные лучи, придавая картинной торжественности. Заметив командира, он во весь голос заорал:       — Хайль Гитлер! Герр гауптштурмфюрер! Разрешите доложить! — он резко замолчал, выжидая ответ.       Ханс сощурился. В его планы не входило с утра пораньше слушать крики молодого бойца. Немец кивнул, мол, давай, чего тебе?       — По личному приказу группенфюрера Хауссера Вам и унтерштурмфюреру Мюллеру велено прибыть в расположение штаба дивизии для дальнейшего скорейшего занятия оборонительных рубежей! — на одном дыхании проговорил солдат. — Разрешите идти, герр Гронефельд?       — Свободен, Хейнике, — бросил гауптштурмфюрер, заползая обратно в тёмное помещение, подобно змее. За окном послышались быстро удаляющиеся шаги.       — Не понял… — еле перебирая языком произнёс Мюллер, ворочаясь в измятой простыни.       Он приподнялся на локтях в поисках чего-то, чем можно было утолить жажду. Ханс налил из глиняного глечика чашку молока и протянул товарищу.       — Что ж, отпуск выдался на славу, — с досадой бросил Гронефельд, похоронив все надежды на скорый отъезд в Берлин и встречу с матерью.       Он уставился себе под ноги, рассматривая облезлые деревянные доски.       — О-о, моя бедная Сесиль! — Вильгельм рухнул на мягкую подушку, театрально корча грустную рожицу. — Мой Париж!       Ханс, наблюдая за нелепой сценкой, не мог отказать себе в удовольствии подколоть друга:       — Хоть название города ты запомнил. Растёшь на глазах!       Двое мужчин, не сдерживаясь, покатились со смеху. День обещал быть непростым.       До недавнего времени тихий, почти вымерший хутор удивлял обилием прибывающих нацистских войск. Танковые группы маршем проходили сквозь посёлок. Командиры боевых машин ехали по пояс высовываясь из люка, приветственно махали сослуживцам. Людей обуяло общее победное чувство. Казалось, что сама природа выступает на их стороне. Солнце порядком высушило недавнюю распутицу, а деревья спешили распустить зелёные кроны.       — Живее перебирай ногами, Вильгельм, — немец торопил сонного друга. — Хауссер нас по голове не погладит, если мы сильно задержимся.       Двое мужчин быстрым шагом пересекли небольшую улицу в несколько домов, направляясь к штабу. Из дворов повысовывались местные — они давно не видели столько солдат и вражеской техники.       — Ну и морды, — Мюллер сплюнул под ноги, отводя взгляд от нахмуренных лиц.       Для жителей это было уже не первое кровопролитное сражение, невольными участниками которого им суждено было стать.       Впервые «прелести» немецкой оккупации они ощутили в октября 41-го. Тогда советская армия стремительно отступала, оставив Харьков и его окрестности. Из всего населения посадочных талонов хватило только партийным, инженерам и рабочим оборонных предприятий (к слову, которых в городе было много) и членам их семей. В оккупации оказалось более пятисот тысяч человек. Но советы всё-таки оставили подарок новым властям, заложив в разных частях милионного города радиоуправляемые мины. Они взрывались спустя дни, недели, а то и месяцы, унося в могилу немецких солдат и офицеров. Конечно, наивно было полагать, что такие акции останутся безнаказанными. За каждого убитого немца каратели забирали сотни жизней мирного населения, за румына или итальянца — по пять человек, за одного венгра — расстреливали десять. Эта кровавая математика показывала, как высоко ценили гитлеровцы своих союзников.       Новые хозяева быстро установили в городе свой порядок, за неподчинение которому горожан ждала только смерть. В феврале 43-го харьковчане и жители окрестных деревень и хуторов встречали захватчиков уже в четвёртый раз. Теперь немцы были озлоблены из-за больших потерь на полях сражений и эта ненависть сполна выливалась на простой народ.       Офицеры прибыли к штабному зданию, поспешив оказаться внутри. Их встретили часовые. Мужчины застали группенфюрера дивизии СС «Дас Райх» в своём кабинете за кипой разных бумаг и документов. Его закалённое войной лицо покрывалось морщинами, когда он бегло читал содержимое страниц. Рядом сидела девушка-связистка с ярко накрашенными красными губами, беспрерывно постукивая тонкими пальцами по передатчику.        Пауль Хауссер поднял на вошедших тяжелый взгляд. Несмотря на внешний беспорядок, его вид не выдавал никакого беспокойства. Он был как обычно собран, вежлив и рассудителен. За извечную непоколебимость и решительность солдаты дивизии дали ему прозвище «папа».       — Герр группенфюрер, по вашему приказу… — едва начал докладывать Гронефельд, как вдруг мужчина прервал его жестом.       — Постой, постой, Ханс. Проходите, сядьте за стол. Мюллер, — он пододвинул два стула, рукой приглашая офицеров присесть.       — Спешу вас огорчить, господа… Все отпуска отменяются до необозначенного времени. Ситуация на фронте складывается неприятная, — начал вводить в курс дела Хаусер. — Русские решили завалить нас своими никчёмными трупами. Что ж, мы можем это устроить.       Группенфюрер растянул губы в хищной улыбке. Девушка-связистка уловила настрой «хозяина» и захихикала как крыска.       — Сегодня до конца дня выдвигайтесь авангардом с частями «Мёртвой головы», займите это село и заночуйте, — он тыкнул пальцем в карту в маленькую точку под названием Червоное. — Окапываться начнёте утром. Рядом с вами будет находиться железнодорожная станция, так что снабжение организуем бесперебойное. Дайте знать, когда укрепитесь на месте.       — Яволь, герр группенфюрер, — хором произнесли мужчины и направились к выходу.       Мюллер второпях просочился в дверной проём и покинул штаб, не дожидаясь товарища. Ханс хотел окликнуть друга, но ощутил руку начальника на своём плече.       — Погоди, Ханс, — Хауссер растягивал слова, неторопливо вытаскивая из пачки пару сигарет. — Угощайся.       Мужчины вышли на крыльцо. На улице заметно суетились люди: строем сновали солдаты — все, как на подбор; загружались лошадиные повозки, грузовики наполнялись прибывшими пехотинцами, мотоциклы растаскивали жидкую грязь по улице.       Группенфюрер затянулся, разглядывая суматошную картину. Его мысли были где-то далеко. Гронефельд позволил себе немного расслабиться, подставляя белое лицо навстречу восходящему солнцу. Можно было сказать, что эти двое находятся на своеобразном острове среди беспрерывно движущихся масс людей и техники. Хауссер прервал молчание:       — Я лично позабочусь о твоём отпуске, Ханс. Как только — так сразу. Твоя матушка живёт в Берлине, так ведь? — его голос звучал обнадёживающе. Командир был на хорошем счету у рейхсфюрера СС.       Ханс встрепенулся, но тут же собрался и ответил:       — Так точно, в пригороде Берлина, герр Хауссер. Буду премного благодарен, — он не успел закончить начатую фразу.       — Ты хороший командир, Ханс. Твои люди говорят о тебе с большим уважением, — он выдохнул сигаретный дым, стряхивая пепел под ноги. — Это дорогого стоит. Думаю, что тебя ждёт скорое повышение. Когда отбросим русское отродье подальше на юг, сможешь со спокойной душой навестить родню.       Мужчина сдержанно кивнул и улыбнулся, когда проходящий мимо строй хором воскликнул: «Хайль Гитлер!». Авторитет Хауссера был неоспорим — солдаты, издалека завидев его фигуру, тут же вскидывали руки в приветствии.       — Слышать от Вас такие слова для меня большая честь, герр группенфюрер, — они пожали друг другу руки, как закадычные друзья. — Позвольте приступить к выполнению приказа?       — Да, да, не смею задерживать, — немец развернулся к двери, чтобы снова погрузиться в кипу бумаг, но остановился и крикнул вслед уходящему офицеру:       — Ханс! — тот обернулся, вопросительно уставившись на командира. Хауссер добавил, но уже вполголоса: — Передай Мюллеру, чтобы пил на полбутылки меньше. Разит за километр!       Дверь штаба захлопнулась и Ханс краем уха ухватил глухой хохот начальника. Мужчина покачал головой, воспроизводя в голове образ друга. Да, заявиться в таком виде к группенфюреру было непозволительной роскошью! Но ведь и Мюллер — не дурак.       Офицер кинул догорающий бычок, притоптав сапогом. Он поднял глаза к небу — на нём не было ни облачка. Он счёл это хорошим знаком. «Судьба никогда не спрашивает о твоих планах, — подумал Ханс. — У неё всегда есть пару козырей в рукаве. Что ж, да пребудет с нами Бог!».       Гронефельд поправил фуражку и направился доводить новый приказ остальным.

***

      Командир наблюдал за движением военных колонн на юго-восток. Длинной цепью тянулись грозные силы германской армии. Прямиком из Франции навстречу им шла отдохнувшая элитная танковая дивизия «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер». Бесконечные пространства, уходящие за линию горизонта, встречали рвущийся в бой стальной кулак.       Сталинградская битва поумерила пыл немецкого командования, окончательно сорвав планы по быстрому захвату Кавказа и отрезав подступы к нефтяным месторождениям, столь необходимым для ненасытного фашистского зверя.       Гронефельд очерчивал взглядом зеленеющие дали. Он отметил, что тут было довольно красиво: маленькие незамысловатые хатки ютились между небольшими оврагами, бесчисленное количество ручьев создавали живописные заводи, поросшие высокими кустарниками и бескрайние поля, поля, поля… Благородные сосны молча наблюдали за толпами людей из глубины леса. «Не чувствует природа той боли, что уготована человеку, — подумал Ханс. — Не страшно ей потерять кого-то, умереть. Нет дела природе до человека. Будем мы тут или исчезнем, какая ей разница?». Этой ожившей живописной картине совершенно не были к лицу угольно-чёрные столбы дыма, раздуваемые ветрами на многие километры над горизонтом. Чуждыми были вереницы солдатни в серой, будто обесцвеченной форме. Ханс внимал безмолвному раздолью, прикрыв глаза, вдыхая свежий воздух.       Чья-то рука резко дёрнула офицера за широкую штанину. Мужчина обернулся — никого нет. Вдруг рядом послышалось:       — Дядя!       Он опустил взгляд и наткнулся на маленького мальчика, на вид ему было не больше четырёх. Малыш босыми ногами топтался по земле, теребя офицера за ткань форменных брюк.       — Дядя, кушать! Дай, дай! — крохотные ладошки требовательно тянулись к немцу. Он осмотрелся по сторонам, немного наклонился к мальчишке и сказал на ломаном русском:       — Нет ета, у меня ниш’его софсем нет, — в доказательство своих слов Ханс вывернул карманы. — Гте тфоя мама? Мама?       Малыш потёр руками грязное лицо. Он был очень растерян и смотрел большими светлыми глазами на немца, не моргая. Ханс решительно не знал, что делать. Вдалеке офицер заметил Мюллера, быстро шагающего на встречу.       — Эй, Ханс! — позвал товарищ. — Пора уже, машина готова!       Вильгельм глянул на босоногого мальчонку. Тот прятался за фигурой Ханса.       — А ну, пошёл прочь! Вон отсюда, говорю! И не трогай меня своими грязными лапами! — злобно скомандовал Мюллер, прогоняя чумазого дитя.       Мужчина отряхнул чистую форму, скрививши лицо. Тощее тельце мальчика упало на землю, не удержав равновесия. Он залился горьким плачем и убежал прочь. Ветер доносил его слезливое: «Мама, мама!». Ханс тяжело вздохнул, потирая переносицу. Унтерштурмфюрер вынул из кобуры «вальтер» и нацелился на удаляющийся силуэт потерянного мальчика.       — Это всего лишь голодный ребёнок, Вильгельм.       — Это всего лишь жидовский голодный ребёнок, — уточнил Мюллер. — Пусть не путается под ногами и я, быть может, сохраню его жалкую жизнь.       Вильгельм довольно хмыкнул и спрятал пистолет. Унтерштурмфюрер приблизился к Хансу, приобняв того за плечи и ехидно спросил, откидывая непослушную прядь с лица:       — Мне птичка нашептала, что наш командир скоро получит звание?       — Не торопи события, дружище, — гауптштурмфюрер отстранился. Он ощутил, как где-то глубоко задёргалась нить сомнения.       Что-то сейчас произошло, что-то невидимое глазу, но вполне различимое на каком-то тонком уровне. Ханс посмотрел на старого друга и не смог узнать. Мюллер ссутулился, заведя руки за спину. Лицо его казалось болезненно-бледным на фоне яркого голубого неба. Он улыбнулся каким-то диким, звериным оскалом.       — К чёрту твою серьёзность, Ханс! Я бы приговорил бутылку уже сегодня вечером.       Друзья неспешно отправились к ожидающему транспорту. Они перекинулись еще парой фраз и остаток пути прошли молча.

***

      Хансу Рудольфу Гронефельду было всего два года, когда его отец ушёл на поля сражений Первой мировой и пропал без вести. Костлявая рука войны уже в детстве оставила свой отпечаток на судьбе маленького Ханса. Его воспитание полностью легло на плечи матери. Еды часто не хватало, он подолгу оставался один в большом доме, окружённым розовым садом. Хорошим подспорьем оказалась пожилая соседка, которая соглашалась приглядывать за малолетним ребёнком. Спустя годы, мать мальчика вспоминала о том, что тот совершенно не плакал.       В 1934 году Ханс был официально принят в ряды СС. Это был новый, особенный этап его жизни. Он смог почувствовать себя причастным к чему-то великому, будто он и ещё тысячи его соплеменников ковали железный германский меч. Гронефельд обрёл то, чему не успел научить его отец. Юноша становился безжалостным воином. Он и ещё тысячи таких же, как он, ходили строем по улицам Берлина в красивой чёрной форме с красными повязками на руке. Их лозунг гласил: «Нести смерть и принимать смерть». В том же году Ханс познакомился с Вильгельмом. Они сразу образовали неразрывный дружеский союз. Вилли разбавлял порой излишнюю серьёзность друга своим задором. Хорошо подвешенный язык Мюллера всегда приводил сослуживцев к позитивным последствиям. Частенько эти двое становились участниками многочисленных солдатских попоек. Вместе они росли и менялись, приобретая бесценный опыт и авторитет. Но, всё-таки душа Ханса тяготела к чему-то большему, чем бесконечная муштра днём и хорошенькие девушки по вечерам. Он быстро взрослел и стал часто задумываться над тем, что же ждёт его дальше. Фюрер с высоты ораторских трибун сулил прекрасное будущее в Великом Рейхе для лучших его сыновей. Конечно, Ханс был в этом уверен, ведь почти вся Европа, страна за страной, склоняла свою голову перед вновь обретшей былую мощь Германией.       Прежде чем отправиться вместе с новообразованной дивизией во Францию, офицер навестил стареющую матушку. Перед домом всё так же, как в детстве, раскидисто цвёл сад, поражая обилием пахучих роз. Двор, находившийся напротив, порос высокой травой — скосить её было некому. Год назад соседку арестовали и отправили с ещё десятками тысяч евреев в концлагерь. На двери некогда ухоженного дома была изображена жёлтая шестиконечная звезда.       — Ханс, я прошу тебя, — тихим ласковым голосом повторяла мама. — Прошу, береги себя, сынок. Кроме тебя у меня больше никого нет!       Женщина боялась, что сын повторит судьбу своего отца, поэтому всячески пыталась уберечь его от разрастающейся войны. Мужчина не выпускал её тонкие шершавые руки из своих ладоней.       — Я совсем забыла, что ты уже не маленький мальчик, мой дорогой Ханс, — он снял фуражку и склонил голову к её коленям. Мать бережно поглаживала его затылок, приговаривая: — Но для меня ты всегда будешь таким. Непоседливым, любознательным мальчишкой, который боится причинить вред самой маленькой букашке.       Офицер прикрыл глаза и улыбнулся. Ему хотелось, чтобы время замерло. Он боялся, что видит маму в последний раз, поэтому хотел запомнить её нежный облик, её особенный запах — так пахло в их саду; её худые руки, увешанные разнообразными украшениями, ласкающие его голову.       — Я скоро вернусь, мама. Обещаю, — он поднял взгляд и посмотрел на женщину. Она подарила ему тёплую улыбку.

***

      Немецкая военная колонна приближалась к точке назначения. Моторизованные части дивизии быстро преодолели обозначенное расстояние и передовой отряд, состоящий из группы мотоциклистов с автоматчиками, входил в деревню. Нарастающий грохот двигателей заставил немногочисленных обитателей спешно покинуть деревенские улочки. Птицы куда-то исчезли: больше не было слышно их неугомонного щебета. Шум вражеского транспорта приближался, заполняя собой всю округу. Конечно, были тут и те, кто немцев заждался. Несколько человек высыпали из своих домов, свешиваясь на заборах, чтобы поприветствовать палачей. Скопище грузовиков и мотоциклов въехало на главную площадь, превращая её в один сплошной кусок грязи. Послышалась звонкое лязганье немецкой речи. Солдаты начали сгружаться на землю, перетаптывая под собой уцелевшие травинки. Пожилые женщины затараторили молитвы, перекрестившись по несколько раз. Старики застыли, еле слышно перекидываясь фразами: «Опять этих чертей принесло», — «То вже iншi, диви які бадьорі / Это уже другие, смотри какие бодрые».       Невысокая девушка в тёмном длинном платье потуже затянула накинутый на голову платок и прижала к себе корзинку с хлебом. Она стояла, приблизившись к углу чьего-то дома, выглядывая по-партизански в сторону площади. Девушка старалась сосчитать количество прибывающих «гостей», запомнить обозначения на броне танков и автомашин. Мимо быстрым шагом пронеслись несколько человек в чёрных фуражках и с оружием наперевес. Один с неровными усами и жиденькой бородкой крикнул девушке, дёргая за рукав платья: «А ты тут не стой, иди господинов зустречай! Давай, хлеб-соль!». Мужчина силой вытащил её на улицу, попутно стуча в калитки и зазывая жильцов немедленно выйти, грозя винтовкой. Женщины послушно покидали свои дворы, кто-то крепче прижимал к груди ребёнка, кто-то накидывал поверх одежды кучу грязного тряпья. Взрослый хромой мужчина одним махом вырвал из рук растерявшейся девушки корзинку с хлебом и заковылял к немцам. К нему тут же подоспела грузная женщина, держа глиняный кувшин. Немногочисленный народ скопился на открытом пространстве, не давая шансов на отход. Девушка попыталась успокоить накатившую тревогу и внезапный шум в голове. Пару глубоких вдохов-выдохов и она наблюдает приближающихся фрицев. Они вальяжно, в развалочку подошли к недовольной толпе, всматриваясь в насупившиеся лица. Она опустила глаза.       — Добрый день, уважаемые жители этого богом забытого посёлка, — громко по-немецки начал высокий светловолосый фриц, уперев руки в бока. Справа от него возник тот же хромой мужик и, косясь на офицеров, начал кое-как переводить. — Мы вас не тронем! Если вы будете выполнять некоторые несложные правила, — немец вытащил из пачки сигарету, кладя в рот. — Ханс, будь добр, огоньку.       Девушка подняла взгляд на светловолосого фрица и прочертила линию вслед за наклоняющейся фигурой. Перед его лицом возникла искра и оратор вернулся на прежнее место, довольно выпуская клубы терпкого дыма. Рука второго немца поместила зажигалку в нагрудный карман серого кителя, на рукаве которого переливалась серебристая надпись. Девушка задержала взгляд на чёрном воротнике с двумя белыми молниями и посмотрела ему в лицо — Ханс Гронефельд с безучастным видом скользил взглядом по присутствующим.       — За любое неповиновение вас ждёт расстрел на месте! Порча немецкого имущества — расстрел! Воровство — расстрел! Если патруль встретит кого-то после пяти вечера на улице — расстрел! — кричал фриц, делая глубокие затяжки.       Девушка будто и не слышала его голоса. Шум в голове стал нестерпимым, больно сдавливая виски. Она хотела сильнее натянуть на лоб невзрачный платочек, но чёрт дёрнул поднять голову. Её глаза встретились с его, серо-зелёными, каким бывает лес после затяжного дождя. Она не позволила себе моргнуть. Дышать вдруг стало на порядок труднее. Легкий ветер колыхал выбившиеся волоски. Он не смог оторвать глаз и всё вглядывался в до боли знакомое лицо. Нет, этого не может быть. «Неужели я совсем спятил», — подумал Ханс.       Вильгельм закончил речь и хлопнул друга по плечу:       — Ты что, призрака увидел? Я думал, ты уже привык к этим уродливым рожам.       Не дожидаясь ответа, он залился громким хохотом. Толпа начала растворяться, люди спешили заползти в свои укрытия. Катя, мотая головой из стороны в сторону, не понимала, куда ей податься. Она поспешила пойти следом за разбредающимися жителями, чтобы скрыться из виду. Ей хотелось бежать, не оборачиваясь.       — Ханс, дружище, ты захворал? — возмущённо вопрошал Вильгельм. — Нужно быстрее разобраться с этой катавасией и приступить к твоему лечению!       Гронефельд натянул улыбку и кивнул, в знак согласия. Мюллер был прав. До прихода подкрепления было ещё пару дней, поэтому нужно было не терять времени и выстроить грамотную оборону. Правда, немец никак не мог вернуть свои мысли в нужное русло — то, что он увидел на площади, (точнее, кого) не укладывалось в голове. Офицеры поспешили доложить группенфюреру о успешном прибытии на место. Работа им предстояла большая.