Глава II. Часть 3

«Я не могу заставить тебя понять.

Я не могу заставить кого-то понять

Что происходит внутри меня.

Я даже не могу объяснить это себе».

Франц Кафка

***

Апрель, 1943 год.       Иногда стоит полностью отдаться во власть течения событий, стать наблюдателем, посмотреть на себя со стороны. Пусть твоим телом судьба распорядится так, как ей захочется. Шаг влево, шаг вправо — и неосязаяемая рука испарится, прекратит направлять тебя, несмышлённого, в нужное русло. Но человек не был бы человеком, если бы продолжил следовать уготованному плану. Он всегда стремится повернуть в другую сторону. Что-то ломается внутри, изгибается, когда человек вдруг осознаёт себя живым — в полном смысле этого слова — и начинает действовать по-другому, но всё-таки продолжает оглядываться назад. Почему? А на войне всё гораздо прозаичнее: вот ты протираешь животом гимнастёрку, вжавшись в наспех вырытый окопчик, с пустой обоймой за поясом и диким взглядом обезумевшего зверя, а судьба (в лице какого-нибудь старшины) поднимает в атаку — и будь, что будет. Люди на войне превращаются в настоящих животных, которыми движет стремление жить, хоть не всегда понятно — зачем?       Может ли человек достичь свободы, не пройдя через страдания, которые приходят вместе с потерей всего и переоценкой ценностей? И вообще, где эта пресловутая свобода начинается, а где заканчивается?        «Я вольна думать как угодно, но мои действия всё равно остаются подвластными кому-то свыше», — продолжала копаться в себе Катерина, сидя на жесткой скамье в раскачивающемся кузове грузовика. «Настоящая свобода находится по ту сторону отчаяния», — мысли плавно приводили девушку к выводам.       Она выглянула назад — всё дальше и дальше уносились спящие просторы. Небо неспеша серело, приглашая новый день распорядиться судьбами многомиллионного народа.        В воздухе пахло свежестью. Роса серебристой шалью накрывала поля сочной изумрудной травы. Кате хотелось спрыгнуть и свалиться прямо туда, чтобы ощутить на теле прохладные прикосновения просыпающейся природы.       Перед девушкой молча сидели трое мужчин. Из-за темноты лиц было не различить, но они уже успели немного раззнакомиться до погрузки в машину. Вдруг монотонный шум двигателя нарушил высокий голос:       — О чём кумекаете, хлопцы? — через мгновение спохватился, добавил: — И девчата…       В ответ — молчание. Кажется, никто не был настроен на беседу. Оно и понятно! Совсем скоро грузовик оставит их группу возле кромки густого леса, а оттуда предстоит долгий путь по вражеским тылам. У каждого из пассажиров внутри плескалось море сомнений, но, словно искусные актёры, никто этого не показывал.       — Я вот думаю о том, как нам в лапы фрицам не попасться, — подал голос человек слева.       Это был связной Женя Евсеев. При знакомстве Катя заметила, что любая его реплика сопровождается множеством помаргиваний. Это придавало ему немного невинный, детский вид, да и вообще выглядел он гораздо моложе своего возраста.       — А не надо, Женька, не надо. Так можно и беду накликать, — прозвучал басистый голос напротив, принадлежавший командиру группы — лейтенанту Григорию Самохвалову. — Я тебе скажу сразу: не попадём!       Связист захлопал глазами, принимая ответ главного. Он хотел возразить, но вовремя понял, что не стоит. Решительность лейтенанта вселяла надежду.       — Катерина Олеговна, а Вы чего молчите? — не унимался Женя.       — Хватит меня на «вы» называть, что ты заладил? — нервно ответила снайперша, разворачиваясь на голос.       При первой их встрече на сборном пункте Женя не мог оторвать глаз от девушки, так его поразил её достаточно суровый вид.       — Уважает тебя, Катюша, прими за честь! — посмеиваясь, ответил лейтенант.       — Или боится, — сказал третий спутник.       Женя тут же запротестовал, вскакивая на месте то ли от недовольства, то ли на кочке:       — Ничего я не боюсь!       Кузов заметно затрясло и все четверо ухватились за металлические крепления по бокам.       — Лучше бы фрицы так боялись! — на тон громче ответила снайперша.       Они засмеялись, каждый на свой лад. Обстановка немного разрядилась, солдаты вели отстранённые диалоги, вспоминая последние дни отдыха. Катя слушала их разговоры, особо не вникая в суть. Голова была забита другими мыслями, переживаниями об успехе их небольшой операции. Она и раньше бывала в поисках вместе с разведкой, но только на роли прикрытия. Сейчас же предстояло получить новый боевой опыт, и это волнение от неизвестного неприятно нарастало внутри.       Вскоре грузовик замедлил ход и остановился возле невысоких деревцев, плавно уходящих в непроглядную темноту дубового леса. Шофёр скомандовал, спрыгивая с сидения и поправляя солдатский ремень:       — Приехали! Далі вам пішки треба, товарищи / Дальше вам нужно пешком, товарищи, — он ловким движением откинул брезентовую накидку с кузова. — Шось гансы сегодня тише воды ниже травы. Потікали, гады, а?       Разведчики по очереди выскочили из кузова, распределив котомки с вещами и едой. Рацию и батареи лейтенант погрузил себе на плечи. Все на секунду прислушались: было слышно, как ветер колышет макушки высоких деревьев, как где-то в лесу взлетела птица, хлопая большими крыльями, разрезая неподвижный воздух.       — Благодать, да и только, — констатировал Григорий.       Катя запустила ладонь в нагрудный карман гимнастёрки, нащупывая небольшой кулончик. Удостоверившись, что тот на месте, она плотнее укуталась в брезентовую плащ-палатку. Хоть дело было к рассвету, но ночная прохлада ещё давала о себе знать.        Дубрава, как сплошная декорация, стыдливо скрывала то, что находилось по другую её сторону. Ветви деревьев не давали шанса углядеть, что же их ждёт дальше. Шофёр, пожелав удачи, завёл машину и скрылся из виду. Четверо, решив не медлить, цепью двинулись в лесную чащу. Кате показалось, что вокруг подозрительно тихо, но потом решила, что это им на руку — значит немцы явно не ждут гостей с их стороны.       Спустя чуть более получаса красноармейцы покинули лесную обитель, выходя навстречу алеющему рассвету. Солнце заливало теплом всё открывающееся пространство. Утренний туман заползал в многочисленные овраги, покрывая сверкучей влагой землю. Хотелось дышать полной грудью, пуская внутрь чистый утренний воздух.        Группа поспешила занять наблюдательную точку среди густого кустарника. Все единодушно принялись вглядываться в расползающуюся долину.       — Иль я слепой, иль никого на горизонте нет? — первым задал вопрос Женя, почесывая затылок.       — Сейчас поглядим, — лейтенант вынул из чёрного кожаного чехла бинокль.       Катя всматривалась в незнакомое пространство. Перед ними было большое необработанное поле, пересекаемое лесополосой, чуть дальше начинались овраги, поросшие низкими деревьями. В самом далеке, почти у горизонта, девушка заметила неподвижную бронемашину с белым крестом:       — Товарищ лейтенант, на два часа вижу танк!       Самохвалов, настроив бинокль, развернулся в сторону находки и тут же сообщил:       — Верно, «тигр» стоит. Подбитый.       Мужчина спрятал бинокль в потёртую сумку. На его лице застыла тень недоумения. Он нахмурил лоб, оглядывая свою команду. Все замерли в ожидании распоряжения. Лейтенант развернул карту-двухвёрстку, сверяя их местоположение с отметками на бумаге.       — Немчурой тут и не пахнет, ребята, — выпалил ещё один мужчина, самый молчаливый из всей группы.       Красные солнечные лучи красиво очерчивали его скуластое лицо. С первого взгляда невозможно было определить его национальность: он одновременно походил и на казаха, и на русского.       — Вот и я о том же, Володя, вот и я, — протянул лейтенант, водя пальцем по свеже начерченным отметкам. — Чепуха какая-то. По нашим данным тут должен быть передний край их обороны.       — Предлагаю двигаться дальше, пока есть время. Днём придется залечь в укрытие, — Катя озвучила свой вариант.       Солдаты были искренне удивлены сложившейся обстановке и никто из них этого скрывать не стал. Каждый уже успел вообразить, что именно увидит при выходе из мрачной дубравы. Но сейчас представления совсем не сходились с реальностью. Немного посовещавшись, группа двинулась дальше.       Они беспрепятственно преодолели три километра до подбитого танка. Его башня покосилась, а гусеницы безжизненно распластались по земле. Было понятно, что в него попали прямой наводкой. Подойдя ближе, Катя отшатнулась в испуге, не сумев сдержать громкое: «Ах!». Прямо под разбитой грудой железа лежал полностью чёрный, обгоревший человек. «Наверняка пытался вылезти из люка, но огонь настиг быстрее», — подумала девушка, глядя на изувеченный труп.       — О! Такие фрицы мне по душе, — отозвался Володя, проходя мимо.       — Пойдёмте отсюда, не нравится мне тут. Немцы своих обычно быстро забирают, а этот чем отличился? — Женя потянул за локоть товарища, зазывая шагать дальше.       Катя отвернулась от неприятной картины. Чем дольше она всматривалась в обугленное тело, тем сильнее к горлу подступала тошнота. Его чёрная, как смоль, кожа переливалась на солнце. В нос ударил запах горелого железа и мяса. Девушка зажмурила глаза, поспешив отойти подальше. «Он приехал сюда побеждать, завоёвывать, — думала снайперша, — А теперь ему суждено сгнить тут, на нашей земле. Сколько таких слегло, скольким ещё предстоит?».       — Это ты верно подметил, Женька. Такое чувство, что они попросту не успели его похоронить, — рассуждал лейтенант, проходя мимо ребят и жестом увлекая за собой. Связист нагнал командира:       — Куда-ж они спешили так? Неужто лешего увидели? — улыбнулся Женя, по обыкновению хлопая большими глазами.       Вскоре, почти не скрываясь, они прошли еще порядка пятнадцати километров, не обнаружив никаких признаков присутствия врага. Вдалеке показались развалины небольшого домика и широкая грунтовая дорога, уходящая куда-то вправо. Самохвалов решил пройтись до развалин и устроить днёвку — возражать никто не стал. Начали раскладывать вещи, а в голове только одно — спать, спать, спать…       Расположившись внутри убежища, командир снова развернул карту и вся группа собралась кругом для постановки дальнейших задач.       — Значится так, — лейтенант почесал подбородок, неторопливо прикуривая папиросу, — Прямо за холмом находится большая деревня — Червоное. Наверняка там свой базар имеется, народу ходит много. А рядом с ней хутор, глядите, — успел произнести Григорий, как вдруг со стороны дороги послышался шум.       Все мигом прильнули к покосившимся стенам сарая, выглядывая через щели. По грунтовке ехала пустая повозка с погонщиком, до них доносилось раскатистое: «Но! Но! Пошла!»       — В восьми километрах севернее село Бессарабовка, оно чуть поменьше, — уже тише продолжал объяснять командир, поглядывая на дорогу. — Так или иначе, местные точно знают, куда немцы подевались. Володя, — обратился он к молчаливому мужчине, — Отправишься на разведку в Бессарабовку. Было бы хорошо завести контакт с кем-то из местных, если получится, конечно. Будем полагаться на твой опыт.       Лейтенант пустил дымное колечко, которое тут же рассеялось над головами.       — А ты, Катерина, отправишься в Червоное, легко сойдешь за местную девчушку. Пойди на рынок, послушай, о чём народ рассказывает, — отдал приказ Григорий. — Мы с Женькой наладим пока рацию, а запасные батареи придётся где-то прикопать. К вечеру встречаемся тут же.       Катя взяла свой вещмешок и вышла за дальний угол сарая. Она надела на себя выданный «реквизит»: тёмно-синее просторное платье с тонким пояском, сменила солдатские сапоги на простые ботиночки и развернула большой платок какого-то непонятного грязно-серого оттенка с россыпью белых цветков. Катя платки носить не любила, поэтому в её гардеробе до войны такие предметы одежды не водились. Среди предназначенных для неё вещей девушка обнаружила небольшую плетёную корзинку. В мыслях пронеслось воспоминание из детства, как в точно такую же бабушка складывала свежеиспеченные куличи.       Катя поспешила забраться обратно в их укрытие. Мужчины уже сменили солдатские шинели на простую деревенскую одежду и потягивали папиросы. Все синхронно развернули шеи, уставившись на вошедшую.       — Совсем другой человек! — удивлённо сказал связист, приподнявшись с насиженного места. — Только кое-чего не достаёт.       Он вынул из мешка две буханки зачерствевшего хлеба и всунул их на дно корзины, прикрывая белой кружевной салфеткой. Обсудив напоследок ещё раз план действий с командиром, Катя с Володей под дружное: «Ни пуха!» выдвинулись выполнять свои первые задания.       Дорога выходила на пригорок и раздваивалась — там их пути и разошлись. Мужчина напоследок сверкнул хитрым взглядом и кивнул, желая удачи. Снайперша огляделась по сторонам и быстрым движением вытащила заблаговременно спрятанный под платьем пистолет, который норовил выпасть в любой момент. «Тут понадёжнее будет», — подумала девушка, складывая оружие на дно корзинки. Хоть и было приказано оружия не брать, но она решила по-своему, так, мол, без пистолета все равно что голая.       Вокруг было непозволительно хорошо — солнце неторопливо поднялось над горизонтом, украшая земные просторы золотыми лучами, летали стайки мошкары, поднимали свои головы и разворачивали к свету бутоны первых полевых цветов. Катя быстро дошла к Червоному. Немного помявшись, отряхнув пелену подползающего страха, вышла на просёлочную улицу и твёрдой поступью зашагала вглубь деревни. Большие, добротные дворы чередовались с захудалыми и невзрачными. «Такая тишина, будто все вымерли», — заметила Катя, заглядывая в тёмные ставни. Ноги сами её принесли в центр большого села. Как уверял лейтенант, тут и правда располагался базар (она заметила несколько покосившихся навесов), только ни продавцов, ни покупателей не было.       Из-за невысокого забора напротив мелькнула облысевшая макушка, обладателем которой оказался низенький мужичок. Лицо его было испещрено глубокими морщинами, дряхлая кожа свисала на высохшую челюсь. Он прищурился и устремил свои маленькие узкие глаза на незнакомку. Катя, заметив мужчину, встрепенулась от неожиданности и быстро, как попало, повязала на голову платок. Он подошёл вплотную к изгороди и опёрся на неё руками. В окне дома, немного скрытом за большим кустом малины, показалось ещё одно любопытное лицо. Катя перебирала в голове идеи, думала, стоит ли начинать разговор или лучше дружелюбно кивнуть и убраться прочь? Ей казалось, что язык тела выдаёт в ней самозванку. «Не будь такой трусихой!» — девушка пыталась убедить саму себя. Собравшись с мыслями, чтобы завести беседу, девушка шагнула в сторону дома. С другой стороны торговой площади появилось несколько женщин. Они быстрым шагом, переходящим в бег, приближались к началу улицы. Катя увидела их встревоженные лица, покрытые испариной. Было видно, что женщины откуда-то убегали. Но почему?       — Не стой тут, милочка, ступай домой! — протараторила одна, пробегая мимо незнакомки.       — Куда же… Что случилось? — Катин голос дрожал от неуверенности. Она провожала их взглядом, отступая к чужой изгороди.       — Ой, да ты как с луны свалилась! Немцы уже на хуторе, кур гоняют, к нам с минуты на минуту заявятся, что случилось!       Катя вжалась в забор, сдвигаясь ближе к углу большого дома. Сердце бешено ускорило ритм. «Вот так вышла на разведку», — не без ноты досады пронеслось в голове. Тело накатом захлестнула давящая боль, дышать стало трудно. Нос учуял запах бензина в перемешку с чем-то горелым. Дальше всё, как на ленте киноплёнки — она стоит посреди площади, по бокам толкаются испуганные люди, перешёптываясь; она слышит знакомое имя и не верит, может, показалось? Поднимает голову и видит его. Нет, это просто очень похожий немец, они все на одно лицо, но эти глаза ни с кем не спутаешь, она слишком долго вглядывалась в них тогда, в том треклятом доме. Она знает, что их мысли сейчас — одно целое. Сердце колотится так сильно, что ей кажется, вот-вот даст осечку и замрёт навсегда. «Может, оно и к лучшему?» — проносится в голове, пока снайперша перебирает ватными ногами, стремясь скорее покинуть площадь, чтобы завернуть за поворот и осознать, что всё это — лишь гадкая игра её сознания. Девушка позволила себе выдохнуть и обернуться.       — Этого не может быть, не может. Так не бывает… — судорожно шевелила губами снайперша, оперевшись о ствол дерева. — Сейчас немцы расползутся по всему селу. Нужно уходить!       Девушка поднялась на ноги и отряхнула подол платья, вдруг обнаружив, что корзинки, а вместе с ней и пистолета, и след простыл. Чертыхнувшись, она второпях вышла на грунтовку, минуя несколько дворов. В конце улицы уже стояли двое фрицев с автоматами наперевес. «Ловко же они…» — мысли перебивали друг друга. Ситуация ухудшалась с каждой секундой, а выхода из неё не наблюдалось. Что она им скажет, если её остановят? А они непременно должны остановить! Почти достигнув конца улицы, девушка по-хозяйски свернула в крайний двор. Она преодолела несколько ступенек и оказалась на крыльце невзрачной избы с резными ставнями. Постучав пару раз в дверь, Катя взывала к высшим силам, чтобы хозяин пустил её внутрь. С той стороны раздалась возня — кто-то отворял засов. Из приоткрывшейся щели выглянула грузная пожилая женщина, по росту доходившая снайперше едва ли до плеч. Катя молитвенно сложила ладони и посмотрела на хозяйку, испрашивая:       — Пустите, будь ласка, до хаты, хозяйка! / Пустите, пожалуйста, в дом, хозяйка!       Та ей ничего не ответила, лишь сильнее насупив лицо. Катя продолжила:       — Там на улице немцы, они меня в живых не оставят! Пустите, хозяйка, ради Бога!       Толстая рука схватила Катю за пояс и затащила внутрь дома. Хозяйка, громко грюкнув дверью, запричитала:       — И двух дней не прошло, заявились опять! Черти поганые, да чтоб их… Как их свет белый носит…       Катя застыла посреди комнаты, боясь пошевелиться. Только глаза бешено бегали, не в силах остановиться.       — Тебя как зовут-то, дитя? Чья ты будешь? Не здешняя? — спросила женщина, суетливо бегая по помещению. Она накрыла стол небольшой белой скатертью, выставила тарелку и пустой стакан.       — Екатерина. Катя, Катей меня зовут, — произнесла «ожившая» девушка. — Я на базар шла, а тут…       — Ох, давно у нас никто не торгует, дитя моё, — заметила женщина, наполняя стакан молоком. — Эти, прости Господи… Уже и себе еды не придумаешь, а они всё тащат, тащат! Ну-ка, садись за стол, перекуси, рёбра вон сквозь платьице видно…       Снайперша послушно уселась на табуретку и залпом осушила стакан, вытирая губы тыльной стороной ладони. Тут же стянула с себя платок. На лбу осталась красная полосочка — так сильно она его затянула.       — Пей, пей, рыбонька, не бойся! Видно по тебе, как на духу, что не деревенская ты, — женщина опёрлась на подоконник, пальцем отодвигая занавеску. — Переждешь у меня, а дальше думать будем. Побудут с пару дней, да денутся куда-нибудь.       — Мне нельзя надолго задерживаться, хозяйка, меня ждут... — Катя осеклась и замолчала.       — Подождут, ничего! Гляди, что творится-то, — она закивала головой в разные стороны. С улицы послышались крики и немецкая речь.       — Неужто по твою душеньку собрались? А ну, ложись в постель! Живо!       Катя одним махом оказалась в соседней комнате, вжимаясь в прохудившийся матрас. Хозяйка накрыла тело девушки длинным бархатным платком. Кате показалось, что он совершенно чужд этому месту, будто вырван из какой-то другой эпохи. Сердце вновь заколотилось, а в глазах начало темнеть от страха. Девушка укрылась с головой, крепко сжимая мягкую ткань и вдыхая спёртый воздух. Кровь стучала в висках, заполняя неравномерным шумом всё пространство — думалось, что дикое биение слышно даже за порогом. Раздался глухой стук в дверь и женщина, суетясь, поспешила к выходу.       — Доброго дня, герр офицер! Молочка изволите, иль чего покрепче? — залебезила женщина, стоя на пороге.       — Г’де девшонка? — на ломаном русском спросил немец.       Катя сразу поняла, кто был хозяином этого пронизанного стальными нитями голоса. Тогда, в Сталинграде, ей казались уморительными попытки фрица говорить на её языке. Сейчас же его речь заставляет дрожать девичье тело, подобно маленькому листочку на сильном холодном ветру.       — Яка така дівчина, герр офицер? У хаті онука моя / Какая такая девушка, герр офицер? В доме моя внучка, — уверенно отвечала хозяйка. — Хворает она сильно, вторую неделю уже не встаёт! Вы лучше не ходите к ней, герр офицер, я-то привыкшая уже, а вы вдруг заразитесь?       Немец закатил глаза, всем видом намекая, что ему надоело слушать эти нелепые россказни. Одним сильным рывком он потянул женщину за грудки и выволок во двор. Та скатилась со ступеней с жутким стоном, упав на голую землю, перепачкав лицо. Офицер, как ни в чём не бывало, вошёл внутрь. Он поправил фуражку, натягивая её сильнее на лоб. Орлиный взгляд проскользил по каждому сантиметру небогатой комнаты с низким, почти нависающим потолком и остановился на пустом стакане, на стенках которого остались капельки молока. Охотник почти добрался до своей добычи. Сквозь приоткрытую дверь Катя увидела его широкую спину, перетянутую тёмной тканью шинели. Немного наклонив голову, мужчина устремил взгляд в сторону двери, скрывающей ещё одно незамысловатое помещение и через три широких шага оказался рядом. Казалось, Кате сейчас были неподвластны движения собственного тела. Ей хотелось испариться, исчезнуть, зажмурить глаза, а открыв увидеть перед собой пустую комнату, но она была не в силах отвести испуганного взгляда от вошедшего. Немец в один мах сдёрнул бархатистое укрытие, обнажая девичий страх.

***

      Двое офицеров вышагивали в сторону разгружающейся колонны. Нужно было проследить, все ли прибыли на место, отдать новые приказы младшему составу, связаться с соседними дивизиями. Голова закипала, а в добавок привалила ещё одна проблема. «Катерина, вот так встреча. Уж не подумал бы, что наши пути вновь пересекутся в забытой Богом деревне под Харьковом», – думал Ханс. Он сразу узнал её, в ту самую секунду, когда колючий взгляд русской следовал по его кителю и, словно притянутый магнитом, не мог оторвать глаз от её испуганного лица.       — Ханс, будь уверен, ты можешь полностью положиться на меня! – радостно заявил Мюллер и закинул руку на плечо приятеля.       — Я не сомневаюсь, Вилли, – голос гауптштурмфюрера был напряженным. — Где солдаты Ламмердинга? Я не хочу, чтобы только наши люди рыли эту чёртову землю! Эй, Хорст!       Роттенфюрер завертел головой как преданная собачка и, заметив командира, тут же поставил несколько деревянных ящиков себе под ноги, вскидывая руку в нацистском приветствии.       — Хорст, немедленно свяжись с «Мёртвой головой», – скомандовал Ханс. — Где их только носит…       — Слушаюсь, герр гауптштурмфюрер! Только кабель ещё не протянут, я распоряжусь.., – командир тут же прервал речь солдата, воскликнув :       — Ты совсем распоясался, Хейнике! Отправьте посыльного, неужели я должен думать за тебя?       Мюллер, наблюдавший за набирающей обороты перепалкой, решил вмешаться и увести друга от греха подальше. Он ловко вынул две сигареты и вручил одну Хансу. Офицеры направились к припаркованному штабному Мерседесу. Вильгельм стремился всеми правдами и неправдами успокоить разбушевавшегося командира. Они зашли под раскидистую крону большого дуба. Ветер стучал друг об друга полуголыми ветвями. Вильгельм выдохнул облачко дыма и обратился к Хансу:       — Приятель, на тебе с утра лица нет. Что-то стряслось? Мы ведь друзья, помнишь?       Гронефельд устало протёр глаза, стягивая фуражку. Он ухмыльнулся, дослушав товарища.       — Война, Вилли, она… Как нелюбимая женщина — вытягивает из тебя все соки, — офицер взъерошил копну тёмных волос. — Наверное, я боюсь признаться себе, но я просто устал.       Мюллер задумчиво затянулся, устремив взгляд в небо, провожая маленькие тучки. Конечно, он прекрасно понимал, о чём говорит его старый товарищ. Вместе они прошли Францию, вместе переступили границу Советского Союза и, впоследствии, пережили многое. Война их сплотила, связала неразрывной пуповиной. Мюллер заметил, как после первого большого поражения, которым для них стала битва за Москву, Ханс начал замыкаться в себе. Он понимал, что мужчинам не свойственно показывать подлинных чувств, поэтому не стал требовать от друга невозможного. Да и чего греха таить — сам был таким же. Вильгельма война научила быть более изворотливым, гибким. Он никогда не рвался в бой в первых рядах, как зачастую поступал Ханс; его стратегия — наблюдать и выжидать. Во многом поэтому унтерштурмфюрера невзлюбили некоторые сослуживцы : он был своеобразным сборником слухов и сплетен, но как раз это способствовало поддержанию дисциплины, ведь все понимали, что любая информация быстро пойдёт вверх и никто не желал попасть под горячую руку гауптштурмфюрера Ханса Рудольфа Гронефельда.       — Знаешь, дружище, а у меня ведь есть небольшой сюрприз для тебя, – Мюллер добродушно улыбнулся и сощурил ехидные глаза.       Ханс, не скрывая удивления, спросил :       — Почему он всё ещё не передо мной, Вилли?       Офицер собирался взять друга под руку и окончательно размыть его гневное настроение, но заметил хромую фигуру, устремлённую прямо в их сторону. Незнакомый мужчина еле доковылял, размахивая плетёным лукошком.       — А этому доходяге чего понадобилось? Боже, на него даже смотреть жалко, – бросил Мюллер, разглядывая незваного гостя.       — Господа офицеры! Не прибёг бы, если бы не дело первой важности! – запыхавшись начал мужчина. — Глядите, глядите, что нашёл! – он продолжал доклад по-русски.       Протянув корзину ближе к офицерам, мужчина откинул белую кружевную салфетку и стал тыкать указательным пальцем, приговаривая: «Вот! Вот!»       — Я не понимаю, чего ему надо? Что он на хлеб тычет? – Мюллер в недоумении обратился к Хансу. — Нужно позвать переводчика… Или я прикончу его прямо здесь!       Он потёр подбородок, гримасничая в раздумии. Кинул недовольный взгляд на заладившего калеку, а потом на командира. Ханс склонился над корзинкой и задал вопрос по-русски, как сумел:       — Русс, что ти хоть’ет ? Говог’ить или, – Ханс приставил два пальца к голове мужчины, имитируя пистолет.       Хромой встрепенулся, будто даже стал на пол головы выше, замахал руками и вытащил из корзинки ТТ:       — Герры офицеры, ну, вот же! – он завертел узловатой рукой, сжимая оружие. — Это у девки под хлебом было, она Вас, господа, стрелять хотела!       Друзья вопросительно переглянулись. Вильгельм открыл рот, но Ханс жестом прервал его и обратился к русскому:       — Тальш’е говог’ить.       — Как скажете, как скажете! Девка та не местная, это уж точно. Не видел я её тут раньше, верно партизанка, – он притопнул уцелевшей ногой и сплюнул на землю. — Зуб даю!       Мужик замялся, глядя на озадаченных немцев. Он не спешил уходить, видно, что ждал заслуженной похвалы. Мюллер вытащил мятую пачку с оставшимися сигаретами и, не церемонясь, бросил её под ноги.       — Тафай сюда, – Ханс выдернул пистолет из рук доходяги и сунул обратно в корзину, унося находку с собой.       Офицеры быстро удалялись с места незапланированной беседы. Гауптштурмфюрер хмурил лоб и едва слышно ругался. Мюллер не стал встревать, приблизительно догадавшись, о чём донёс этот хромоногий. Теперь ко всем прочим организационным делам приплелось ещё одно: выявление партизанки.       — Хейнике! Где тебя черти носят, твою мать? – громом раздался голос Гронефельда. Роттенфюрер показался из деревянной избы, которую определили как временный штаб. Он подбежал к командиру и недоумённо ответил:       — Герр Гронефельд, но вы ведь сами приказали немедленно наладить связь!       — Хвала небесам, что твои мозги ещё сохранили способность запоминать мои приказы, – язвительно произнёс гауптштурмфюрер, всучив корзину растерянному Хорсту. — Нужно прочесать каждый дом, каждый сарай в этом селе. У нас завелась мышь, Хейнике, и её нужно поймать.       Роттенфюрер безоговорочно внимал словам Гронефельда. Получив довольно расплывчатый приказ он замялся, перетаптываясь с ноги на ногу, но всё-таки решил уточнить:       — Герр гауптштурмфюрер, так кого искать нужно? Мне необходимо довести приказ до солдат, и… – он не успел закончить.       Ханс, дав подчинённому в распоряжение очень скромные сведения о искомой, решил не терять времени и отправиться на поиски сам. Мюллер вызвался заняться «вынюхиванием» вместо командира, но получив утвердительный отказ и фразу: «Этот вопрос будет на моём личном контроле» ретировался в штаб.       Гронефельд быстрым шагом миновал половину улицы, перебирая варианты, где, вероятнее всего, могла оказаться снайперша. «А ты любишь поиграть. Неужели так нравится ходить по лезвию ножа?», – рассуждал немец, проходя мимо очередного дома. За ним следовали двое солдат, они с остервенелой злостью вламывались в жилища и кричали: «Партизан, партизан!» Деревня затаилась в немом ужасе.        Необходимо было успокоиться, привести мысли в порядок. Офицер выудил из кармана брюк пачку, но, не обнаружив внутри ни одной сигареты, бросил на землю. «Кажется, нужно меньше курить», – решил Ханс. Он шёл медленно и уверенно, как подобает офицеру элитной дивизии, и ухмыльнулся сам себе, когда заметил, что при его приближении сельчане уползают в свои жилища. Из пут размышлений Гронефельда вырвал громкий возглас:       — Герр гауптштурмфюрер, мы патрулировали улицу и, кажется, видели девчонку! Она зашла вон в тот дом, на окраине, – пальцем указал солдат на избу с резным фасадом, а напарник активно закивал. — Мы подумали, что она местная, поэтому не доложили сразу.       — Отличная работа, солдаты, – суровые ноты голоса командира заставили их непроизвольно вытянуться и расправить плечи.       Ханс, скрестив руки за спиной, без спешки направился к цели. Ему было приятно осознавать, что не потратил на поиски девчонки почти никаких усилий, в очередной раз убедившись, что все вопросы нужно решать с холодной головой. Он почти достиг нужного двора и остановился. Дыхание участилось, а в желудке что-то неприятно сжалось. Ладони стали влажными, так, что пришлось вытереть их о ткань брюк. Что происходит? Неужели он боится? Да и кого, беззащитной русской бабы? Она наверняка забилась под пол и молится, чтобы о ней все забыли, а он, гауптштурмфюрер Гронефельд, полностью владеет положением. Преодолев несколько ступенек и оказавшись на крыльце дома, немец постучал кулаком. Дверь задребезжала от грубых ударов. Хозяйка не заставила себя долго ждать — из полумрака небольшого помещения выступил низенький силуэт. Женщина хлопотливо сняла запачканный фартук.       — Я захотить ф дом, – сообщил немец и сделал шаг навстречу.       Хозяйка тут же засуетилась, начала размахивать руками, беспрерывно о чём-то рассказывая. Для Ханса эта болтовня напоминала жужжание назойливых мух, терпеть которое не входило в планы офицера. Он рванул женщину за плечи и она, не удержавшись, покатилась на землю. Гронефельд оказался внутри хаты — он бывал в десятках, а то и сотнях таких же, ничем не примечательных деревенских лачугах. В Союзе ему редко доводилось встречать добротные кирпичные постройки. «В этих домишкам могут жить только варвары», – думал немец, проходясь пытливым взглядом по убранству помещения. В углу, как-бы нависая над всем пространством, за ним наблюдала икона. Ханс посмотрел Богу в глаза без тени смущения. Приоткрытая дверца, ведущая в другую комнату, скрывала от него снайпершу. Гауптштурмфюрер был уверен в этом, он, словно лагерная овчарка, ощущал запах расползающегося страха. «Вот ты и попалась, мышка», – Ханс преодолел разделявшее их препятствие. Она лежала, вдавившись в чужую постель, накрытая какой-то шалью. Немец не медля скинул с её тела мнимую защиту. Девушка уставила свои яркие глаза в одну точку, не шевелясь, только высоко вздымающаяся грудь выдавала её нарастающее волнение. Ханс смотрел на снайпершу сверху вниз, надменно, с примесью изумления. «Несомненно это ты, Катерина», – он рассматривал, как закручиваются цветные вихри на радужке. Немая сцена продолжалась, но Хансу было необходимо выудить из девчонки хотя-бы звук. Он медленно прислонил ладонь к её бледному, почти безжизненному лицу, а потом сжал челюсть, больно вдавливая в худые щёки свои пальцы, по-хозяйски крутанул лежащую голову и хотел схватить за шею, но замысел нарушил истошный женских крик, нагло врывающийся в комнату с улицы. Ханс отпрянул от русской и подойдя к двери бросил:       — Думать бешать — я стрелять фсех шит’елей. Verstehen? / Понимаешь? – немец выжидающе смотрел на Катю, но та лишь закрыла глаза и откинула голову на вмятую подушку.       — Ich gehe davon aus, dass das ja bedeutet / Я полагаю, это значит да, – он одним махом выскочил из избы.       Тем временем, на улице разворачивалась ужасная картина: двое солдат приволокли, крепко ухватив за руки, бьющуюся в истерическом плаче, совсем молоденькую девушку.       — Вот, поймали партизанку, как вы приказывали! Куда её, герр гауптштурмфюрер? — весело вопрошали рядовые с румяными лицами, ощупывая жертву.       — Я в вас не сомневался. Ведите в штаб. И заставьте её заткнуться, – распорядился Ханс. Следом его догнала мысль: «Ничего, эта тоже сойдёт»       Фрицы быстро волочили несчастную по грунтовке. Было видно, как задиралось её платье, обнажая светлую кожу, которая тут же покрывалась тёмными ссадинами и порезами. Улица наполнилась криком и болью.       Мюллер встретил гауптштурмфюрера у дверей штаба и поспешил обрадовать свежими новостями: танковые части «Мёртвой головы» уже начали выгружаться и занимать свою линию обороны, а дивизии «Лейбштандарт» оставалось несколько дней марша. Ханс удовлетворительно кивнул, ведь это означало, что дела идут как нельзя лучше. Вильгельм приободрил приятеля:       — Можешь спокойно выдохнуть, Ханс. Я слышал, что с партизанкой ты тоже справился?       — Двое рядовых притащили её в штаб, – он на мгновение призадумался. — Надо их как-то поощрить… Лицо Мюллера напряглось, а потом растянулось в коварной улыбке:       — Думаю, они сами придумают, как именно себя поощрить. Раз уж привели…       Ханс сдавленно угукнул и машинально потянулся за пачкой сигарет, но тут же вспомнил, что уже опустевшую выкинул на дорогу. Вильгельм спохватился и услужливо протянул свою.       — Старина, только не говори, что ты выкурил свою пачку! И пол дня не прошло, – изумился Мюллер. — Погоди-ка! Я знаю! Знаю, что тебе нужно.       Они подкурили и унтерштурмфюрер буквально утащил друга за собой. Офицеры подошли к мерседесу и Вильгельм, пыхтя сигаретой, распахнул крышку багажника, зазывая Ханса. Немец, обходя автомобиль, вытянул шею и заглянул внутрь. Глаза удивлённо округлились, когда он обнаружил багажник заполненный под завязку ящиками с шампанским. Чуть не выронив сигарету, Ханс, не скрывая удивления, задал вопрос:       — Мюллер, где ты это взял, твою мать? Если бы только Хауссер увидел…       — Там где взял — уже нет, приятель, – Вильгельм закрыл крышку и запрыгнул сверху, потягивая терпкий табак. — Так что, ожидание не обещает быть томным!       Немцы многозначительно переглянулись и залились раскатистым смехом, ухватившись за животы. Кажется, это был первый раз за день, когда Ханс почувствовал себя более-менее сносно. Немного придя в себя, Мюллер продолжил:       — А насчёт Хауссера… Я уверен, он промышляет делами похлеще наших.       Гронефельд пожал плечами, не находя слов для вразумительного ответа. Обсуждать подробности чужой жизни ему не хотелось.       — Я, к слову, заметил тогда, на площади, пару симпатичных девушек, – как-бы невзначай протянул унтерштурмфюрер и глянул на друга. Ханс вздёрнул бровь и бросил укоризненный взгляд. Мюллер не унимался:       — Что ты так смотришь? Значит, Хауссеру можно трахать свою русскую переводчицу, а нам нельзя? – он спрыгнул с мерседеса, поправляя задравшийся китель.       Ханс, не удержавшись, снова рассмеялся:       — С чего ты это взял, Вилли? Ты, что-ли, свечку держал?       — У меня везде есть «уши», – офицер развернулся к другу и прислонил ладони к голове, широко растопырив пальцы.       Они вышли на край деревни, устремив взгляд куда-то на запад. Издалека слышалась немецкая речь, суетились солдаты, перетаскивая ящики с патронами. С русской стороны не было заметно никакого движения.       — Ещё немного и «листочки» у тебя в кармане, Ханс. Точнее, на шее, – тихо произнёс Мюллер, не желая нарушать умиротворяющую картину.       Ханс облегчённо вздохнул и посмотрел на друга. Ему было приятно, что кто-то может так искренне порадовать чужому успеху. Гронефельд очень ценил своего товарища за открытость, которой ему самому порой не доставало. Восточный фронт слепил из гауптштурмфюрера совсем другого человека. Он признал, что советский солдат — сильный, мотивированный противник. Такого ожесточения в боях ни во Франции, ни в Польше, ни в Прибалтике ему встречать не приходилось. Русские бились насмерть, буквально по кусочку выгрызая победу. Тогда Ханс начал понимать, что война в Союзе не будет простым блицкригом. Некоторые его сослуживцы фанатично стремились получить награды, не считаясь с потерями, лишь бы заветный кусок железа приятно бряцал при ходьбе. Ханс же, напротив, не стремился к глупому собирательству наград — он дорожил каждым своим солдатом и зачастую находился вместе с ними на передовых позициях.       В голове снова возник образ снайперши. То, какой он увидел её сегодня, полностью отличалось от той, которую он запомнил. Тем летом, в разрушенном здании непокорного города, русская показалась ему достаточно суровой и воинственной. При ней была заряженная винтовка, вода и еда — снайперша была хозяйкой положения. То, почему она не убила его тогда, хотя по всем правилам, конечно, должна была, для Ханса оставалось неразрешённой загадкой. Ну, а сейчас к ней добавилась ещё одна — почему он сам, Ханс Гронефельд, не выстрелил в запуганную девчонку избе? От этих рассуждений голова моментально наливалась свинцовой тяжестью. Пусть русская сама расскажет ему, расскажет всё, что он потребует. «Да, так и сделаю. Только не сейчас... Сейчас я слишком устал. Немного позже», – заключил немец и с характерным звуком откупорил бутылку.