Глава II. Часть 4

без слов пред тобой замираю, ты слышишь меня в тишине. я снова тебя теряю, но помню, что ты во мне.

ты видишь, а я слепая ты знаешь, куда я спешу я в каждом тебя узнаю  вот все, о чем я прошу.

Forma Oblaka

***

      Дождавшись, пока стихнут душераздирающие визги и немецкое гарканье, Катя набралась сил подняться с постели. Она осторожно коснулась впалых щёк. Казалось, в том месте, куда немец вдавливал свои пальцы они втянулись ещё сильнее. На лице всё ещё осталось его грубое прикосновение и Катя ладонями попыталась стереть, смазать невидимый отпечаток. Украдкой, будто ожидая засады, девушка подошла к распахнутой настежь входной двери. На земле, опираясь на ступени, лежала хозяйка. Она вытирала лицо грязным фартуком, но слёзы стекали градом не хотели останавливаться. Катя быстро оказалась рядом, подымая ту под руки.         — Тебя он хоть не забрал, моя душечка, – выдавила сквозь беззвучный плач женщина. — Чего им надо, гадам? Чем мы так Господа прогневили? Боже ты мой!       Хозяйка смогла подняться на ноги, перетерпев боль. Они снова оказались внутри дома. Катя опустилась на табурет и не смогла проронить ни слова. Осознание нарастающей беды постепенно захлёстывало девушку. Жесткие, как кусок железа, слова немца словно хлыстом ударили снайпершу и она подскочила с места.        — Что ты, что ты, рыбонька? Скажи, бил он тебя, офицер этот? – женщина подбежала к Кате и осторожно ухватила её лицо ещё мокрыми от слёз ладонями.        Девушка, словно завороженная, беззвучно шевелила губами. Зрачки покрылись стеклянной плёнкой, к горлу подступил ком. Она смогла выговорить лишь шёпотом:        — Н-нет, не бил… Он меня не тронул, – и уткнулась в полную грудь хозяйки, срываясь в удушливых рыданиях. — Он убьет всех! Всех, всех перестреляет!       Хозяйка лишь притянула к себе хрупкое дрожащее тельце и нежно, по-матерински гладила по спине, распутывая слипшиеся пряди каштановых волос.       Катя потеряла счёт времени. Впервые за несколько месяцев она так горько плакала. Обычно снайперша не позволяла себе такой слабости, может, чтобы не рушить уже устоявшийся образ суровой солдатки или потому что просто не получалось, не находилось сил.        Катя вжималась в тело незнакомой женщины и чувствовала невидимую глазу связь. В голове пронеслось воспоминание: она, ещё совсем юная, прибежала к маме и точно так же уткнулась в тёплую шею и долго-долго рыдала, не могла успокоиться.        Снайперша вытерла влажные дорожки и посмотрела на женщину, произнося вполголоса:        —  Простите, – чуть опустив глаза, — Как вас зовут?        Хозяйка тепло улыбнулась и пригладила непослушные девичьи волосы.        — Аврора Никаноровна, внученька. На селе все баба Ава называют, так уж повелось. Ну, чего же ты, милая моя?        Катя растерянно улыбнулась и по щекам снова покатились солёные капельки.        Солнечный диск, будто под собственной тяжестью, клонился к горизонту, выкрашивая землю в кровавые оттенки. Птицы допевали свои последние песни и резво юркали в гнёзда.       В деревне было тихо — никто не рискнул высунуть нос за порог. В неприметной избе на отшибе хозяйка хлопотала над простым ужином. Комнату заполнил запах каких-то полевых трав, вроде чабреца и полыни, и ещё вкусно пахло картошкой. Катя лишь молча наблюдала за ловкими движениями старой хозяйки. Баба Ава ухватомдостала из печи небольшой глиняный горшок с запёкшимся картофелем и позвала ужинать. Они молча сели за стол, но кусок в горло не лез. Катя первая нарушила молчание:        — Мне нужно уходить отсюда, скоро солнце совсем сядет. Там, почти возле леса, в брошенном сарае ждут меня товарищи, – она опустила лицо на руки. — Только… Если я уйду — немцы тут никого в живых не оставят. Я тут, читай, заложница.       Баба Ава заохала, прицокивая языком. Она отпила глоток сильно разбавленного травяного отвара и поглядела в окно, раздумывая.       — Все мы тут как разменная монета, милая, все. Но офицеришка этот тебя точно запросто так не отпустит, крепко взялся, – с Катиной стороны послышался протяжный, полный досады вздох. Хозяйка продолжила: — Чай, не каждый день ему разведчицы подворачиваются, вот он и вгрызся, собака несчастная. Дорожку наверх себе выбить хочет. Точно, точно тебе говорю! Немчура ушлая вся, им бы пожрать побольше, да орденами увеситься, тьфу. Давай поступим вот как: я на хутор сбегаю, у меня там сестра живёт, ежели что — муку пошла относить, – женщина замолчала, пережевывая картошку: — В сарае том, возле дороги, раньше сено складывали на зиму. Нет-нет, да и заходит народ туда поживиться. Я мимо идти буду, да знак какой-нибудь подам, чтоб поняли, что от тебя.       Катя внимала словам хозяйки с изумлением. Она не ожидала такой храбрости и самоотверженности от простой деревенской женщины.       — А чего ты так смотришь, рыбонька? Думаешь, испугаюсь? – баба Ава отмахнулась рукой. — Мой век уже отбыт, это вам, молодым — жить и жить! Да и знаю я поди больше твоего, уж не серчай.        — А если немцы встретят? Что тогда? – тревога закрадывалась в нагруженное сознание.        — Уж нужна я им, баба старая, – женщина поднялась из-за стола, закинув тоненькое полотенце на плечо и открыла старый деревянный сундук. Она достала графитового цвета плащик и платок, дальше показался толстый пучок сухой пшеницы и ещё какой-то травяной сбор; напоследок вынула из закромов полупустой мешочек с мукой. Хозяйка быстро затянула платок на голове и накинула плащ, который был ей на два, а то и три размера больше. «Наверное, от мужа остался», – подумала снайперша.        — Напасть немецкая уже в четвёртый раз на нашу землю заявилась, внученька. Вот не было их, не было деньков так три-четыре, как в землю провалились и на тебе — тут как тут! Пуще прежнего… Видно, дали им по лбу наши-то!       Хозяйка несколько раз перекрестилась перед образом, бегло прочитав молитву и остановилась в дверях, оглядев своё жилище, как в последний раз. Катя оказалась рядом. Она подошла так тихо, что не было слышно скрипа половиц. Девушка не знала, с чего начать. Да и нужно ли? Она ещё раз посмотрела на хозяйку хаты: лицо её порозовело в красках уходящего дня, платок скрывал редкие волосы, обрамляя круглое лицо. Котомка со скудным содержимым, перевязанная марлей, выглядывала из-под длинных рукавов. В глазах читалось смирение. Катя не могла наглядеться, будто какая-то сила заставляла внимать женскому образу. Интересно, какая она была до войны? Наверно, раз в сто краше. Нет, всё-таки у войны не женское лицо, нет. Разве может столько горя вынести она, которой должно быть доброй и нежной? А теперь — кто уж спросит?        — Аврора Никаноровна, – прошептала девушка, будто боясь, что кто-нибудь услышит. — Ваше имя, пусть оно вас оберегает, а мне даёт надежду.        Хозяйка засияла после слов своей гостьи.        — Даже за самой тёмной ночью следует рассвет, внученька. Ничего не бойся, милая. Храни тебя Господи, – она вышла во двор, выглядывая на улицу. — Ну, ни пуха!        Катя стояла на крыльце чужой избы и взглядом провожала хозяйку. Небольшая женская фигура в неприглядном плаще быстро скрылась за пригорком. Деревня кишела немецкими патрулями и гостья надеялась, почти умоляя судьбу, чтобы баба Ава отыскала ребят и сообщила о скверной ситуации. Она думала о том, как сложилось у молчаливого Володи в Бессарабовке, настигли его враги или он успел уйти незамеченным? А что теперь делать с рацией, которую приволок лейтенант? Голова шла кругом от давящих мыслей.       На столе осталась нетронутое блюдо с тремя небольшими картофелинами. Отвар уже перестал испускать струящийся ароматный пар. Занавески затрепетали от внезапного сквозняка, будто навсегда прощались со своей хозяйкой. Катя плюхнулась на табурет и откинулась назад, опираясь о стену. Она чувствовала себя совсем странно, не принадлежащей самой себе, будто в ожидании казни, только палач не спешил осуществлять приговор. Ей хотелось стать рыбой и разрезáть тёмную водную гладь без дум и желаний или плыть по морю без цели, без усилий, только лишь слушая тишину. Кажется, девушка так и уснула, сидя на неудобной табуретке, потому что очнулась, когда холодные сумерки сплошным фронтом опустились на землю. За окном не было ветра, не было слышно людских голосов, сверчки не затевали свои серенады. «Тихо, как в склепе», – почудилось девушке и она ощупала себя за лицо, прогоняя наваждение.       Раздался громкий стук — ровно три удара. «Неужели вернулась?», – не успела подумать девушка, как её надежда тут же рассыпалась при виде высокого силуэта в ненавистной форме. Она скоро отперла дверь, но не решилась поднять взгляд.       — Кде женшина? – спросил немец, с удивлением глядя на девушку.        — Пошла к сестре на хутор, сегодня не успеет вернуться, – в полголоса отозвалась Катя, рассматривая натёртые до блеска сапоги.        Мужчина промолчал, лишь несильно толкнул русскую в область груди, заставляя пройти внутрь дома. Дверь захлопнулась и погрузила вошедших в полумрак. Темнота скрывала их лица, накинув полупрозрачное полотно. Немец уселся за стол, аккурат туда, где Катя случайно уснула. Рукой он распорядительно указал на пустой табурет рядом, приказывая снайперше сесть.        — Ehrlich gesagt habe ich nicht erwartet, dass Sie auf mich hören und nicht versuchen zu fliehen / Признаться честно, не ожидал, что ты меня послушаешься и не попытаешься сбежать, – немец вальяжно закурил, заполняя небольшое помещение дымным облаком. — Da habe ich den Nagel auf den Kopf getroffen, oder? / Значит, я попал в самое яблочко, не так ли?        Он глухо засмеялся, но тут же устремил суровый взгляд на русскую. Серебристый свет из окна придавал беседе лишней интимности. Катя заметила, что фриц выглядел весьма расслабленно. Он прислонил голову к стене и вытянул ноги, не сводя с неё колючего взгляда.       — Wenn ein SS-Offizier Ihnen eine Frage stellt, müssen Sie diese beantworten. Verstehst du? / Если офицер СС задаёт тебе вопрос, на него должно отвечать. Тебе ясно?        Катя отвернула голову и еле слышно буркнула «Ja». Шумно выдохнув, немец продолжил:        — Und nun erzählen Sie mir, welcher Zufall hat Sie hierher geführt? / А теперь расскажи, какая такая случайность привела тебя в это место?        — Das ist meine Verwandte, Aurora… / Это моя родственница, Аврора… – не успела закончить девушка, как офицер тут же её прервал, прикладывая указательный палец к тонким губам и мотая головой. Он снял фуражку, небрежно кинув ту на стол.        — Ich will es nicht einmal hören, Liebling. Kompletter Unsinn. Sie hatten genug Zeit, sich etwas Vernünftiges auszudenken / Даже не хочу слышать, милая. Полная чушь. У тебя было достаточно времени, чтобы придумать что-нибудь сносное, – немец приблизился к девушке и ухватил ту за подбородок, приказывая не отворачивать лицо. — Ich habe dich schon einmal lügen sehen / Я уже видел, как ты умеешь лгать.        Снайперша хмыкнула, приподняв уголок губ в коварной ухмылке и произнесла по-русски: — Но в прошлый раз тебе это не помогло. К тому же, я почти сказала правду, – она с вызовом заглянула в знакомые глаза, — Eine Ratte ist eine Ratte / Крыса – есть крыса.        Резкий рывок на себя и девушка едва касается ботинками скрипучего пола. Немец крепко сжал глотку, словно ястреб, вцепившийся в добычу мёртвой хваткой. Его ноздри широко раздувались, а взгляд оставался неизменно холодным. Снайперша закряхтела, пытаясь скинуть мужскую руку, но сил хватило лишь царапнуть по светлой коже. Он оттолкнул её так же внезапно, как и схватил. Катя свалилась на пол, попутно пытаясь удержаться за ножку стола.        — Ich sehe, Sie sind mutiger geworden. Willst du mir wirklich alle Einzelheiten erzählen? / Я вижу, ты осмелела. Неужели хочешь рассказать все подробности?        Катя отползла к стене, потирая шею. Голова снова предательски затрещала, заполняя шумом всё пространство. Немец что-то говорил, но разобрать не получалось. Происходящее всё сильнее смахивало на затянувшийся кошмар или на чёрно-белую ленту немого кино, лента которого всё не заканчивалась. Кажется, щёки покрылись влагой — линии слёз не высыхали, отражаясь неизвестно от какого источника света. Юное, хоть и закалённое сердце давало сбой. Глаза не хотели видеть, а уши — слышать. Девушка бессвязно бормотала что-то в ответ на угловатую речь немца. «Убей же, убей меня», – одними губами выводила монотонную фразу. Потом, спустя мгновение, ощутила грубую хватку на плечах. Она беспомощно запрокинула отяжелевшую голову, которая тут же опустилась на подушку. Перед глазами мутным пятном расплылась чёрная непроглядная пустота. Эхом раздалась удаляющаяся тяжелая поступь, следом грюкнула старая дверь. В доме повисла гнетущая тишина.        Гауптштурмфюрер уверенно шагал по пустой улице в сторону штаба, оставляя за собой пыльную дорожку. Вечерняя прохлада заставляла поёживаться, но благотворно влияла на рассудок — там, внутри деревянной русской халупы, немцу было нечем дышать, будто само пространство норовило задушить непрошеного гостя.       — Твою мать! – крикнул Ханс, чуть не уткнувшись носом в землю. Он пнул лежащий камень, который случайно помешал его рассуждению.        Мужчина остановился, опираясь на невысокий забор. «Допрос» прошёл почти полностью по задуманному плану, если, конечно, спонтанное решение навестить русскую таковым являлось. Только вот «почти» офицера совсем не устраивало. Девчонка явно была под сильным впечатлением, если не сказать большего. А её ранение… Как некстати. Он вспомнил, как старательно накладывал бинт на голову русской, пытаясь не затянуть слишком сильно. В сознании всплыли подзабытые образы: перепутанная сеть волос, вымазанных кровью, изумлённые глаза, сбитое дыхание, случайное (или нет?) касание тонкой шеи. Офицер выдохнул, поправляя козырёк. Из-за угла вышел патруль, салютуя командиру. Двое солдат нога в ногу прошагали мимо и скрылись в темноте.       Ханс постепенно отдалялся от избы, замедляя ход. Немец понимал, что, скорее всего, уснуть сегодня не сможет. Всего двадцать минут назад он взял на руки её содрогающееся тело и отнёс в постель, заботливо накрыв простынёй. Он ощущал горячую кожу сквозь тонкий слой льняной ткани. Её глаза смотрели будто сквозь него, не реагируя на свет. Двадцать минут назад он невесомо провёл ладонью по её лицу от скулы до подбородка, надел фуражку и убрался прочь, растворяясь в тишине улицы.

***

      Мюллер тормошил за плечо спящего приятеля. Ханс, вернувшись в штаб, уснул сидя прямо за письменным столом. Вильгельм наутро сильно удивился, когда увидел сопящего друга и долго не мог того разбудить. Это было на него не похоже, ведь у Ханса был очень чуткий сон — мимо и мышь не проскочит.        — Эй, Ханс, Ха-анс! Подъем, дружище, – Мюллер пытался добиться своего. Немец приоткрыл глаза, недовольно скривившись от громких звуков. — Время уже к обеду, Ханс, или ты весь день так проспать собираешься?        Гронефельд подорвался со стула сию секунду. На его щеке красовался вдавленный отпечаток стола, а левая рука сильно затекла. Ханс протяжно застонал, потягиваясь на месте. Он недоумённо обратился к Мюллеру:       — Почему ты не разбудил меня раньше, Вилли? Нужно незамедлительно прослушать сводку и отдать приказы, – Ханс рухнул обратно на стул, когда очередной порыв подняться провалился и протёр ладонью заспанное лицо.        — Не додумался искать тебя тут, старина, – убедительно отвечал Мюллер, — Я решил, что у тебя была длинная ночка и ты приземлился в постель какой-нибудь русской ш…– унтермштурмфюрер не закончил начатую фразу, упёршись в стальной взгляд командира и быстро сменил тему, нарочито поправив воротник: — А насчёт всего остального не волнуйся, я связался с соседними бригадами, получил сводку. Без изменений, – он «пригладил» пространство перед собой, как-бы показывая, что всё под полным контролем.        — Мне срочно нужно умыться и закурить, – бросил Ханс, выходя из кабинета на улицу. Снаружи, как и ожидалось, было полно народу: механики приводили в порядок свои машины, связисты прокладывали новые кабели, а кто-то уже уселся за обед. Ханс подошёл к колонке и облился прохладной водой. День стоял необычайно жаркий и хотелось окунуться полностью, смыть с себя накопившуюся усталость. Унтерштурмфюрер не заставил себя долго ждать и тотчас, оказавшись возле, протянул раскрытый портсигар и чашку с растворимым кофе.        — Соседняя бригада, – начал Мюллер, указывая вправо, — Уже укрепилась на заданных рубежах. «Мёртвая голова» тоже, связь налажена будь здоров. Со дня на день ждём главного распоряжения. Признаться честно, Манштейн всё-таки гений своего дела.        Ханс одобрительно кивнул, делая глоток. Он сморщил нос, подумав: «Какому идиоту взбрело в голову назвать эту жижу «кофе»?        — Русские хорошо воюют зимой, а мы — летом. Ты заметил? – брови Вильгельма взмыли вверх. — Вот бы рассмотреть их удивлённые морды, когда они попадутся в нашу ловушку.        — Думаю, Хауссер любезно предоставит нам такую возможность, Вилли, – заметил гауптштурмфюрер, опустив догоревший бычок в напиток. — Скажу больше: возможностей будет масса! Пусть «иваны» получат по заслугам. Господь теперь на нашей стороне.        По большому счёту, так думали и немцы, и русские. И, несомненно, у каждой стороны были все резоны так считать. Советская армия, как ломовая лошадь, подстёгиваемая Верховными чередой оперативных успехов на фронте, не желала останавливаться на достигнутом. Ставка дала карт-бланш командующему Воронежским фронтом и он не хотел упускать такой возможности. А немецкая группировка войск, подобно затаившемуся хищнику, выжидала, когда же людские массы двинутся навстречу, прямиком в раскрытую пасть. В танковые дивизии влили свежую кровь, закалённые солдаты требовали реванша и фельдмаршал фон Манштейн был готов галантно подать это «блюдо», накрытое металлическим клошем.       В ожидании неминуемого наступления русских, солдаты элитных дивизий не упустили возможности использовать время с пользой: в комендатуру то и дело поступали сведения о пьяном беспределе в передовых частях, но на это исправно закрывали глаза, ссылаясь на напряжение перед грядущим сражением.       Больше всего доставалось мирному населению — немцы заваливались в их жилища, как к себе домой, прогоняя жителей в подвал (если такой имелся) или попросту на улицу. Кого интересует судьба простого человека? Пока немцев не было, в деревнях хозяйничали полицаи, наделённые смехотворной властью, но главное — наганами и плётками.        Гаупштурмфюрер Гронефельд не особо разделял всеобщего куража, предпочитая, чтобы в его части главенствовала дисциплина. Мюллер подначивал Ханса умерить пыл, немного расслабиться и дать себе волю.       — Вилли, я по твоим хитрым глазам читаю, что ты хочешь надраться любым подходящим пойлом, – отвечал Гронефельд на уговоры друга.        — Это шампанское не самое плохое, уверяю! Так что, не советую давать заднюю, дружище, – он виртуозно прокрутил в руке бутылку с красивой блестящей этикеткой. — Гляди, кусочек Франции в этой глухомани! Разве не чудо?        — Мюллер, ты и мёртвого уговоришь, – Ханс сдался. — Плесни-ка сюда, – офицер придвинул самый обыкновенный гранёный стакан.        Вильгельм на секунду смутился, а затем качнул головой, выражая недовольство. Он тут же прошмыгнул за дверь кабинета, оставив недоумевающего друга, но спустя пару минут появился с двумя сверкающими бокалами на тонких хрустальных ножках. Ханс не удержался от пары удивлённых вздохов и колкостей:       — Я иногда всерьёз начинаю думать, что ты подрабатываешь феей крёстной. Иначе как это…        — Не без доли волшебства, дружище. Пришлось использовать своё природное очарование на нашей кухарке, чтобы пить сейчас из этих бокалов, как и полагается офицерам.        Ханс вовсю хохотал над его вычурными объяснениями, а Вилли лишь раззадоривал, дополняя фразы смешными жестами и позами. Их незапланированный банкет действительно чем-то походил на парижские вечера. Тогда молодые офицеры только вкушали сладость побед, их мундиры ещё не были отягощены наградами, а головы — серьёзными мыслями. Быстро расправившись с бутылкой игристого, Вилли потянулся в ящик за следующей и торжественно водрузил её на стол.        — Сначала выйдем на перекур, – скомандовал Ханс, поднимаясь со стула.       — Слушаюсь, гауптштурмфюрер! – Мюллер вскинул руку к виску, нарочито сосредоточенно нахмурив лицо.        Офицеры выкатились на незастеклённую веранду и тотчас задымили сигаретами. Ханс глянул на часы — было без четверти семь вечера. День пролетел незаметно, на удивление без эксцессов, что не могло не радовать офицеров. Даже роттенфюрер Хейнике сегодня был в приподнятом расположении духа, ведь не получил ни одного нагоняя от командира. Ещё в первой половине Гронефельд отдал приказ патрулям следить за неприглядной избой на окраине деревни, так, на всякий случай. Он ещё пару раз позволил воображению нарисовать образ лежащей в бессознательном состоянии русской и вспомнить, каким на ощупь было её бледное личико.        Докуренная сигарета полетела прямо в пепельницу, чем вызвала довольное «Ого!» у унтерштурмфюрера Мюллера, не обладавшего такой меткостью. Ханс расправил плечи и вдохнул полной грудью сладковатый воздух. За день земля прогрелась и источала какой-то дурманящий аромат, перемешавшийся с резким запахом дизеля. Немец чувствовал себя неплохо: алкоголь ожидаемо расслабил напряжённое тело, приятно разливаясь по мышцам и забирая бразды правления у холодного разума. Ханс посмотрел на приятеля, весь вид которого давал понять, что тот непрерывно о чём-то фантазирует, то щуря, то приоткрывая глаза. Мюллер ощутил пытливый взгляд и задал упреждающий вопрос:        — Какие планы на вечер, Ханс?        Он задумался, решая, что ответить, ведь у него решительно был один неоконченный план.       — Хочу немного прогуляться, – как можно более равнодушно заявил немец. — Развеяться перед сном.        — Я тебя понял, дружище! Погоди-ка.       Мюллер с грацией русской борзой метнулся за приоткрытую дверь кабинета и вышел с неначатой бутылкой шампанского под мышкой.       — Держи, это для плодотворной прогулки, – Вильгельм натянул фуражку и вкрадчиво ухмыльнулся, а потом положил обе ладони на плечи товарища: — Старый-добрый Ханс, наконец-то я тебя узнаю! Ну, надеюсь завтра утром я не обнаружу тебя спящего на том же месте, – Мюллер уже вышагивал в сторону их временного пристанища.

***

      В дальнюю комнатку старой избы закрадывались прощальные лучи раскрасневшегося солнечного круга. Катя очнулась, лёжа на кровати, совсем не припоминая, как смогла до неё добраться.       Сознание медленно возвращалось к девушке, вспышками освещая события прошедшего дня. Вспомнила, как баба Ава скрипнула калиткой, покидая двор, как немец швырнул на пол и она пыталась подняться, а потом — вязкая непроглядная темнота. «Неужели он уложил меня в постель?» – закралась странная мысль, но Катя тут же смахнула её рукой. Хорошо было одно: голова перестала раскалываться от нестерпимой боли. Во рту сильно пересохло и снайперша неторопливо привстала с кровати, скрипя пружинами. Вдруг она встала на месте, как вкопанная. «Солнце почти село… Сколько времени я была без сознания?», – Катя ужаснулась, придерживаясь за дверной косяк.        — Неужели… Почти сутки! Что же со мной творится… – мысли лезли одна на другую, громоздясь в одну большую кучу.       Почему баба Ава ещё не вернулась? Может, она решила задержаться у сестры? Или её всё-таки схватили? А что же теперь с ребятами? Девушка ощутила острую потребность утолить жажду и, не найдя в доме ничего подходящего, кроме настоявшегося травяного отвара (пить который совершенно не хотелось) рискнула выползти во двор, к колодцу.       Очутившись снаружи она сразу же заметила напротив, через дорогу, двух солдат, явно патрульных. В голове тут же пронеслось: «Наверняка следят за домом, гады». Она подошла к колодцу и закинула ведро, вращая ворот. Вдоволь напившись воды, протёрла влажные губы и схватила полное ведро за поржавевшую ручку, но услышав скрип калитки чуть не разлила на землю. Девушка обернулась, от неожиданности прижав руки к груди.        — Begrüßen Sie einen Gast im Hof? Ich wusste, dass Russen sehr gastfreundlich sein können / Встречаешь гостя со двора? Я знал, что русские бывают очень гостеприимными, – начал с порога Ханс, явно в приподнятом расположении духа. Он быстро оказался рядом, так, что девушка ощутила неизменный запах табака и хвои. Не оставив времени для ответа, немец продолжил:        — Eine Frau sollte keine schweren Eimer tragen. Ich denke, ich übernehme das selbst. Ich bitte dich nur, die Tür zu öffnen / Неположено девушке таскать тяжёлые вёдра. Пожалуй, возьму это на себя. Попрошу только открыть дверь, – Катя, не до конца осознав, что происходит, юркнула мимо немца к крыльцу. От её взора не укрылась ещё одна деталь — к его запаху примешался алкоголь, а в левой руке спряталась бутылка из тёмного стекла, поблёскивая покатыми боками. «Теперь ясно, чего он такой весёлый. Ну, ничего, ничего!», – подумала Катя, придерживая входную дверь. Немецкий патруль испарился сразу же после прихода командира.        Между тем, Ханс занёс полное ведро в прихожую, поставил бутылку на середину стола и уселся на прежнее место, ровно как и день назад. Он посмотрел на тонкую согнутую фигуру снайперши, похожую на веточку ивы. Хотелось спросить: «Как ты себя чувствуешь?», — но немец вовремя себя одёрнул, напоминая, кто есть кто.        — Ich hoffe, unser Gespräch verläuft heute besser / Надеюсь, сегодня наша беседа пройдёт более удачно, – заметил Ханс и его зрачки забегали в поисках во что-бы плеснуть шипучий напиток.        Катя недоумевающе смотрела на фрица, пытаясь разгадать, что он имеет ввиду.       — Ja, ja, ich werde dich nicht verhören, das hat keinen Sinn mehr. Wenn der Rest deiner Gruppe – und davon gibt es zweifellos einige – in den Nachbardörfern nicht für Aufsehen gesorgt hat, sind sie wahrscheinlich schon gefangen oder tot. Und du bist eine unbewaffnete Einheit, die keine Bedrohung darstellt. Also lass es so etwas sein wie… / Да, да, я не собираюсь тебя допрашивать, в этом нет уже никакого смысла. Если остальные члены твоей группы, а они несомненно есть, не навели шуму в соседних деревнях, то, вероятно уже пойманы или мертвы, как и твоя внезапная родственница. А ты — безоружная единица, не представляющая никакой угрозы. Так что, пусть это будет чем-то вроде…, – он отыскал над печью простые глиняные кружки. От французского флёра не осталось и следа. — Ein Gespräch zwischen zwei alten Bekannten / Разговора двух старых знакомых.        — Alte Bekannte? Es gibt nur ein großes „Aber“ / Старых знакомых? Есть только одно большое «но», – возмущённо возразила девушка, присаживаясь по другую сторону стола.        Немец с характерным хлопком открыл бутылку и разлил содержимое по чашкам. По комнате разлетелся сладковатый запах, а по носу ударил феерверк из шипящих пузыриков. Он залпом осушил свой «бокал», вздёрнул брови и жестом предложил девушке отпить.        — Ich möchte nur eines klarstellen: Ehrlich gesagt hat es mich die ganze Zeit gestört / Я хочу уточнить всего лишь одну вещь. Признаться честно, она не давала мне покоя всё это время, – немец решил зайти издалека.        Катина кружка стремительно опустела. Она не собиралась сдавать шаткие позиции. Девушка подняла взгляд на немца без тени страха, вызвав одобрительную ухмылку. Вечер только начинается.