Глава II. Часть 4.1

С закрытыми глазами видел пулю

Она тихонько кралась к поцелую.

А. Кручёных

***

— Ich möchte dich fragen, Katerina / Я хочу спросить тебя, Катерина, – он произнёс имя с нажимом, так, будто хотел напомнить обстоятельства, при которых оно стало известно. — Warum hast du mich damals in Stalingrad leben lassen? Du hattest ein funktionierendes Gewehr, ein Messer, und schließlich war der Raum voller Ziegelsteine. Du bist mit Berthold so kaltblütig umgegangen / Что послужило причиной тому, что ты решила оставить меня в живых тогда, в Сталинграде? У тебя была исправная винтовка, нож, да в конце-концов в комнате было полно кирпичей. Ты так хладнокровно расправилась с Бертольдом, – Катя стиснула губы, когда Ханс озвучил имя, — Aber du hast mich nicht getötet. Warum, Katerina? Warum hast du mich nicht getötet? / Но не убила меня. Почему, Катерина? Почему ты не убила меня? Дом замолчал вместе с собеседниками. Не было слышно уже привычного поскрипывания половиц, шуршания птиц на чердаке, сквозняк не перебирал выстиранными занавесками. Будто изба притаилась вместе с вопрошающим немцем в ожидании ответа. Он не сводил взгляда — хотел уловить малейшее движение мимики, чтобы поймать на лжи, но нутром чувствовал, что девушка скажет правду. —Ich habe Sie nicht aus demselben Grund getötet, aus dem ich immer noch hier mit Ihnen am selben Tisch sitze / Я не убила тебя по той же причине, по которой всё ещё сижу здесь, с тобой за одним столом, – ответила Катя на одном дыхании, намеренно разделяя слова.       Немец наклонил голову вбок, явно не сильно довольный таким ответом. Да он, пожалуй, и сам не совсем понимал, почему не покончил с русской сразу же, когда представилась такая возможность. Какое-то забытое чувство тянуло свои липкие пальцы наружу, желая показаться свету, но Ханс не решался. Он снова разлил игристое, пододвигая чашку к Кате. — Nein, das glaube ich nicht. Außerdem, warum hast du das plötzlich gedacht.. / Нет, я так не думаю. К тому же, с чего ты вдруг взяла.., – немец хотел развить мысль, но снайперша его резко прервала, выпалив: — Wie du sagtest, Berthold? – war bewaffnet und stellte eine direkte Bedrohung für mich dar, aber du, zerquetscht unter einem Stück einer eingestürzten Mauer, warst überhaupt keine. Ich bin kein Henker, Hans, ich bin ein Soldat / Как ты сказал — Бертольд? — он был вооружён и представлял для меня прямую угрозу, а ты, придавленный куском обвалившейся стены, таковой ниразу не являлся. Я не палач, Ханс, я солдат. Ей хотелось добавить «в отличие от некоторых», но девушка оставила эту колкость при себе. Закончив фразу она сделала два глотка, ощущая покалывание во рту и облизнула внутреннюю поверхность щёк, всё так же не прерывая зрительной дуэли. Солнце подчеркнуло нарочито воинственное высказывание — по скулам размазались оранжево-красные полосы света. — Und da wir als alte Freunde angefangen haben / И, раз уж мы начали как старые друзья, – продолжала русская, — Ehrlich gesagt, traute ich meinen Augen nicht, als ich dich auf dem Platz sah. Ich dachte, du wärst am selben Tag gestorben, als du aus den Ruinen von Stalingrad kamst / То, скажу по правде, не сразу поверила своим глазам, когда заметила тебя на площади. Я подумала, что ты сдох тем же днём, когда вышел из этой развалины в Сталинграде.       Гауптштурмфюрер глухо засмеялся, облокотившись на стену. Может, он и правда нашёл её слова забавными, а может — просто алкоголь делал своё дело? —Deutsche Ärzte vollbringen Wunder! Wie Sie sehen, bin ich vollkommen gesund / Немецкие врачи творят чудеса! Как видишь, живее всех живых, – нестерпимо захотелось курить и он начал искать зажигалку. — Sie haben an mich gedacht, ich fühle mich geschmeichelt / И ты обо мне думала… Это приятно.       Немец не сдержался и расплылся в ехидной улыбке. Наступающие тени утрировали его насмешливый образ, выдавая что-то люциферское. Он неторопливо поднёс пламя к лицу и выдохнул первые клубы горького дыма, смакуя по капельке Катину реакцию. Она решила оставить наглую реплику без ответа, как вредного гостя без долгожданного десерта. Но, признаваясь самой себе, Катя понимала, что оставаться безучастной становится всё труднее: алкоголь на голодный желудок ещё никого не делал более сдержанным. Навалившиеся сумерки почти можно было ощутить рукой, размешать густую синеватую мглу пальцем. На столе возле окна стояла керосинка, уже покрывшаяся тонкой паутиной — топливо для неё давно закончилось. Паузу внезапно нарушил резкий звук — Ханс выронил зажигалку на пол. Катя не сдержала улыбку, вовремя прикрывшись ладонью. Она снова выглянула в окно. На улице почти стемнело, деревня погружалась во власть ночи. Опустевшая улица будто впитала в себя минувшие жизни своих обитателей и теперь от неё веяло тихим и грустным дуновением. «Наверное, раньше тут из каждого оконца лился тёплый свет, пахло жареной картошкой и хозяйки зазывали на ужин свои семьи», — возникшая в мыслях картинка заставила уголки губ опуститься вниз, а взгляд застыл, воображая уже несуществующую реальность. Ханс не оставил это без внимания и, допив очередной стакан, спросил: — Woran denkst du jetzt? / О чём ты думаешь сейчас? Катя медленно повернула голову и горько вздохнула. — Woran kann ich denken? Es war einmal, da war das Leben in vollem Gange, die Leute gingen auf die Felder, auf die Kolchose, und abends versammelte sich die ganze Familie und besprach, wie ihr Tag verlaufen war / О чём я могу думать? Когда-то тут кипела жизнь, люди ходили на поле, в колхоз, а вечером собирались всей семьёй и обсуждали, как прошёл их день. А теперь, – девушка небрежно прошлась взглядом по форме. Чёрный крест на нагрудном кармане заставил задержать её взгляд. — Jetzt seid ihr hier. Ihr tötet, verbrennt, foltert. Jetzt haben diese Leute Angst, den Hof wieder zu verlassen / Теперь тут вы. Убиваете, сжигаете, мучаете. Теперь эти люди боятся лишний раз за двор выйти.       Откровенный ответ сдёрнул пелену почти дружеского разговора, поставив собеседников на свои места. Она — пленница, он — палач, и рано или поздно темы для диалога закончатся и кому-то придётся умереть, лишь дело времени, несомненно… Немец и русская понимали это одинаково, а суровый Катин ответ будто не оставлял шансов для продолжения. Но разве надеялся Ханс, бредя по просёлку с определённой целью, на продолжительную и сколько нибудь приятную болтовню? Нет, нет и ещё раз нет! А на что же он тогда уповал? —Meine Firma hat nie Lynchmorde begangen. Die Leute bekommen, was sie verdienen / Моя рота никогда не устраивала самосудов. Люди получают то, что сами заслужили, – русская ощутила холодные стальные ноты в голосе немца, отчего по рукам пробежались мурашки. — Und wenn Sie glauben, alle Russen seien so wie Sie, irren Sie sich gewaltig. Wollen Sie wissen, wo Ihr Brotkorb geblieben ist? Wer hat ihn mir gebracht? / И если ты думаешь, что все русские такие, как ты — то сильно ошибаешься. Хочешь знать, куда делась твоя корзинка с хлебом? Хочешь узнать, кто мне её принёс? Его голос буквально отражался от глухих стен, впиваясь в спину, грудь, голову и звенел сплошным набатом. Ханс не оставлял ей выбора, заставляя внимать полностью, без обмана. Катя вжималась в табурет, ища опору. Мужчина поднялся на ноги и преодолел мизерное расстояние, разделявшее их тела. Кажется, в нём просыпалось нечто, что Кате ещё не довелось увидеть. Сильной хваткой немец уцепился за ворот льняного платья и дёрнул вверх, утягивая оцепеневшую девушку. — Wenn der SS-Hauptsturmführer eine Frage stellt, antwortest du, Katerina / Когда гауптштурмфюрер СС задаёт вопрос — ты отвечаешь, Катерина. Русская увидела, как потемнел его мутный взгляд, как насупилась надбровная дуга, придавая лицу совершенно хищный, животный вид. Теперь он смотрел так, что становилось тяжело дышать, ещё немного и воздуха совсем не хватит. Этот человек обладал властью здесь и сейчас, был её олицетворением. Он совсем не был похож на того беспомощного немца с потерянным взглядом, которого она спасла от верной смерти в Сталинграде. — J-ja... Sag mir, wer meinen Korb gebracht hat ? / Д-да… Скажи, кто принёс мою корзину? — хрипло спросила девушка, не желая слышать ответа.       Немец оказался совсем близко. Их носы чуть было не соприкоснулись, когда он наклонил голову ближе к Катиной шее. — Dieser lahme Kerl, der es dir wahrscheinlich direkt aus der Hand gerissen hat. Er hat dich für eine Packung deutscher Zigaretten verkauft, Partisan / Тот хромой мужик, который наверняка выхватил её прямо из твоих рук. Он сдал тебя за пачку немецких сигарет, партизанка, – Гронефельд упивался своим превосходством. — Ist er lebenswert? An deiner Stelle würde ich ihn persönlich vor den Qualen des Lebens bewahren. Und glaub mir, wir haben ihn nicht so gemacht. Eine Ratte ist eine Ratte / Разве он достоин того, чтобы жить? Будь бы я на твоём месте — лично бы избавил его от жизненных мучений. И, поверь, не мы сделали его таким. Крыса есть крыса.       Гауптштурмфюрер отпрянул, отойдя ближе к двери, глухо постукивая сапогами. Снайперша схватила себя за локти и отвернулась, молясь, чтоб немец убрался прочь и, не сдержавшись, закричала по-русски: — Я видела! Видела, как горят целые деревни! Я видела обугленные кости, видела десятки повешенных, замучанных, убитых! Мои глаза мне не будут врать, – очи наполнились горячими слезами, а в надрывном голосе проступила слабая дрожь, — А ты мне про какого-то калеку… Да судьба его уже наказала! Другие-то в чём виноваты? Женщины, дети в чём провинились? В том, что посмели не так на вас посмотреть, не отдали последний хлеб? За что, Ханс? Отвечай!       Слёзы вовсю стекали по разгорячённым алкоголем щекам. Катя не стала их прятать. Она не понимала, для чего весь этот диалог, но ощущала жгучую потребность высказать то, что накопилось, врагу в лицо. Немец недвижимо наблюдал за русской, не в силах прекратить её пламенеющую речь. Он не был готов столкнуться с таким откровенным ответом, оттого и не посмел оспорить произнесённые слова, ведь понимал, что она имеет на это полное право. —Ich bin ein Soldat, Hans! Kämpfe gegen mich, nicht gegen sie / Я солдат, Ханс, я! Воюй со мной, а не с ними, – произнесла девушка уже вполголоса, поглощаемая вечерней темнотой.       Она почти не видела мужчину напротив, но отчётливо слышала его приближающиеся шаги, а затем ощутила осторожное прикосновение — он положил грубую руку на её плечо, от чего девушка инстинктивно отшатнулась. Тело обволакивал аромат хвои, а крепкий табачный запах щекотал за нос, вынуждая хмуриться. По густым сумеркам растёкся его бархатный голос: — Ich möchte / Я бы хотел, – немец шумно выдохнул, опаляя щёку, —Aber ich kann nicht / Но не могу.       Секунду спустя, а как показалось Хансу — вечность, он обрамил в свои ладони её бледное лицо и мир тихонько, блаженно закружился, и на его губах навсегда теперь отпечатались девичьи губы, чуть холодные, робкие, как гроздь сирени в весенних сумерках.       Русская вмиг обмерла и почти перестала дышать, лишь успев ухватиться за рукав его кителя, непроизвольно притянув к себе ещё сильнее. Немец продолжил осторожный, почти невесомый поцелуй, боясь согнать долгожданный момент. Её лицо горело под большой шершавой ладонью, он готов был поклясться, что девушка была красная, как свёкла. Сразу оставил поцелуй на упругой щеке, и ещё один, и ещё, будто вошёл в азарт. Снайперша успела вдохнуть и тихо возразить: «Да что ты…», — но тут же была прервана настойчивыми прикосновениями.       Воздух наэлектризовался, стал осязаемым, или так только казалось от гремучей смеси шампанского, недоумения и неясного желания. Ханс зацеловывал влажные солёные дорожки, очерчивая твёрдые скулы, зарывался в непослушные волосы и втягивал носом незнакомый аромат, который заставлял вспоминать о чём-то давно ушедшем, затерянном в пустоте. Его разум проваливался в паутину непроглядного тумана, а телом управлял невидимый кукловод. — Hör auf, was ist in dich gefahren / Прекрати, что на тебя нашло, – Катя пыталась увернуться, оттолкнуть немца подальше, — Schau mich an! / Посмотри на меня! Мужчина тут же отстранился, поймав фокус на русской. Глаза привыкли к темноте, поэтому он без труда вырисовал её фигуру. — Bin ich wirklich so ekelhaft? / Неужели я настолько противен?       Как же она сразу не раскусила истинный мотив гауптштурмфюрера? Ведь каждая деталь его образа буквально кричала о том, зачем он пришёл. Немец медленно подбирался к своему «трофею» и резко, одним махом схватил Катю за талию, потянув за тонкий пояс платьишка, разворачивая её, как фантик. По полу что-то покатилось: стук, стук, стук… Молниеносная реакция немца — даже в полумраке — не подвела и он поднял маленькое серебристое сердечко, не отнимая другой руки с талии. — Und was versteckst du da, Partisan? / И что ты там прячешь, партизанка? — Gib es zurück, wage es nicht, es anzufassen! / Отдай, не смей трогать! – девушка накрыла его руку своей, уперевшись в сжатый кулак. — Oh! Was für ein süßes Schmuckstück, ist es wirklich ein Zeichen der Liebe? / О! Какая милая безделушка, неужели знак признания в любви? — Ja / Да. Отпусти! — Wer ist dieser Glückspilz? / Кто же этот счастливчик? – он наклонился так близко, что дыхание обожгло кожу, вызвав покалывание в кончиках пальцев, заставив смотреть, не моргая. — Nicht ich. Es gehört meinem Freundlin / Не моё. Это моей подруги, – русская тщетно пыталась выловить кулончик. — Ich muss es an die Person weitergeben… / Мне нужно передать его одному человеку…       Видимо, удовлетворив мимолётное любопытство, немец оставил вещицу покоиться на столе. Он потянулся за новой порцией шампанского и не церемонясь отпил с горла, следом предложив девушке проделать то же самое. Катя оттолкнула бутылку и та с грохотом прокатилась по неровному полу, спрятавшись где-то под столом. Движения давались с трудом, но девушка отчаянно пыталась выбраться из крепких пут опьяневшего врага, а его, кажется, это только сильнее раззадорило: — Du bist ein ziemliches Stück / А ты та ещё штучка, – он зарылся носом в её растрёпанные волосы и ощутил резкую боль — девушка вонзила ноготки в шею, наметив несколько розовеющих ранок, вызвав недовольное шипение, — Willst du zu meinen Soldaten gehen? Glauben Sie mir, sie werden sich über ein solches Geschenk sehr freuen! / Хочешь отправиться к моим солдатам? Поверь, они очень обрадуются такому щедрому подарку!       По телу прошёл разряд — их взгляды столкнулись, а комната едва ли не озарилась сверкнувшей молнией. Ханс пригвоздил русскую к краю стола, уперев руки по бокам, обрезая любые пути отступления, выстраивая свой плацдарм. Она сбито дышала ему в шею, ощущая исходящий жар, а он самозабвенно прикоснулся губами ко лбу. Двое не шевелились. Кто первый начнёт следующий ход? Катя прислушивалась, как бешено колотится сердце немца, готовое рвануть наружу, окутанное низменным, животным желанием; он считал её неспокойный ритм, продиктованный смятением и непониманием действий мужчины — грубых касаний и почти сентиментальных поцелуев. Вдруг девушка с шумом задышала, словно стоя перед непроглядной пропастью, в которую предстояло прыгнуть с головой или взойти на эшафот и считать секунды до неминуемой кончины. Последний глоток шампанского настиг совсем невовремя. Горячие губы мужчины нежно касались её лба, медленно разливая предательское тепло по всему телу. Катя прикрыла веки, решив отпустить попытки перекроить грядущее и неторопливо подняла голову, мазнув по гладковыбритому подбородку, увлекая мужчину ближе. В ответ немец утробно зарычал, как израненный лев, принимая долгожданные ласки. Теперь руки не царапали, а гипнотически обволакивали чужое тело. Весь мир сузился до размеров крохотной комнатки, в которой разворачивалось настоящее сражение — на языке томных взглядов, спутанных слов и хриплых вздохов.       По телу прокатилась очередная волна дрожи, когда кончики пальцев ощутили холодную пряжку форменного ремня, очерчивая до боли знакомые символы. Катя подняла затуманенный взгляд на немца в немом вопросе. — Hast du Angst vor mir? / Ты боишься меня? – низкий голос мужчины окутывал плечи шёлковым покрывалом.       Её рука скользнула вдоль туловища, ощущая грубую ткань кителя, пальцем изображая железные пуговицы. Девушка смотрела на Ханса, лишь шумно вдыхая раскалённый воздух через приоткрытые губы. Гауптштурмфюрер задал вопрос, на который невозможно было ответить. Конечно, снайперша боялась его, но всё таки приняла заведомо обречённую партию. Немец был сильнее, старше, опытнее — это означало, что ей придётся быть хитрее и изворотливее. Дать зверю то, зачем он пришёл. Насытить трепещущую плоть, чтобы растворить бдительность. Планы внутри планов.       Мужчина стянул уже мешавшийся ремень, пока Катя расправлялась с пуговицами на сером кителе, покрывая бледную шею поцелуями-укусами. Чувственные касания спорили с наглым порывом. Ханс нетерпеливо запустил ладонь под льняную ткань, впервые ощущая гладкую кожу, обводя тонкие изгибы талии, касаясь впалого живота, который непроизвольно втягивался, противясь его прикосновениям. Сознание немца оказалась полностью под властью русской. Ханс знал: прикажи она встать на колени и он непременно бы исполнил этот приказ. Не успев развить дикую мысль, мужчина подхватил Катю под юбку и, прижав к телу, перенёс на кровать. Китель оказался где-то возле, небрежно скинутый как ненужный атрибут, следом он рывками расстегнул сковывающую рубашку, обнажая крепкую грудь. — Umdrehen / Развернись, – скомандовал немец и девушка повиновалась, убирая растрепавшиеся пряди со спины.       Ханс несколькими ловкими движениями расправился с незамысловатой застёжкой, стягивая скромное платье и обнажая худые плечи. Он провёл рукой вдоль позвоночника, едва касаясь, будто боялся спугнуть. Лунный свет бликовал на покрытом испариной молодом теле, переводя картину происходящего в совсем иллюзорный вид. «Это похоже на сон», – проскочила мысль в голове мужчины, когда он заворожённо наблюдал за полуобнажённой русской. Она не опускала покорно голову, не спешила стыдливо прикрыть небольшую грудь от его глаз, как поступали в своём большинстве француженки, оттого становилась всё более желанной в глазах офицера. — Du bist schön / Ты прекрасна, – тёплый вздох коснулся её ушка, — Meine Venus / Моя Венера.       Катя запрокинула голову на плечо Ханса, полностью обнажая шею перед его ласками. Он провёл языком влажную линию от уха до выпирающих ключиц, вызвав сдержанный вздох, но и этого знака было достаточно, чтобы наконец расправиться с тягучим напряжением. Немец, не сдерживаясь, обнимал её сзади, целовал в шею, и, чувствуя нежное тепло тонкой кожи, думал, что сейчас утонет, растворится в ней до конца.       Девушка зажмурилась. Её сознание всеми силами противилось, искало в тёмной комнатке любой предмет, которым можно было оглушить мужчину и сбежать, но тело диктовало свои условия, выпрашивая продолжения, выгибаясь навстречу сильным рукам и настойчивым движениям. Он перевернул её на спину, одним махом разнял скрещенные на груди руки, придавил разгоряченным телом сверху. Немец был не нарочно по-военному груб, но будто не умел иначе, и брал то, чего желал.        Давно забытое чувство, почти похороненное под слоем боли и ненависти, вновь ожило, затягивая узлы где-то внизу живота. Она уже не сдерживала вырывающиеся стоны, полностью подчиняясь воле навалившегося чужого тела. Он до боли зацеловывал влажные губы, вдыхал её запах, медленно сходил с ума, двигаясь обрывисто и нагло. Когда прохладные кончики пальцев пробежались по округлому плечу и утонули в растрепанных волосах, сжимая пряди, Ханс не сумел сдержать полный удовольствия выдох.        Границы принципов стёрлись как помада на зацелованных губах. Время прекратило свой ход, навеки оставляя их — мужчину и женщину — в страстном танце, больше похожем на жестокое сражение, из которого уже никому не суждено было выйти победителем.       Ханс обессилено опустился на измятую постель, утыкаясь в каштановую макушку, выдыхая горячий воздух. Тело ещё окутывала приятная нега. Разум утопал в мутном сладостном тумане.       Темная комната была испещрена серебристыми лучами, проникающими сквозь запылённое окно. Катя спиной ощущала жар, исходящий от немца и немного отодвинулась, насколько позволяла узкая кровать. — Nein, nein, Maus, wo gehst du hin / Нет-нет, мышка, куда же ты, – слова ласково переливались в воздухе. — Du wirst hier schlafen / Будешь спать здесь.       Одной рукой он собственнически придвинул тело русской ближе, буквально вжимая в себя. Катя опустила голову на подушку, которая по её ощущениям стала совершенно каменной. Рука Ханса легла поверх талии, схватив в своеобразную ловушку.       Девушка уставила стеклянный взгляд куда-то перед собой. Голову заполнила звенящая пустота, которая, как оказалось, давит ещё сильнее бесконечного мысленного потока. Взгляд остановился на кожаном ремне, поблескивающем в лунном свете, который так и остался валяться на полу вместе с кителем. Катя задержала дыхание, прислушиваясь: уснул или ещё нет? Так и провела битый час, но, уже не в силах совладать с усталостью, провалилась в пучину сна.       Даже в период относительного спокойного (и, кажется, невероятно далёкого) нахождения в госпитале ей не удавалось надолго заснуть — извечная привычка держать всё под контролем и быть начеку выходила боком. Снайперша пробудилась, когда ещё на рассветном небе расплывались тёмные мазки минувшей ночи, а белый месяц не уступал место своему дневному сменщику. Немец глухо сопел, погружённый в сладостную дремоту. Катя тихонько приподнялась с постели и заглянула в его лицо: он то и дело хмурил прямые густые брови, образуя неглубокую морщинку, ресницы непроизвольно вздрагивали, выдавая беспокойный сон, а на лоб небрежно опустились пряди непослушных волос, которые так и хотелось аккуратно смахнуть. Она устремила взгляд чуть ниже, на шею, и обнаружила россыпь оставленных ей поцелуев, которые теперь розово-красными отметинами поселились на его коже. Грудь мерно вздымалась, впуская предрассветный воздух. Горячее дыхание немца коснулось Катиной руки, но она не спешила себя одёрнуть. Ей было непривычно наблюдать за столь мирно спящим человеком, с которым она была связана (теперь–точно) незримой нитью, которую хотелось обрубить. Оторвав себя от всё более завораживающей картины, Катя на носочках приподнялась с места, не позволяя старым пружинам выдать себя и сделала шаг навстречу небрежно сброшенному ремню, на котором ещё ночью заметила ножны, скрывающие офицерский клинок. Улыбнувшись сама себе, девушка прытко вытащила лезвие с красивой чёрной ручкой и подставила переливающийся металл к полоске холодного света. Он хищно блеснул, провозглашая: «Meine Ehre heißt Treue». Русская заметила, как в груди участилось и без того неспокойное сердцебиение. Она понимала, что удар должен быть чётко выверен, без единого права на ошибку. Раз — она рывком, молниеносно на цыпочках поднимается с пола; два — заводит руку для смертельного удара, разворачивает корпус и почти нависает над дремлющим телом; три — немец открывает глаза и поднимает руку в упреждающем действии, выбивая смертельный клинок из рук нападающей, и силой вдавливает в пол, сжимая запястья девушки. Она зашипела от боли, как пойманная дикая кошка, не оставляя попыток вырваться.  — Aber-aber / Но-но-но, – немец пытался усмирить взбунтовавшуюся русскую, — Ich dachte, es gefällt dir / А я думал, тебе понравилось. Внезапно она замерла и кинула грозный взгляд на мужчину, который всё ещё нависал над её телом. Они дышали почти в унисон, переплетая потоки воздуха между собой. Ханс, ухватившись за неоднозначную реакцию, продолжил, опаляя ухо:  — Du hast letzte Nacht so süß gestöhnt, kannst du es nicht erwarten, weiterzumachen? / Ты так сладко стонала ночью, неужели не терпится продолжить?        Упиваясь её смятением, мужчина не заметил, как русская проворно подобрала ноги и колено угодило прямо в пах, вызывая резкую боль.  — Oh, du! Schlampe! / Ах ты, сука!        Грубая рука ухватилась за длинные девичьи волосы и рванула назад, заставляя девушку протяжно вскрикнуть.        Ханс быстро накинул китель, следом застегнул ремень, не выпуская из виду нападавшую. Клинок, который поблескивал в сером рассветном воздухе тоже оказался на своём законном месте. Гауптштурмфюрер провёл ладонью по взъерошенным волосам, чтобы надеть фуражку. Катя следила за каждым его движением, не выдающим злости или агрессии, как того следовало ожидать. Во всём облике немца было что-то безмятежное, будто бы его разбудила не попытка безумной русской вонзить нож в грудь, а нежный поцелуй любимой женщины.  — Не к’лупи, Катерина. Помнишь наш у’говор? – он с укором смотрел на девушку, не подходя слишком близко. — Meine Soldaten bringen Sie sofort zum Hauptquartier, wenn Sie einen Fluchtversuch unternehmen. Und dann übergebe ich Sie dem SD. Wissen Sie, was das ist? / Мои солдаты незамедлительно приведут тебя в штаб, если ты попытаешься сбежать. А дальше — я передам тебя в руки СД. Знаешь, что это такое?  Катя кивнула, глядя на врага исподлобья. Серая форма делала его лицо более безжалостным, вытачивая и без того острые черты лица.  — Das ist großartig. Ich hoffe, wir verstehen uns / Вот и славно. Надеюсь, что мы поняли друг друга.        Глухая деревянная дверь скрыла фигуру офицера. С улицы послышались шаги, а затем скрип калитки ознаменовал окончательный уход немца. Катя снова осталась совсем одна. В голове за долгое время не поселилось ни единой мысли, что начало попросту пугать. Такая нечеловеческая отрешённость, безразличие. Новая маска плотно укрепилась на лице девушки, не выдавая истинных чувств даже перед самой собой. Катя попыталась заплакать, свернувшись калачиком на кровати, ширину которой можно было измерить, вытянув руку. «И как только мы тут уместились вдвоём?», – задалась вопросом девушка, тут же зарываясь заалевшим лицом в простыню. Она ждала первых лучей солнца, знаменующих неминуемую победу света над тьмой, но небо лишь сильнее заволокло свинцовыми тучами. Вскоре послышалось нарастающее тарахтение по крыше, а потом первые капельки влаги ударили в маленькие оконца. От монотонного шума дождя Кате начало казаться, что это кто-то забивает кучу маленьких гвоздей в крышку её гроба. Она опустила ладонь рядом с головой и ощутила призрачное тепло, которое напоминало о том, кто лежал тут ещё совсем недавно.