Глава II. Часть 5

Приходи на меня посмотреть. Приходи. Я живая. Мне больно.

Этих рук никому не согреть,

Эти губы сказали: «Довольно!»

А. Ахматова

***

      Эхо чеканных шагов гауптштурмфюрера наполняло пустую улицу. В воздухе пахло сыростью, а немногочисленные ласточки не решались взмывать высоко в серое небо, притаившись под крышами. Немец поднял голову и ощутил на щеке первую каплю холодного весеннего дождя.       Он ускорил шаг, чтобы успеть добраться в штаб до ливня. Время было раннее — около пяти утра, и Ханс, ожидаемо, не застал на месте никого, кроме часовых.       Мужчина зашёл в кабинет и рука машинально потянулась в сторону ящика, на дне которого хранилось еще несколько бутылок спиртного, но тут же сам себя одёрнул и решил, что пить шампанское в пять утра — императорские замашки. Перед лицом оказалась небольшая стопка бумаги со свежими записями о последних событиях минувшего дня и какие-то машинописные донесения из соседних частей, всевозможные отчёты и списки. Опустив фуражку на стол, Ханс со всей серьёзностью принялся разбирать навалившуюся кипу документов. Он читал одну и ту же строку по два, а то и по три раза, но буквы расползались, подпрыгивали, вертелись на месте и никак не складывались в слова. «Наверное, это из-за того, что я плохо спал. Боже, нужно взять себя в руки», — офицер пытался приплести любые оправдания своему рассеянному состоянию. «А чего юлить? Мне давно не удавалось так крепко выспаться, как рядом с ней», — Ханс парировал сам себе, а между тем одна и та же строка шла уже по пятому кругу. Мысли уносились снова в деревянную избу к русской девчонке, которая напоследок попыталась прикончить его собственным же ножом. А еще в сознании, будто росчерком кисти, возникали её мягкие губы, плавные прикосновения и требующий, но дрожащий голос. Срывавшийся с неба затяжной ливень постукивал по крыше, погружая офицера в странное медитативное состояние.       Он откинулся на спинку стула и, покачиваясь, уставился в белёный потолок. Разум рисовал красочные образы дома, обрамлённого цветущим розовым садом, широкие улицы родного Берлина с толпами снующих людей, а из знакомой с детства булочной будто-бы доносится запах свежей выпечки… И снова она. Мир грёз убаюкивал немца, не хотел отпускать в гнетущее настоящее, да и он сам был не прочь погрузиться в приятную негу.       — Ха-анс! Ханс, да чтоб тебя, — Мюллер тормошил друга за рукав уже несколько минут. — Подъем, говорю!       Немец нехотя поднял веки и увидел перед собой всё тот же белый потолок, а затем удивлённое лицо унтерштурмфюрера.       — Бумажки тебя возбуждают больше, чем девушки? — язвительно спросил Вильгельм, облокотившись на край стола.       — О-о… Избавь меня от своей глупости, Вилли!       — Глупости? И это глупости? Тогда почему я нахожу своего друга второе утро подряд в обнимку с письменным столом?       Гауптштурмфюрер одарил его насмешливым взглядом и хмыкнул, протирая сонные глаза. Он знал, что Мюллер не отцепится, если не выдать ему хотя бы капельку подробностей прошедшего вечера, но произнёс лишь безличное: «Предпочитаю не оставаться с женщиной на всю ночь», — и закурил.       — Чёрт с тобой, Ханс! Не будь таким сухарём, — в голосе Вильгельма сквозила досада, но, приняв факт, что пока тот сам не захочет — не расскажет, перевёл тему: — Погода сильно испоганилась, так что, вероятнее всего, «иваны» отложат своё наступление, пока дороги снова не просохнут. Знаешь, эта проклятая страна после дождей превращается в один сплошной кусок грязи!       — Это значит, что у нас появилось ещё пару дней отдыха в запасе. Радуйся, Мюллер, что можешь провести их в тёплом доме, а не в прогнившем блиндаже, — сказал Ханс, невольно вспоминая сырую осень в Сталинграде. Тогда им пришлось совсем несладко: офицер от солдата отличался лишь тем, что тот мог поспать в относительно сухой землянке вместо промозглого окопа.       — Я слышал, «папаша» Хауссер собирается лично заявиться к началу операции, — протянул унтерштурмфюрер.       — Да, в его стиле. Старый лев предпочитает держать всё в короткой узде. Но, могу быть уверен, что его появление на передовой поднимет боевой дух солдат выше некуда, — отвечал Ханс, пуская облачка дыма, которые постепенно заполняли всё пространство.       Желания копаться в документах не было совсем, как бы Ханс ни старался, мысли уводили его совсем в иные степи. Офицеры вышли на улицу и спрятались под металлическим козырьком, вглядываясь куда-то сквозь серую стену непогоды. «Россия странно на меня влияет, — подумал гауптштурмфюрер. — Будто что-то откололось от меня тогда, жарким летом 41-го, когда я переступил границу. Или… Боже, я так давно не был дома».       Гронефельд обратил взгляд на друга — он заворожённо смотрел прямо перед собой. Ханс решил, что наверняка они думают об одном и том же.       Скоро долгому затишью придёт конец и битва разразится с новой силой. Снова придёт время смерти — страшная, но неизбежная жатва. Он хотел, чтобы дождь никогда не прекращался, продолжая выстукивать монотонную мелодию.

***

      Деревенская площадь превратилась в сплошную лужу, а сапоги проходивших мимо патрулей разъезжались в противоположные стороны на жидкой грязи. Местные жители засели по домам, потеряв всякое желание появляться на улице.       Катя, словно тень, вышла из тусклой передней во двор, завернув за угол избы. Она оказалась посреди уютной полянки, поросшей сочной зелёной травой, края которой окаймляли невысокие садовые деревья. Под окном стояла на двух хлипких ножках небольшая скамейка, наверное, когда-то служившая для долгих вечерних посиделок. Земля жадно впитывала влагу, посылаемую небом.       Она стянула с себя бельё и предстала абсолютно нагой перед лоном природы. Тонкие ветви деревьев будто зазывали её подойти ближе, скрыться от враждебного мира. На заднем дворе небольшой избы, казалось, вовсе нет войны и никогда её не было.       Девушка стояла, вытянув тонкую лебединую шею и запрокинув голову навстречу падающим каплям. Влага стекала ручьями по худым плечам, ласкала бёдра, покрытые паутинкой голубоватых вен. Дождь заменял ей слёзы — на настоящие сил не осталось. Она перестала ощущать сковывающий холод. Желание смыть с себя всю грязь оказалась в разы сильнее. Катя опустила взгляд на тело — на светлой коже отчётливо наметились синяки, будто нарисованные акварелью. Она провела ладонью вдоль бедра и вдавила палец в ссадинку, проверяя себя на прочность. По спине прокатилась волна дрожи, впадая куда-то в загривок, от наступающего холода или от мысли, что ночной гость непременно заявится к ней снова.       Чёрная туча над головой загрохотала, изрыгая корявые молнии. Катя накинула сверху ночную рубашку, которая была заботливо оставлена бабой Авой для неё в первый день их знакомства, и забежала обратно в хату. Раскаты грома, подобно залпам сотен орудий, заставляли снайпершу машинально вжимать голову. Эта привычка, которая была способна спасти жизнь на фронте, теперь с ней надолго. Катя присела на табурет и взяла в руки кулончик, приоткрыв миниатюрные створки. На неё со всей теплотой с крохотной фотографии смотрела подруга.       — Моя Ниночка… Как ты там, без меня? Прости меня, прости, милая, что не смогла выполнить твою просьбу, — девушка едва шевелила губами, рассматривая знакомое лицо. Она сложила руки на край стола, опустила голову с ещё влажными волосами и продолжила: — И как же я без тебя? Эх, если бы ты знала, Ниночка… Я совсем не понимаю, что мне делать, представляешь? Мне страшно. Страшно жить в ожидании неизвестного. Ты тоже боишься?       Водоворот животрепещущих воспоминаний бездушно затягивал на дно. Казалось, та жизнь, которая осталась за линией фронта, уже недосягаемо далеко.       Живот пронзила резкая боль, возвращая её к насущным проблемам. Когда она в последний раз что-то ела? Кажется, больше суток назад была доедена последняя картофелина. Наверняка у бабы Авы должны остаться какие-никакие запасы? Она ведь должна скоро вернуться, и…       — Нет, нет, нет! — Катя крикнула во весь голос, когда жгучее осознание новой потери накрыло её с головой.       Взгляд бешено запрыгал по комнатушке, пытаясь уцепиться за маленький лучик надежды, пока не упёрся в нависающий образ. Скромная икона в старинном окладе ютилась в тёмном запылённом уголке. Святой глядел на гостью с укором (или Кате причудилось?), потрясая указательным пальцем.       В её семье, вопреки новым законам, старшие чтили веру и хранили семейные иконы, но тайком от посторонних глаз. Катя же, как и полагалась комсомолке, была атеисткой и пропускала мимо ушей наставления родственников, но отчего-то сейчас ей сделалось не по себе от сурового взгляда старца и она переместилась к стене, отвернув лицо.       Витиеватая ниточка мыслей продолжала уводить куда-то дальше. Катя вдруг вспомнила немца: его обжигающие губы, неторопливые размеренные шаги, сверкающее лезвие клинка. Девушка знала, что за её дерзкое непослушание последует соответствующая расплата, когда он вернётся, а сомнения в том, что вернётся не возникало.       Дрожь окутала хрупкое тело. Животное желание спрятаться заставило девушку забиться в самый дальний угол, подальше от опасности. Она сполна ощущала собственную слабость и беспомощность, будто мир окончательно оставил её и забыл в старой избе. Как же жалок человек перед лицом неизвестного! Как он отчаянно пытается ухватиться за жизнь, чтобы вновь и вновь оказываться перед смертью, стоя на коленях!       Катя подняла глаза на икону и стала разглядывать старца с длинной седой бородой в бордовом облачении. Кое-где краска лопнула, обнажая деревянную доску. Сзади выглядывал пожелтевший кончик сложенной в несколько раз бумажки. Девушка поддела его двумя пальцами и с особой осторожностью развернула. Полуразмытая надпись гласила: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной».       Она несколько раз пробежалась взглядом по надписи, впитывая её от начала и до конца. Вспотевшей ладонью вытерла просохшие угловатые линии слёз и опустилась на табурет, подминая ноги. Вдруг непроглядное отчаяние ушло, уступая место холодящему голову спокойствию. «Мне не страшно», — подумала Катя, пряча надпись на место.

***

      В штабе штурма целый день было тихо. Младшие офицеры исправно принимали и отправляли сообщения, солдаты, получив подарок в виде затяжного дождя, рассосались по небольшим группам и убивали время в «Приятель, не сердись» или в старый-добрый скат, играли на деньги. Можно было сказать, что в воздухе царило ожидание победного сражения. Никто не сомневался в неминуемом успехе стратегии фон Манштейна — так называемой подвижной обороне.       Мюллер пребывал в особо приподнятом расположении духа и передал в роту презент в виде ящика шампанского и принялся сочинять письмо сначала для родных, а потом для дамы сердца (если дойдут руки).       Он поэтично закусывал ручку, окуная ту в баночку с чернилами. Только Ханс Гронефельд не находил себе места — он нервно стоял у входа, оперевшись о дверной косяк и выкурил уже добрую половину пачки.       Немец пытался дать здравую оценку всему, что происходит, посмотреть и так, и эдак. Передовой отряд разведки, высланный ещё засветло, доложил, что со стороны русских не наблюдается никакого движения. Залегли, выжидают погоду? Вероятнее всего. Вдруг, чуть не выронив сигарету, Ханс встрепенулся: «Русскую тоже не видно и не слышно. Оно и к лучшему, несомненно. В противном случае, патруль бы уже приволок её сюда за волосы», — на его лице гуляли тени помыслов и рассуждений, и унтерштурмфюрер Мюллер, словно хитрая ищейка, тут же это заметил:       — Я знаю, о чём ты думаешь, Ханс!       Застигнутый врасплох мужчина тут же выдернул себя из цепи мыслей и удивлённо уставился на приятеля.       — И давно ты научился читать мысли, Вилли? — спросил Гронефельд, выпустил последнее облачко терпкого дыма и погасил окурок в жестяной пепельнице. — Я бы с удовольствием посмотрел на тебя в роли гадалки. Ну, знаешь, со стеклянным шаром и цветастым тюрбаном на голове.       — Не дождёшься! Мне не нужно быть провидцем, чтобы обо всём догадаться. Всё-таки, за столько времени, проведённого бок о бок, я уже кое-чему научился, — беспристрастно отвечал Вильгельм, не отрываясь от письма.       Офицер откинул пшеничную прядь со лба и облокотился на спинку стула, обращаясь к Хансу, который всё так же подпирал дверь.       — Русские шлюхи только для этого и годятся. Ну, ещё некоторые недурно чистят ботинки, — он закинул ногу на ногу, сверкнув чёрным сапогом. — Отправь её в Берлин как остарбайтера. Будет полы драить, в саду копаться, да что сам прикажешь! И платить им не надо — разве не прелестно? А как испортится — свезёшь в лагерь, ей там тоже найдут достойное применение.       Мюллер расплылся в злом оскале, который лишь отдалённо напоминал улыбку, и с новой силой принялся выписывать стройные буквы на своём письме. Ханс оставил унтерштурмфюрера без ответа и собрался покинуть помещение, но ему воспрепятствовал Вильгельм, говоря с напускной вежливостью:       — Ха-анс! Дай знать, если ты всё-же решишь оставить девку тут. Я с ней что-нибудь придумаю!       — Например? — гауптштурмфюрер застыл в проходе, очерчивая фигуру холодным взглядом. На лице еле заметно заходили желваки.       По физиономии Мюллера тотчас можно было отследить, как застучали шестерёнки в голове, зарождая какие-то безумные идеи. Офицер вышел из-за стола, небрежно обронив каплю чернил на белый лист, и приблизился к другу.       — Например, будет трудиться на благо моей матушки в Лихтерфельде или, если угодно — на благо всей Германии, — Вильгельм явно был доволен высокопарным высказыванием, которое вызвало лишь лёгкое недоумение у немца напротив.       Он не унимался:       — Ну, сам подумай, Ханс, — офицер лениво опёрся на дверной косяк, — Что ей тут светит? Помрёт с голоду или кто-то пустит пулю в лоб — одно из двух. Я же, — он торжественно ткнул себя указательным пальцем в грудь, — Подарю ей возможность превратиться в человека. Труд освобождает!       Гауптштурмфюрер внимательно слушал умозаключение товарища, а неясный гнев внутри вот-вот готов был выплеснуться наружу. Про себя он уже успел свыкнуться с мыслью, что судьба снайперши непременно была лишь его заботой и намеревавшегося ступить на чужую территорию врага (в лице закадычного друга) он не стерпит.       — Я подумаю над этим, — сказал, как отрезал, Ханс. — Мне пора.       Немец стянул с вешалки тяжёлый кожаный плащ и накинул на плечи. Ткань захрустела под натиском грубых ладоней.       — Собираешься навестить наших соседей справа? — вкрадчиво спросил Вильгельм, возвращаясь к писанине.       — С чего бы? Кроме штатного донесения с утра от них больше ничего не поступало.       — Неужели? Обершарфюрер Ленц из 12-й роты любезно поделился со мной другой информацией. По секрету, конечно, — лицо белобрысого немца снова обретало плутоватые черты: ещё чуть-чуть и зрачки будут светиться от количества несущейся информации.       Гронефельд в очередной раз оставил попытку увернуться от беседы и покинуть штаб. Он знал, что его друг тот ещё сборник слухов, но решил не упускать возможность узнать что-то из-под полы. А ещё он точно был уверен в том, что за выдачей «секретных» знаний последует равноценная плата. Увесистый плащ снова издал скрипучий звук, когда офицер уселся на стул, закинув ногу на ногу. Дождь перестал оголтело барабанить по крыше, позволив Мюллеру начать речь почти заговорческим голосом:       — Так вот… На хуторе патруль заметил одинокую старуху, она околачивалась возле своей халупы, словно ни в чём не бывало, — офицер закусил губу, заметив заинтересованность в глазах Ханса, — И всё бы ничего, но время — половина пятого утра! Конечно, они её схватили и доставили к обершарфюреру. Упреждая твой вопрос, чем он заслужил такой чести — гаупштурмфюрер Ромм отбыл в дивизионный штаб и к тому времени еще не вернулся, а далее, со слов Ленца, из допроса выяснилось, что старуха оказалась партизанской связной! — Вильгельм восторженно плеснул ладонями.       Гауптштурмфюрер озадаченно прокручивал информацию и машинально потянулся за новой сигаретой. Курение, как он считал, помогало ему думать в нужном направлении. Никто не спорит!       — Но это ещё не самое интересное, мой дорогой друг, — Вильгельм угостился папиросой и наклонился к пляшущему огоньку зажигалки, предложенной товарищем. — Так вот… Уж не знаю как, но Ленц выяснил, что она живёт в этом самом селе, — он постучал по толстой деревянной столешнице для пущего эффекта, — И что живёт с внучкой, которая уже несколько недель не встаёт с постели! Тиф у неё или ещё чего…       — Постой, Вилли, — офицер стряхнул пепел под ноги и затянулся, — Что во всём этом рассказе указывает на то, что она — связная? Может, она из ума выжила, раз в такую рань шоркается? К тому же, зная Ленца, тот с три короба наплетёт, лишь бы выслужиться перед начальством.       — А вот что! При ней была бумажка с передачей и нарисованная схема окрестностей. Достаточно, не так ли? — Мюллер со злостью вдавил окурок в столешницу и запрокинул голову. — И направлялась она обратно в такую рань явно затем, чтобы эту самую записку передать в нужные руки! А больная внучка — прикрытие только, на жалость чтоб вывести! В этой дыре не всё чисто, Ханс, слышишь?       Мужчина нахмурил лоб, сопоставляя факты. Хотелось с головой зарыться в бесконечных складках большого плаща и больше не высовываться. Новая проблема не терпела отлагательств.       — Ты верно мыслишь. Нужно допросить старуху, думаю, с неё можно ещё что-то вытрясти. Прикажи подготовить машину, Мюллер, выдвинусь в скором времени.       — Ну-ну… — засомневался унтерштурмфюрер, следуя за командиром. — Я готовь обриться налысо, если тебе удастся её разговорить.       Ханса порядком начинал утомлять тон разговора. Он, не скрывая раздражения, бросил:       — Прекращай говорить загадками, я тебе не пустоголовая девица, которой можно вешать лапшу на уши!       Ещё немного и расстёгнутый воротник кителя оказался бы в цепких руках Гронефельда, но он вовремя вернул распалённый рассудок на место. Мюллер изумлённо вскинул брови, отчего на гладком лбу проступили морщинки, и отступил на шаг назад.       — Ленц повесил её, она теперь украшает дуб возле колодца, — он растягивал фразу, будто смакуя на языке, — Чтобы каждой свинье было в назидание, что последует за содействие врагу.       — Какой же кретин! — прорычал Ханс и молниеносно подорвался с места.       Он был вне себя от гнева. Вот что бывает, когда вчерашний рабочий получает мизерное подобие власти. Окажись нерадивый обершарфюрер под его непосредственным командованием — такой грубый самосуд не обошёлся бы простым выговором. Старуха явно могла бы рассказать им больше, попади в нужные руки. Неужели удача снова отвернула благодушное лицо от него, Ханса Гронефельда? Внутри плескалось море сомнений. Он посмотрел на Мюллера, лицо которого скривилось в полуулыбке и развернулся, чтобы наконец уйти.       — К чему такая спешка? Беспокоишься за свою русскую шлюху? Как знать, может и она замешана? — слова Вильгельма источали яд.       «Этот сукин сын явно решил поиграть со мной», — пронеслось в голове у гаупштурмфюрера. Но у всего (даже у безграничного терпения капитана) есть предел.       — Советую придержать язык за зубами, Мюллер, если не хочешь провести незабываемую неделю на гауптвахте за несоблюдение уставных правил, — процедил Ханс, обуздав гневный порыв.       Офицер завернулся в плащ, словно ночное животное, и чёрной тучей выкатил из кабинета. Бесконечный дождь уже не успокаивал, а начинал действовать на нервы. Ханс не понимал, что нашло на Вильгельма, а адекватно оценить причину самообладания сейчас явно не хватало.       Холодные капли градом отскакивали от грубой ткани, не позволяя телу намокнуть. Немец вздёрнул воротник так, что тот скрывал почти всё лицо и теперь он смахивал на эксцентричного детектива.       Ноги сами несли его на край посёлка, огибая разросшиеся до невероятных объемов мутные лужи. «Чёртов Мюллер! — не унимался мужчина, — Да что на него нашло?». Через несколько шагов немец принял решение, что устроит унтерштурмфюреру взбучку за неуставное поведение, и завернув на нужную улицу утвердительно подумал, что сам в праве распорядиться судьбой русской.       Он бесшумно отворил калитку и проследовал по вытоптанной тропинке ко входу в избу, деревянные стены которой, казалось, набухли от затяжного дождя.       Знакомая комната встретила вошедшего тусклым светом и поглощающей тишиной. Что-то зашевелилось в тёмном углу и испуганно ухнуло — конечно, это была его русская пленница, единственная обитательница старого жилища, в серой мгле помещения походившая больше на былинную ведьму.       — Поесть, ешь, — офицер тут же вынул из карманов кителя пачку галет, консерву с тушёным мясом и кусочек шоколада, завёрнутый в лист мятого пергамента, и положил на стол, придвинув к девушке.       Катя не шелохнулась, лишь сильнее вжала тело в стену. Едва обсохшие пряди падали на волнующуюся грудь, следуя неравномерным вздохам. Она заметила, что у немца был какой-то сконфуженный вид, что-то терзало его изнутри и он явно пришел в избу не просто ради жеста доброй воли.       Ханс придвинул табурет к столу и уселся рядом, готовясь выкурить очередную сигарету. Он то и дело посылал вопросительный взгляд на испуганную девушку и, не совладав с собой, сильно дёрнул ту за руку, чтобы она наконец села за стол.       — Тепе нушно еда, — заключил немец, всматриваясь в покрасневшие от слёз глаза, — Пошему плакать?       Не дождавшись ответа он принялся откупоривать жестяную банку, раздосадованно потряхивая головой. Да, выуживать ответы из напуганной русской девчонки оказалось сложнее, чем он предполагал. А ещё сложнее было держать себя в руках и не поддаться глупому порыву смахнуть поблёскивающие слезинки с её порозовевшего лица, поэтому решено было вперить взгляд перед собой на банку тушёнки.       Катя беззвучно наблюдала за каждым движением руки, за тем, как хмурился сидящий напротив, одолеваемый неизвестными мыслями, человек. В чёрном, как воронье крыло, кожаном плаще немец казался ей ещё более грозным, пугающим, чужим.             Пару раз Катя размыкала тонкую нить губ с намерением что-то произнести, но голос её не слушался и был подвластен кому-то другому, поэтому она решила, что лучше будет помолчать. Раскрытая банка с тушёным мясом, а вместе с ней и галеты с одинаковыми подпеченными боками тут же оказались перед носом. Ханс глухо вздохнул и повторил:       — Du musst essen. Es ist nicht vergiftet, du hast gesehen, was ich vor dir geöffnet habe. Spiel nicht den Helden / Тебе нужно поесть. Это не отравлено, ты видела, что открыл при тебе. Не строй из себя героя.       Катя метнула в сторону тёмной фигуры суровый (как ей показалось) взгляд и ответила:       — Ich brauche keine Almosen. Sag mir lieber, was du mit mir vorhast / Мне не нужны подачки. Лучше скажи, что ты задумал со мной сделать, — высеченные слова отскакивали от стен избы, неприятно врезаясь в уши.       — Wie dumm du bist. Mit deiner Sturheit schadest du nur dir selbst / Какая ты бестолковая. Своей упёртостью ты делаешь плохо только себе, — сказал Ханс, поднимаясь во весь рост. — Glauben Sie mir, wenn Sie beschließen, zu verhungern, tun Sie mir einen großen Gefallen / Поверь, если ты решишь умереть с голоду, окажешь мне большую услугу.       Катя едва дослушала немца и вскочила с места, устремив цепкие ладони к форменному воротнику. Ей хотелось хоть немного обозначить свою не-беспомощность, хотелось вновь увидеть в его глазах тень опасения, но и этим желаниям офицер не дал выйти в свет — одним махом он схватил снайпершу за плечи и силой вдавил обратно в табурет. Девушка громко втянула воздух, когда он сократил расстояние между ними так, что в нос ударил знакомый запах хвои, а в глазах заплескалось беспокойное море. Большим пальцем он прочертил дугу вдоль скулы, остановившись на подбородке.       — Jetzt hör mir gut zu. Ich muss jetzt für eine Weile weg, aber denk daran, dass meine Soldaten draußen vor dem Fenster Dienst haben. Denk also nicht einmal daran, wegzulaufen / А теперь послушай внимательно. Сейчас мне нужно ненадолго уехать, но помни, что за окном дежурят мои солдаты, так что не вздумай бежать, — его голос звучал громче, чем обычно, а она без остановки хлопала ресницами. — Ich komme bald zurück und erwarte, das leere Glas zusammen mit dem restlichen Essen zu sehen. Verstehen Sie mich? / Я скоро вернусь и ожидаю увидеть на столе опустевшую банку, и остальная еда тоже должна быть съедена. Ты поняла меня?       Она гордо вздёрнула подбородок и вцепилась взглядом в мужчину. Едва заметно Катя кивнула в знак согласия с условиями Ханса. Ну, а что ещё остаётся, когда условия диктует тот, от кого зависит твоя жизнь?       Офицер отпрянул на пару шагов и проследовал к выходу. Под тяжелыми сапогами жалобно застонали половицы, протяжно заскрипела дверь. Напоследок мужчина одарил русскую каким-то совершенно печальным взглядом и скрылся за высоким воротом плаща. Комнату вновь заволокло блёклым светом, который старательно пробивался сквозь небольшие оконца. «Что-ж, — думала Катя, — Новый визит не заставил долго ждать. Видимо, следующий тоже будет совсем скоро. Нужно что-то делать, пока есть время».       Ковыряя ложкой содержимое жестянки она полагала, что немец уже принял решение по поводу её дальнейшей судьбы. «Повесят на площади перед лицом благодарной публики, да и дело с концом. Видала я такое, — слова со злостью метались в сознании, заставляя сильнее сжать челюсть, — Ну уж нет! Хватит тут прятаться. Лучше погибнуть в честном бою, чем так».       Катя всё-таки последовала указанию немца и съела оставленную снедь, убедившись, что силы ей ещё пригодятся. Новая волна воодушевления захлестнула снайпершу, когда перед глазами появился образ бабы Авы — такой беззащитной и маленькой, но смелой и смиренной женщины, затем вспыхнули розовые щеки санитарки Нины, её закалённые холодной водой и кровавыми бинтами руки, вспомнился и снайпер Лёша с невероятно бездонным взглядом и мягкой улыбкой. «Нужно бороться за тех, кого любишь, кого всегда будешь помнить», — повторяла про себя Катя. Но череда воспоминаний до боли знакомых лиц прервалась, когда где-то на подкорке замельтешила фигура гауптштурмфюрера. Она закрыла глаза, позволяя новому образу заполнить пространство мыслей, и видит: мягкая линия губ и печальные глаза. У него странный взгляд, такой далекий, глубокий, сумрачный. О чём он думает?        В тот самый момент, когда Катя пытается уловить за хвост расплывающийся образ Ханса, он сам удаляется дальше и дальше по напрочь размытой просёлочной дороге, огибая растекающиеся грязные лужи.       Он хлюпал по раскисшей земле тяжелыми сапогами и отчаянно старался ни о чём не думать, но, честно говоря, получалось плохо. Какого чёрта они забыли тут, в этом захолустье? «Уверен, даже русским эта дыра и даром не сдалась», — сокрушался гауптштрумфюрер, придерживая длинные полы плаща.       Больше всего ему хотелось оказаться в Берлине, где уже как раз начали расцветать вишни, заполняя сладковатым запахом широкие и просторные улицы, зайти в излюбленное кафе на Александерплац, подмигнуть милой официантке и с особым удовольствием съесть касселер, запивая пивом. Нескончаемая серая жижа под ногами обрубала все попытки насладиться мимолётной фантазией о доме, втягивая в водоворот реальности.       — Дерьмо! Когда это закончится? — грязно выругался немец, под стать окружающему пейзажу.       Он шёл так быстро, что со стороны можно было подумать, что офицер пытается откуда-то сбежать. Но от себя не убежишь.       Возле штаба уже ожидал с тарахтящим двигателем серенький мерседес, несколько солдат столпились возле машины и занимались самыми что ни на есть солдатскими делами: курили сигареты и обсуждали женщин. Невысокий водитель в дождевике, в котором легко угадывался Хорст Хейнике, начал переминаться с ноги на ногу, когда заметил стремительно приближающуюся фигуру капитана. Его взволнованный вид не сулил ничего хорошего.       — Хайль Гитлер! — все, как один поприветствовали гауптштурмфюрера.       Гронефельд вскинул руку и исчез за дверьми штаба. В прокуренном кабинете было пусто — Мюллера и след простыл. Едва развернувшись на месте, цепкий взгляд остановился на желтом листе бумаги, который явно выделялся на фоне остальной белоснежной кипы. Свежая стенограмма гласила, что русские готовятся выступать и что следует привести позиции в полную боевую готовность. «Где чёртов Мюллер, когда он нужен? Пропади он пропадом!» — злился немец, понимая, что придётся доводить приказ соседним частям самому. Входная дверь с силой ударилась о стену и капитан в несколько шагов оказался подле мерседеса.       Он рванул ручку, всем видом давая понять, что дела не требуют отлагательств. Едва заметные глаза водителя, которые он так старательно прятал под стальным козырьком, вмиг округлились, а рот замер в немом звуке. Ханс только успел хлопнуть дверью, как вдруг до его ушей донёсся осточертевший хлюпающий звук. Он высунул пригретую ладонь из кармана и опустил на сидение, которое оказалось полностью пропитано прошедшим дождём. Щёлк — мерседес вновь распахнул свои двери и бледнеющий от раздражения Ханс снова оказался на ненавистной земле. Едким взглядом он прожигал дыру между глаз бестолкового водителя, который в своё оправдание смог промямлить:       — Герр Гронефельд, я забыл развернуть крышу… Прошу извинить меня, такого больше не повторится!       Офицер втянул воздух и протяжно вздохнул в надежде успокоиться. Какие ещё сюрпризы приподнесёт этот день?       — Бестолочь. На кухню вы не забываете по пять раз на дню бегать! Три дежурства вне очереди, Хейнике! — Ханс продолжал песочить роттенфюрера на глазах у солдат, которые едва сдерживали улыбки. — А вы чего стоите? У вас что, одни мозги на троих? И что за внешний вид, вы с какого подвала вылезли, вашу мать?!       Они тут же вытянулись по струнке, старательно пытаясь потуже затянуть разболтанные ремни и выправить неряшливую форму. Ханс окинул троицу придирчивым взглядом и, не найдя более подходящих слов, исчез за углом штабного здания. Солдаты, не смевшие и вздохнуть в присутствии командира, дружно выпустили пар.       — Кажется, кто-то встал не с той ноги, — заключил невысокий молодой немец, протягивая раскрытую пачку.       — Влетит нам по самое не хочу… — подхватил другой.       Роттенфюрер-водитель с глупым видом нашкодившего пуделя расправил складную крышу и зафиксировал над промокшим салоном. «Лучше поздно, чем никогда», — думал Хорст Хейнике.       Рокот заведённого мотора разрезал сонное пространство и командир выкатил на улицу верхом на мотоцикле. Троица синхронно вытянула шеи в сторону громкого звука, а водитель только успел сделать пару шагов навстречу офицеру, как тут же был осажен однозначным взглядом.       Немец ловко вырулил на дорогу и помчался в сторону хутора, наведываться к соседям. За время его вынужденного (некоторыми обстоятельствами) отсутствия в роте нарастало что-то, что оказалось скрытым от его глаз, а Мюллер — мужчина был уверен — уже плёл сети за спиной. Стоило бы во всём разобраться перед приездом Хауссера. Но Ханс не догадывался, что искать стоит прямо под носом: когда разгневанный капитан вылетел из дверей штаба, Вильгельм решил пуститься во все тяжкие. Неприятный разговор оставил свой отпечаток и Мюллер пока не понимал, как ему стоит действовать. Он решил оставить письмо на потом и занялся выпивкой — так лучше думается. Очень быстро была осушена половина бутылки припасённого шнапса. С улицы послышался шум заведённого мотора: «Неужели он всё-таки собрался к Ленцу?».       Чем больше Ханс отдалялся от посёлка, тем сильнее в мысли проникал уже знакомый образ его русской. Думал он и над словами друга: может, это действительно не такая уж плохая идея, отправить девчонку домой — и ему спокойнее, и матери подспорье? К тому же, доходили слухи, что и высшие чины таким не брезгуют.       Ещё он размышлял, как бы побольше унести для неё еды, незаметно распихать по карманам пару консерв и побольше шоколада. «Интересно, ей бы понравился кезекухен? В «Канцлере» подают лучший в Берлине, я уверен…» — сильный встречный ветер будто выдувал все попытки развить тему, заставляя вперить взгляд в безобразную дорогу.       Между тем, очередная опрокинутая стопка горячительного заставила Мюллера вспыхнуть от нахлынувших эмоций:       — Так защищает свою девку, аж тошно… А с чего-бы вдруг? Что в ней такого? Я думаю, дражайший друг, ты будешь так любезен и разрешишь мне взглянуть на свой…ик!… — он встал со стула, пошатываясь на месте и пытаясь нащупать сигареты, — …трофей!       Сунув запазуху пистолет, унтерштурмфюрер выпорхнул из затхлого кабинета и направился к избе. Пока нетрезвый офицер петлял по улице под настороженные взгляды подчиненных, ничего не подозревающая Катя со слезами на глазах пыталась спорить с судьбой.

***

      Совсем скоро мотоцикл въехал на небольшую площадь, на краю которой возвышался вековой дуб, раскидывая в стороны толстые крючковатые ветви. Тут же стройным рядом стояло несколько грузовиков с брезентовой крышей, пустующие мотоциклы с колясками и гусеничная бронемашина. Солдат на улице, как и местных, было не видать — наверняка мало кто хотел возить грязь сапогами. Несколько деревянных изб испуганно смотрели на Ханса своими тёмными зашторенными оконцами. Он сделал несколько широких шагов в сторону большого кирпичного дома, увенчанного красными полотнищами со свастиками и тут же замер. На толстой ветке высокого дуба висело бесформенное тело. Его мертвое лицо застыло маской смирения и глубокой печали, а под ним сколоченная наспех табличка с чёрными кричащими буквами:

PARTISANEN KOLLABORATEUR!

      Офицер долго вглядывался в обмякшие безжизненные черты. В фигуре угадывалась та самая хозяйка, которую несколько дней назад он вытащил в порыве злости на двор её собственного дома. Он не чувствовал того ожидаемого удовлетворения от — говоря на бумажном языке — устранения нежелательного элемента, но не чувствовал и сожаления. Сердце окутала невесомая материя, защищая от лишних эмоций. «Какую информацию она успела собрать и что смогла передать дальше?» — вот о чём думал Ханс, глядя на посеревшее лицо. Ленц вряд ли мог удовлетворить его интерес, вероятно, тот уже подал на наградной.       — Добро пожаловать, герр Гронефельд! Чем могу быть любезен? — льстиво пролепетал через распахнутую дверь молодой, лет двадцати на вид, худощавый бледнолицый обершарфюрер. Он выглядел так, словно сошёл с обложки армейского журнала «Сигнал». — У нас тут, как видите, тишь да гладь. Зайдёте?       — Спасибо, я не надолго.       Между ними на секунду повисло молчание, такое же серое и невзрачное, как и вся округа.       — А это… — протянул Ханс, указывая рукой в сторону дуба.       Ленц, приблизившись, ответил:       — Ах, да! Она была несговорчива. К тому же, весьма хитра. Ну ничего, получила по заслугам. Кстати, слышал, у вас ещё партизаны завелись? — гауптштурмфюрер нахмурил брови, глядя куда-то мимо. Последняя фраза угодила точно в цель и собеседник поспешил добавить:       — Герр Мюллер любезно поделился со мной наблюдениями. Уверен, он бы не стал… Дезинформировать.       — Верно, это ни к чему. А на вашем месте, Ленц, я был бы более молчаливым. Это, — он махнул головой в сторону дуба, — называется самоуправство, и будь я вашим капитаном, поверьте, не спустил бы этого с рук. И… помолчите, Ленц. Слушайте внимательно! Приведите в боевую готовность своих солдат и подготовьте орудия и, ради всего святого, дождитесь прибытия гаупштурмфюрера.       — Яволь, герр Гронефельд! Могу ещё быть чем то полезен?       — Нет-нет, благодарю, вы уже достаточно постарались, — произнёс Ханс и уже развернулся в сторону заглушенного мотоцикла, но вдруг новая мысль пронзила голову: — А где унтерштурмфюрер Мюллер?       Ленц натянул лже-улыбку, поглядывая на офицера исподлобья и, чуть помедлив, ответил: — Герр унтерштурмфюрер мне не отчитывался.       Где-то вдалеке послышались выстрелы и стая голодных скворцов тёмным облаком рассекла серебристое небо. Ханс встрепенулся, развернув голову на звук, подобно орлу. Палили со стороны Червоного. Из-за угла вмиг подоспела пара солдат с наспех надетыми шлемами. Худощавый подал голос:       — Наверно, ваши партизан ловят? — ответа не последовало. Офицер будто застыл на месте, вслушиваясь в раскатистое эхо. — Герр Гронефельд?       — Это уже не ваша епархия, обершарфюрер. Всего доброго, — бросил на прощание Ханс и с силой надавил на спусковой рычаг. Мотоцикл загрохотал, выплёвывая клубы пара, готовясь принять на борт своего пассажира.       День не сулил быть спокойным. Впрочем, стоило ли ожидать другого? Насколько же противно было возвращаться в посёлок, где ему уже со всей внимательностью предстояло разбираться в том, кто стрелял, почему стрелял, в кого стрелял? Сущий кошмар, да и только, особенно если хочется окунуться в беспросветную глубину подушки и спать за троих. «Покой нам только снится», — подумал немец, как вдруг в мысли снова привели на порог русской избы.       Он вжал ручку газа и мотоцикл стал сильнее прокручивать грязь под колёсами, прорываясь к цели.       Сельская площадь встретила людским гамом и отборной руганью: толпа солдат металась в неразберихе, перекатываясь то в одну сторону, то в другую. Разгоряченная орава расступилась, когда воздух рассёк выстрел из командирского люгера.       — Какого чёрта вы тут устроили?! Всем построиться, живо! — командовал Ханс, оглядывая своих подчинённых.       Кто-то не успел застегнуть китель, а многие и вовсе были без него, удосужившись лишь натянуть штаны.       Остолбеневшая солдатская толпа растянулась в шеренгу, демонстрируя причину разборки. Лицо мужчины вытянулось в удивлённой гримасе, брови поползли наверх — то и гляди, что смахнут фуражку! Всё внимание было обращено на полураздетого, грязного и пьяного вусмерть Мюллера. Тот, безвольно мотая пистолетом и еле стоя на ногах громко рассмеялся.       — Унтерштурмфюрер! Моя команда напрямую касается и вас тоже, — Ханс почти перешёл на крик.       Alles — бесконечное терпение было исчерпано. Он схватил товарища за грудки и притянул к себе:       — Ты свинья, Мюллер, настоящая свинья! Что ты творишь? На кого ты похож? — Вильгельм что-то бормотал под нос, но вычленить разумную мысль из бессвязного потока букв было невозможно. — Да с тебя кровь ручьём! В лазарет его, живо! Чего рты раззявили?!       Взгляд Ханса плясал то в одну сторону, то в другую, без понятия, за что уцепиться. Ситуация из ряда вон.       Унтерштурмфюрер оставил безнадежные попытки вырваться из рук троих крепких солдат и позволил водрузить себя на носилки. Гронефельд отвернулся в сторону и потёр переносицу — в висках начало неприятно постукивать.       — Герр гауптштурмфюрер, — за спиной послышался неуверенный голос, — Партизанка, кажется, того…       Ханс, не выдержав, устремил острый взгляд на Хорста Хейнике, лицо которого сейчас было настолько розовым, что он бы сошёл за симпатичную немку.       — Кажется, сбежала она, герр Гронефельд. Прикажете поймать?       — Что значит «кажется, сбежала», роттенфюрер? По-твоему, я похож на идиота? Меня не было пол часа, а вы устроили тут невесть что!       Недолго думая, капитан устремился в противоположную сторону на конец деревни и, завернув за угол, пустился бегом.       Катя содрогнулась, когда эхо от третьего выстрела достигло её ушей. «Неужели началась расправа?» — думала девушка, прильнув к изгороди, осторожно выглядывая со двора, — Дура, дура, ну какая же дура! В своём уме была, когда поверила немцу?».       От возможности сбежать, куда глаза глядят, отделяла только скрипучая калитка и подкашивающиеся от голода ноги, но побег казался лучшим решением, чем смирно ждать погибели. Она корила себя за слабость, проклинала за желание верить (и кому только?), за то, что потеряла уже бог весть сколько времени. Голова была полна переживаний, а в груди поселилась жгучая обида на него. Уговаривала сама себя: — Чего ты ожидала? Что сдержит уговор? Дак ведь он палач, убийца, враг! Не договоры он заключать пришёл, нет… — а по лицу стекали горячие капли и Катя всё вытирала их грязным рукавом в надежде успокоиться.        Она посмотрела на свой временный приют, с которым уже до боли породнилась в последний раз. «Ну, Боже, помоги!» — сорвалось с уст и девушка нырнула за калитку. Оказавшись под открытым небом на широкой и пустынной улице, Кате захотелось съежиться, стать невидимкой. Оглянувшись по сторонам и ещё раз прислушавшись, она выпрямилась и засеменила к концу деревни, ровно туда, откуда и пришла. Девушка крепко сжимала полы платья, которые так и норовили испачкаться в грязи. Посёлок замер и притаился. Старая рана вновь напомнила о себе оглушающей болью в висках, но Катя, пересиливая себя, ускорила шаг.       — Halt! Halt, ich sage es dir! / Стой! Стой, я тебе говорю! — позади раздался крик, как раскат грома. — Ich befehle Ihnen, still zu stehen! / Я приказываю тебе стоять на месте!       Она нашла в себе смелость обернуться. Их взгляды снова столкнулись и по спине пробежался холодок. Девушка не видела его таким раньше: растрёпанные волосы выбивались из-под съехавшей на бок фуражки, небрежно накинутый на плечи испачканный кожаный плащ, полурасстёгнутый китель и наполненные злостью глаза.        В следующую секунду она сорвалась с места. «Добежать всего-лишь до леса!» — снайперша наставляла сама себя. Боль застилала собой всё и подгоняла невидимым, но вполне ощутимым кнутом. Ткань реальности истончилась, и сквозь неё что-то просвечивало. Вот перед носом замаячила темнеющая кромка исполинских деревьев — рукой подать!       Катя только успела перемахнуть через неглубокий овражик и тут же ощутила на себе тяжесть чужого тела: гаупштурмфюрер настиг беглянку и вцепился в спину, как разъяренная охотничья собака, повалив наземь. По разгорячённым щекам полоснули влажные травинки, а руки впились в холодную весеннюю землю. Кажется, Катя не издала ни звука — лишь с трудом втянула ртом сырой воздух.       Мужчина упёрся взмокшим лбом в затылок и сбито дышал, облизывая пересохшие губы, ладони грубо сжимали девичью талию. В голове у него было на удивление пусто — странная реакция. Куда-то исчезла злость, испарилась ярость и недоумение, уступая место чему-то новому, тёплому на ощупь и горькому на вкус. Разочарование? Сожаление? Трепет? Не разобрать. Чего же ты боишься, Ханс?       Тело под ним слабо трепыхнулось, а он в ответ лишь усилил хватку. — Was zum Teufel machst du da? / Какого чёрта ты творишь? — прорычал на ухо немец.       — Отпусти меня! Что я тебе сделала? Хватит, хватит! — шипела в ответ девушка, ощущая, как ещё не нагретая солнцем земля проникала холодными пальцами сквозь тонкую ткань платья. Голова безвольно опустилась на ковёр невысокой травы. — Господи, за что ты так жесток? Господи, господи…       Снайперша непрерывно лепетала что-то на русском — Ханс не смог всего разобрать. Он поднялся на ноги, увлекая беглянку за собой. Далее (в его представлении) должно было последовать вот что: он отвёл бы русскую подальше в лес, достал свой люгер и выстрелил ей в затылок, она бы свалилась наземь, может, немного покорчилась от боли, и на этом пьесу можно считать оконченой. Но на самом деле он осторожно провёл ладонью по растрепавшимся волосам, перебирая пальцами — это вызвало полный ступор у Кати и она осталась стоять молча как истукан. Ханс тяжело выдохнул, задев девичью шею потоком тёплого воздуха: — Gott ist nicht da. Er könnte hinter dir sein / Бог не там. Он, может быть, у тебя за спиной.