Глава III. Часть 1

Навсегда расстаемся. Смолкает цитра

навсегда — не слово, а вправду цифра.

Иосиф Бродский

***

      Твёрдая рука легла на спину девушки и толкнула слабое тело в сторону недвижимых стволов высоких деревьев. Катя спокойно повиновалась и под ногами несмело зачавкала влажная земля. Где-то позади осталась стоять старая опустевшая изба, грустно поблёскивая одинокими стёклышками. Теперь она навсегда останется далеко в прошлом и темнота разума поглотит её скромный образ, оставив лишь печальное черно-белое воспоминание о себе и о своей доброй хозяйке.       А перед глазами маячил лес. Нависающие верхушки деревьев резали небо своими голыми скелетами, за дрожащие плечи цепко ухватывались непроходимые вереницы колючего шиповника, но Катя продолжала шагать вглубь чащи, без сил (но с огромным желанием) обернуться.       Иногда ей казалось, что она больше не слышит монотонные шаги позади и тогда в груди зарождалось сомнение: «А не сон ли это? Может, я всё ещё сплю там, на койке? Или моё тело уже перестало справляться с реальностью?», — но, услышав сзади хриплое покашливание, убеждалась, что всё взаправду.        Лес постепенно поглощал две человеческие фигуры, скрывая их от назойливого мира. Немец шёл неспеша, переступая худые поваленные деревья. Неизменный люгер почти прирос к руке хозяина и жадно впивался в землю страшным взглядом. Молчание становилось невыносимым, наваливалось тяжёлой поклажей на спину. Вдруг густая чащоба обступила их по бокам и вывела на небольшую поляну с ковром изумрудной травы. Среди всего серого и неприветливого леса она казалась кукольной, вышедшей со страниц старых сказок. В воздухе зазвенел стальной голос:       — Umdrehen! / Развернись!       Реакции не последовало. Девушка осталась стоять прямо, гордо, неподвижно вонзая взгляд в глубину зарослей. Согнувшись, она чуть переступила стоптанными башмаками. Тишина деревьев поглотила смешной человеческий звук — «шмыг» носом, когда нельзя, чтоб было видно, когда нужно глотать слёзы.       — Ich befehle dir, dich umzudrehen und mir ins Gesicht zu sehen! Sofort! / Я приказываю развернуться ко мне лицом! Сейчас же! — не выдержал Ханс и щёлкнул взведённым затвором.       Рука нацелилась в хрупкую спину и вдруг: глаза навстречу — её глаза, такие, каким бывает небо перед летней грозой. У неё взгляд молодого и хищного зверя. Она стоит прямо перед ним, не двигаясь, но теперь взгляд её застрял на его теле, затерялся в складках плаща, коснулся щеки, губ, впился в сознание. Теперь бы вытереть капли холодного пота на лбу левой рукой — правая стыдливо опускает пистолет.       Катя всё понимает. Чего уж тут непонятного? Она бы и рада покончить с этим. Пусть сегодня, уже, сейчас! Но руки всё крепче сжимают мокрый подол, побелевшие пальцы впиваются в кожу и взгляд мрачнеет с каждой секундой.       Перед ней — не больше шага — смерть. Глаза-в-глаза. Катя никогда бы не подумала, что у смерти такой бесконечный, напоенный печалью взгляд. Его губы подрагивают, но не выпускают затаившихся слов, а пистолет спрятался в тени длинного рукава, но Катя знает, что это ненадолго. Их странная партия затянулась и вот-вот должна случиться развязка.       — Ich habe dir gesagt, du sollst still sitzen und den Kopf senken. Warum? Warum bist du… / Я же велел тебе сидеть и не высовываться. Почему? Почему ты… — спросил мужчина. В его тоне без труда можно было уловить сквозящее разочарование.       Больше всего Кате сейчас не хотелось слышать его голос. Пусть бы сухо приказывал, орал во всю глотку, но не вот так… по-человечески? Переборов себя, девушка ответила:       — Держал бы ты своих солдат в отдельном свинарнике, герр гауптштурмфюрер, и, может, застал бы меня на месте, — в памяти заплясали совсем недавние события. Её губы повело от отвращения. — Richte deinem Freund meine herzlichsten Grüße aus! Oh, falls er seinen letzten Atemzug noch nicht getan hat, natürlich / Передай своему другу пламенный привет от меня! О, если он ещё не испустил дух, конечно.       Кажется, Ханс начал понимать, что к чему. Неугомонная солдатская толпа на площади, полуголый и окровавленный Мюллер… Неужели это так?       — Ты, ты просто… Ты самый подлый, гнусный, мерзкий человек, которого мне только доводилось встречать! Хотя, постой, — нахмуренные брови врезались друг в друга, — Человек — это громко сказано. Ты, Ханс Гронефельд, настоящий слизняк, такой же, как и твоя пропащая армия!       Немец внимательно слушал девушку, перебирая пальцы на люгере. Над головами повисла тишина. Катя нервно дышала, видно, что боится, хоть и решилась на протест.       — Hat er dir etwas angetan? / Он что-то сделал с тобой? — нарушил молчание Ханс, рассматривая её фигуру.       — Nein. Nein, gar nichts / Нет. Нет, ничего, — русская замялась. — Er war völlig von Sinnen. Ich riss ihm die Pistole aus den Händen und schoss ihm, glaube ich, in den Bauch / Он был не в себе. Я вырвала пистолет из рук и выстрелила, кажется, в живот.       Офицер шумно втянул сырой воздух, пропитанный запахом влажного леса. На лице заходили желваки, а сознание разрывалось на две части. В эту самую минуту, когда он стоит тут, окруженный незнакомым лесом, в лазарете умирает его закадычный друг. Разум кричит: беги! Беги скорее — можешь не успеть! А тело, как под заклятием, вросло в русскую землю и стоит, не двигаясь.       — Тальше, говог’ить, Катерина. Я хошу знать.       Он остановил ледяной взгляд на её бледных, обесцвеченных губах, которые мягко раскрывались, выпуская слова и целые предложения. До ушей урывками доносилось: выстрел, крик, солдаты, унесли, страшно, невыносимо. Этого было достаточно, чтобы сделать финальный штрих на безобразном полотне событий. По её щеке прокатилась слезинка и утонула в уголке губ. Катя вновь замолчала.       Худые ветви шептались высоко над головой, желая пристыдить тех, кто всё ещё находился снизу. Тонкие плечи вмиг заострились, подрагивая от холодных порывов, и снайперша прижала руки к груди, в надежде не растерять мизерный остаток тепла. «Хуже всего, — думала Катя, уставив взгляд под ноги, — Умирать вот так, медленно, от холода или от жары, от гноящихся ран или от жажды, долго, надрывно, беспомощно». Пока внутренний голос подсказывал различные возможности страшной смерти, ледяные потоки ветра сплошными нитями проходили сквозь молодое тельце, но внезапно всё прекратилось и стало тепло, а в нос ударил запах сигаретного дыма. Перед лицом возник серый офицерский китель, а на плечах — бережно накинутый тяжелый плащ, чёрным пятном выделяющийся на фоне сереющих деревьев.       — Du zitterst am ganzen Körper / Ты вся дрожишь, — сказал немец, проводя ладонью вдоль свисающего рукава, — Bitte zieh es nicht aus, du musst dich aufwärmen. Das ist alles / Прошу, не снимай, тебе нужно согреться. Вот так.       Ветер безудержно хохотал над людьми, донося с востока протяжные раскаты. Тучи гнались одна за другой, обещая скорое ненастье. Катя обернулась, ощутив угрюмый звук — так грохотали исполинские стволы дивизионных пушек.       — Verdammt / Проклятье, — выругался офицер, — Уше наш’ать.       Сердце пропустило удар, затем ещё один, и занемевшие пальцы судорожно попытались ухватиться за широкий кожаный ворот, но ноги не удержали. Катя медленно опустилась на небольшой поваленный ствол, из которого торчали трухлявые ветки, словно десятки обломанных стрел.       Голод настиг внезапно, нахально напомнил о себе и уже скалился во всю морду, предвкушая многодневные метания молодого тела.       Где-то там, за глубиной леса, за многочисленными оврагами, перетекающими один в другой, за широкими опустевшими полями задвигалась огромная людская махина, готовясь перейти в атаку.       Перед глазами кинопленкой заметались беспокойные образы, которые вот-вот могли претвориться в жизнь. Катя ужаснулась, представив, какую коварную ловушку готовят им немцы, в которую норовит попасть целый фронт, и захлопнутся стальные клещи над бесчисленными головами родного народа. Не пощадят они крохотной, но бойкой санитарки, ни умученного войной её любимого Савелия, ни пропавшего лейтенанта и молчаливого Володи. Гложущий ужас от неминуемой беды расползался по телу тараканьими рядами, заползая под кожу, и теперь всё, чего хотелось и что было возможно — укутаться с головой в глубине огромного офицерского плаща, заботливо накинутого на плечи.       Чуткий слух вновь уловил далекое подрагивание воздуха, ветер завыл пуще прежнего, подгоняя весть о начавшемся наступлении. Но не это раскатистое рокотанье орудий заставляло дрожать поджилки, а осознание того, где ей приходится находиться, ведь она уже несколько бесконечных дней находится в плену у врага, который серой стенкой стоит перед глазами и всё ещё греет заряженный пистолет. Но, то ли шутка судьбы, то ли так действует на человека пропитанный прелыми листьями и еловой смолой густой лесной воздух, но то, что произошло дальше, совсем не вязалось с окружающей катастрофой.       Ханс на коленях, его голова у Кати в руках — вот так, замерла, обхватив обеими руками, крепко держа эту голову и не дыша смотрит, не моргая — чтобы запомнить его на всю жизнь. Мучительно тугим кольцом сгибается тело, руки ветвями ложатся на тёплую, обтянутую грубой материей спину, гладят машинально, как в отрочестве мать, как в детстве приглаживаешь дворового котёнка.       — Hatten Sie jemals das Gefühl, nicht mehr zu verstehen, was vor sich geht? / Ты когда-нибудь чувствовала себя так, словно больше не понимаешь, что происходит? — спросил немец, прикрыв глаза. — Wenn man gleichgültig wird. Vollkommen / Когда становится безразлично. Совсем.       Он не поднимал головы с ложбинки между колен, лишь мерно дышал, поглаживая выступающие косточки. — Ich bin verwirrt. Ich kann es mir selbst nicht einmal erklären. Dieses endlose, erdrückende Gefühl der Leere, das Gefühl, dass mich niemand mehr versteht / Я запутался. Я не могу объяснить даже самому себе. Это бесконечное гнетущее чувство пустоты, чувство, будто никто больше меня не понимает.       Пушистые одеяла серых облаков поглотили нарастающий гул канонады. Казалось, что задрожала земля от разорвавшегося снаряда. Война подползала всё ближе, обнажая уродливую морду и дыша ледяным ветром в затылок.       Сейчас бы выхватить пистолет и огреть по макушке — и дело с концом. Катя бы справилась, она знает, уже не раз проверяла, но руки не слушаются и всё гладят, гладят тёплую спину, зарываясь в волосы полупрозрачными пальцами, нежно треплют голову.       — Прости мен’я, — раздался бережный шёпот и утонул в складках одежды. — Прости, прости, прости.       Немец задрожал словно поражённый лихорадкой, будто тело билось в колючем ознобе, но нашёл силы встать и ещё раз (кажется, в последний) поймал её взгляд. Девушка молча поднялась вслед и прильнула к мужскому плечу. Плащ заскрипел под крепкими объятиями, Катя глубоко вдохнула, стараясь запомнить густой одеколоновый запах, разобрать его на частицы. В голове роились разношёрстные мысли — она ругала себя за то, что дала слабину, что соврала не кому нибудь! — самой себе. Противно, тошно было на сердце, но отступать от приласкавшего тела совсем не хотелось.       — Nun muss ich dich gehen lassen / Теперь я должен тебя отпустить, — всё так же тихо произнёс Ханс.       Катя медленно отстранилась, в недоумении уставившись на немца. Она хотела было возразить, но он, догадавшись, опередил:       — Auch wenn du mich für einen Schurken hältst, war es das Letzte, was ich tun konnte, dir in den Rücken zu schießen. Du hast mir das Leben gerettet, trotz aller Regeln dieses Krieges / Хоть ты и считаешь меня полным мерзавцем, но стрелять тебе в спину — последнее, что бы я мог сделать. Ты сохранила мою жизнь вопреки всем правилам этой войны, — он засмотрелся, как блестят застывшие капли на её ресницах, — Es ist meine Pflicht, dein Eigentum zu bewahren, solange es noch in meiner Macht steht / Мой долг — сохранить твою. Пока это ещё в моих силах.       Воздух доносил человеческие крики — это немецкая орава выдвигалась на позиции, чтобы развернуться во всю мощь, встретить надвигающихся и ничего не подозревающих красноармейцев. Они выкатывали огромные пушки, груженные патронами машины буксовали в русской земле, не давая ходу.       Ханс обернулся на звуки и внимательно вглядывался в переплетения ветвей, как будто их вдвоем застигнут врасплох. Он боялся представить, что сейчас творится в полку и поэтому нужно было скорее оказаться на месте, чтобы наладить порядок.       Прохладные пальцы скользнули по лицу, ощутив покалывание отросшей щетины отпрянули на мгновение и продолжили бег, закруглившись на выступающем холмике подбородка. Шелковый поцелуй в подушечки торопливых пальцев, затем удивляющий наивностью взгляд и чужие губы накрыли бархатной пеленой подрагивающие другие.       Реальность ворвалась в их мир надрывным вороньим карканьем, отзываясь эхом то там, то тут — кыш, глупая, не мешай! Девушка отстранилась, смущенно стягивая плащ, чтобы наконец вручить его своему владельцу. — Es ist soweit. Das Gemetzel wird hier bald beginnen / Пора. Скоро тут начнётся бойня, — произнёс офицер, — Ухотить скорее, тафай!       Катя попятилась, бесшумно ступая по молодой травке. «Значит, быть тому», — подумала девушка и оказалась на краешке приютившей их лесной поляны. За спиной — невидимый путь на волю через густые заросли, а спереди — немец, глядящий в самую душу.       Она задержала беглый взгляд на темной фигуре ещё на несколько секунд, пытаясь ухватить как можно больше, и скрылась за решёткой из сотен маленьких веток. Они царапали кожу, хлыстами били по ногам, но всё же Катя продолжала продираться наружу.       Не знала она, сколько уже было пройдено леса и сколько ещё оставалось пройти. Остановившись передохнуть, снайперша услышала приглушенный выстрел. Сердце замерло на мгновение, а в голову прокрались тревожные мысли. Подавив жгучее желание вернуться, она продолжила долгий путь.       Немец ещё недолго стоял посреди опустевшей поляны. Кулисы деревьев скрыли в своей густоте светлую Катина фигуру, будто и не было её никогда. Прощания вовсе не было — было исчезновение. Он вынул пистолет и выстрелил в воздух, в котором растворился краткий поцелуй, и гурьба чёрных ворон взмыла вверх, навстречу лохматым облакам.

***

      Она помнила, как бежала по лесу, как жужжали пули вдалеке, как падали переломанные ветки, как продиралась сквозь кусты. Выстрелы стали чаще. Сквозь опушку показалось что-то красное, мелькавшее там и сям. Страшно было смотреть назад, а ещё страшнее — вперёд.       Потом была резкая, стремительная боль и что-то огромное пролетело мимо. Катя с застывшим воплем прижалась к колючему кусту шиповника и снова побежала дальше.       Вдоль длинного черного поля прокатилось несколько раз «ура!» и почти незаметные фигурки посыпали в атаку. Они падали, стреляли, снова падали. Вдруг «ура» раздалось громче, ближе, родное слово крепко обнимало со всех сторон. Пули свистели над головой как оголтелые, и недалёкий гул всё нарастал, давя на уши. Потом, Катя помнила, увидела солдат — лица красные, румяные от беготни и крика, винтовки со сверкающими штыками торчат во все стороны. А потом вмиг всё исчезло, испарилось, будто кануло в пустоту, и не слышала она уже ничего, только крохотный кусочек синего неба подмигивал сквозь облака.

***

      Ханс отрешенным взглядом наблюдал за контратакой своей роты сквозь линзы бинокля. Скоро русские будут загнаны в клещи, как того и требовал изначальный план. Победа в сражении почти в кармане. Видно, как разрозненные группки мечутся меж оврагов и как падают наземь, зарываясь с головой в кусты, при виде немецких танков. Он свернул бинокль и направился в штаб на пункт связи. — Миномётный огонь по этому квадрату, — сухо произнёс Ханс, обводя нужное место на карте. Связист незамедлительно снял трубку.       Капитан вышел на крыльцо. Рука сама потянулась в карман в поисках курева. Мимо штаба понесли первых раненых — их перевязанные красными от крови бинтами тела сильно выделялись на фоне всепоглощающей серости. «И небо выкрасили в фельдграу», — подчеркнул немец, щёлкнув зажигалкой.       — Чёрт, — Ханс вдруг выругался, сплюнув на землю, — Мюллер!       Ноги сами понесли к большому развёрнутому шатру, в котором расположился полевой лазарет. Вереницы людей сновали туда-сюда, на носилках тащили тяжелораненых, под руки волокли тех, кто ещё был в сознании и мог терпеть. Столпившаяся у входа солдатня перекрикивала друг друга.       Вошедшего обдало тёплым воздухом, и запах застоявшейся крови в перемешку с йодоформом и карболкой, разносимый по шатру, добрался и до него.       — Где унтерштурмфюрер Мюллер? С ним всё в порядке? — капитан остановил за руку пробегающего мимо врача, фартук которого был изрядно испачкан.       — Унтерштурмфюрер… Унтерштурмфюрер… Всех тяжелораненых увезли в Харьков не больше часа назад. В полевых условиях проводить сложные операции весьма небезопасно, — задумчивым голосом произнёс врач, разглядывая офицера.       Протяжный крик полоснул влажный лазаретный воздух и мужчины одновременно обернулись в сторону его источника. Молодой солдат со светлой копной растрепанных волос извивался на продавленной кушетке, его левая нога превратилась в жалкое зрелище — кость ниже колена торчала наружу и вбок, и молодая медсестра пыталась двумя руками удержать несчастного на узкой койке, чтобы тот себе не навредил.       — Простите, мне нужно идти, врачей и так не хватает, — сказал мужчина, поправляя фартук.       Ханс снова увлёк доктора за локоть, торопливо спросив напоследок:       — Да, да, я прекрасно понимаю! Скажите, их увезли в главный госпиталь?       — Ну что вы, герр гауптштурмфюрер… — он был уже возле койки белокурого парня и его голос смешивался в кучу со стонами и командами других врачей. — Ищите в госпитале для младших офицеров СС. Даст бог успеете!       Последняя фраза совсем не ободрила Ханса, а даже наоборот ввела в ещё большее заблуждение. Уехать сейчас из расположения — значит догнать обоз с ранеными в дороге, а значит и Мюллера; но какой хороший командир покинет свою роту в разгар боя, потакая личным мотивам? Немец решил, докуривая папиросу, что время ещё есть, да и друг находится в безопасности и под присмотром медиков.       Тёмный дым от недалёких разрывов вспахивал светлеющее небо. Гауптштурмфюрер перевёл взгляд на широкое пятно чернеющего леса, который стал свидетелем их скомканного прощания.       В голову прокрались тревожные мысли. Где-то там, откуда ветер несёт запах гари, среди сотен убитых и искалеченных, сошедших с ума, стонущих и бездыханных тел есть она, может, живая до сих пор и вонзающая презрительный взгляд в облысевший холм.

***

      Желтоватые солнечные лучи изучали бледное, почти безжизненное лицо. Кате чудилось, что она крепко спит лёжа в тёплой постели, на дворе последний месяц весны и за окном щебечут неугомонные птицы. В искрящемся воздухе разлит сладковатый запах сирени, смешанный с сочной листвой. Неразличимые голоса блуждают вокруг — о чём говорят не разобрать. Ласковый ветер играет платьем, завивает прядки, треплет по холодным щекам. Кто-то зовёт с той стороны, надо бы подняться… Она выталкивает себя на локтях с усилием сквозь боль, шипит, пытается встать, но тупая боль в боку сковывает тело и заставляет опуститься обратно.       — Катя, Катеринка! — зовёт фантом, но голос будто растворяется в пространстве.       В комнате глухо, толстые стены охраняют её покой, но там, за дверью — жизнь — она знает. Смахнуть бы сон рукой, да войти туда с размаху, но руки наливаются свинцовой тяжестью и глупое тело ноет, безостановочно ноет. Снова улеглась на подушку, словно с головой окунулась в молочную пену, попыталась вспомнить что-то, но ускользнуло, растворилось в белом мареве. Вдруг как по лбу удар:       — Где же я в самом деле? Неужели конец?       Очередная мысль, тень которой мазнула прохладой по воспалённому сознанию, ускакала прочь, куда-то наверх. Девушка распахнула глаза и в них тотчас полился поток белого яркого света, который с каждой секундой начал угасать, обмякать в незнакомом пространстве. Чья-то ладонь коснулась влажного лба, осторожно смахнула прилипший волос — по телу проскакала орава мурашек. Взгляд нащупал образ. Перед ней был явно человек. Настоящий!       В тяжелом бреду прошла одна долгая неделя. Тот серый день, когда Катя оставила едва ощутимый поцелуй на шероховатой щеке немца и подалась в бега, закончился для неё очень скоро. Шальная русская пуля, предназначенная для тёплого вражеского затылка, пропахала мягкие ткани бедра и едва не раздробила кость, глубоко застряв в теле девушки. Волею рока или случайно её обнаружил красноармеец, бежавший с поля битвы прочь в сторону редколесья. В еле живой Кате он увидел свой счастливый билет — спас, мол, голубушку из самой гущи событий, никак не удирал! Так и вышло. «Героя» похвалили, выдали дополнительную солдатскую пайку, а когда навели справки и узнали, что спасённая из своих, из соседнего взвода — налили фронтовую норму.       Долговязый санитар молча менял бинты и обрабатывал рану. Пулю достать не смогли, слишком глубоко она вошла в мясо, а перевезти снайпершу в дивизионный госпиталь было не на чем. Катя медленно, но упорно шла на поправку. Боль в бедре ослабила хватку и девушка, прихрамывая, пыталась снова ходить.       Каждый день её окружало множество народу, но не появлялось ни одного знакомого лица, что постепенно вгоняло в тоску.       Однажды днём, когда яркое солнце весело скользило по крыше и отражалось от мутных стёкол, госпиталь потрясло громкое известие: Степной фронт попал в клещи под Харьковом.       — А-а-й, неймётся фрицу! Да зубы поломают об наши танки, вот что! — недовольно возникал врач, снуя между кроватями.       — Фриц не дурак, — ответил мужчина, растянувшись на жёсткой койке, — Кабы наши генералы дров не наломали…       Врач остановился и, не глядя на того, хмыкнул. В оживленной палате повисло молчание. Катя лежала на койке, повернувшись на здоровый бок — так было почти не больно. Всеобщая обеспокоенность недобрыми новостями немым свидетелем бродила по госпиталю. Бывалые солдаты вспоминали трагедию под Вязьмой, котел под Киевом, Уманью, кляли Манштейна на чём свет стоит, будто тот мог их услышать.       Многое ещё предстояло выяснить. Катя призналась себе в том, что страшно было заглянуть в собственное будущее, даже на толику представить то, что может её поджидать.        А сейчас снайпершу клонило в сон. Хотелось окунуться в пучину воображаемого мира, в котором всё осталось по-прежнему, мира, который теперь кажется невероятно далёким прошлым, навсегда отпечатавшим на себе лица тех, кого она любит.