Глава III. Часть 2

Люди — те, что любят, ненавидя,

Ненавидят до корней волос.

И, как в сейфе, спрятано в обиде

Всё, что высказать не удалось.

Смотрят пристально, как на дуэли,

Друг на друга, начиная бой.

Через миг, уже почти не целя,

Бьют врага недрогнувшей рукой.

Эрих Кестнер

***

      — Будет тебе, еще навоюешься, — говорил немолодой фельдшер, делая свежую перевязку. — Думаешь, мало я таких как ты видел? Девчонки еще меньше твоего, а на войну рвутся будь здоров! Да только все глупые, глупые… Не понимают. А ты вроде понимаешь, но все равно!       — Отчего же глупые? Разве желание помочь фронту, отомстить за друзей, за родных — глупость? — спросила Катя, глядя на ловкие движения сухих рук.       Усатый, седой, худенький, еще в империалистическую войну бывший военфельдшером мужчина отложил бинты и взглянул на девушку как на несмышленого котенка. Он надсадно вздохнул, потерев густые серебристые от седины усы.       — Нет, конечно, не об этом речь. Не всем же быть героями. А если всем героями, то не всем живыми, — фельдшер замолчал, вспоминая что-то. — Тут ты целее будешь, все-таки какой-никакой тыл. Молодая совсем… Ты ходи, ходи ножками-то…       Фельдшер оставил ее койку и подошел к следующей. Работы у медперсонала всегда невпроворот, со всеми не потолкуешь, а сейчас госпиталь работал в авральном режиме — ежедневно привозили раненых бойцов, которые смогли пробиться из той злосчастной немецкой ловушки.       Каждый день Катя встречала эти автомашины, наблюдая за разгрузкой с особой тревогой. Много усилий ей требовалось, чтоб удержать ослабшее тело на ногах, но она все равно старательно вытягивала шею, всматриваясь в лица, ловила обрывки фраз, и снова поднималась в палату, когда машина уезжала. Ругал ее фельдшер за эту вольность, но так, больше для порядка. На очередном обходе от прибывших окруженцев он узнал, что весь ее стрелковый полк наступал в авангарде, а потом как в землю провалился: ни живых, ни мертвых из этого полка никто не видел, будто и не было его никогда; но этим узнанным фельдшер делиться с девчонкой не спешил, дабы не убивать надежду. Надежда — она и выздороветь помогает.       Время шло, и Катя уже не встречала подвозы, не следила за разгрузкой раненых, даже не поднималась с койки, когда за окном урчал двигатель грузовичка. Медленно, совсем неуверенно она пыталась приоткрыть ту страшную завесу в своем сознании, о которой хотелось бы никогда больше не помнить.       Первый раз подумать о Нине девушка смогла ночью, проснувшись от дикого, неприятного сна. Ей вдруг почудилось, что в коридоре зацокали каблучки, что сейчас дверь в палату мягко распахнется от плавного движения бедром и Нина, вся в накрахмаленном белом, надушенная, и с румянцем на пухлых щеках, усядется на койку и примется менять перевязку. Катя еще несколько минут вслушивалась в шаги — может, показалось? — и обессилено опустилась на подушку, до боли зажмурив глаза. Горло сдавили слезы, хотелось зарыдать в голос, но она лишь уткнулась носом в простынь, прикусила кулак и долго беззвучно плакала среди тихого ночного дыхания солдат. А потом сама не поняла как провалилась в сон, и спала крепко, без сновидений, и даже утренняя возня на соседних койках и врачебный обход не смогли ее разбудить.       — Тише, тише вы, мужики, — вполголоса приговаривал фельдшер, когда пришла очередь менять перевязку у новоприбывшего, — Видите, спит дитё. Нагалдитесь еще, девчоночку пожалейте.       Разговоры стали на тон тише, и солдаты с интересом поглядывали туда, где мертвым сном спала Катя.       — А, мать честная! — вдруг прорвался недовольный возглас у солдата, которого перевязывал фельдшер. — Одна баба, а строить всех будет? На цыпочках тут ходить прикажете? Так что-ли?       — Так, да не так. Боевых товарищей уважать надо, старшина… Однополчан так тем паче, — все так же тихо пробормотал фельдшер, пододвинув сползающие очки.       Солдат замялся, проворачивая услышанное. Он приподнялся на локте, взглядом пошарил по дальней койке, на которой россыпью разметались каштановые пряди.       — Однополчан, говоришь? Ты с чего это решил, а, браток? Придумываешь?       Рука фельдшера, влажная от мокрых бинтов, легла на грудь старшины, легким нажимом приказывая тому лечь. С неподдельным интересом тот смотрел на врача, ожидая ответ. Мужчина сгреб в кучу грязную марлю, потер усы:       — Я, товарищ старшина, фельдшер, а не писатель — придумывать не по моему профилю. Сороковая гвардейская? Шестьсот тридцатый полк?       —Ну!       — Младший сержант Разумовская — слыхали про такую?       — Ну! Да ну! Да что ты, браток! — звонко крикнул старшина, да так, что вся палата повернула головы в его сторону.       Катя тоже задвигалась, осторожно, стараясь не тревожить ногу, легла на спину. Глаза болели и, кажется, опухли. Сонная, она не сразу сообразила, что происходит, когда кто-то увалился на ее постель и закричал под ухо:       — Разумовская! Разумовская, слышишь?! Катерина!       Катя увидела перед собой бойца с забинтованой рукой, вид его был потрясенный, глаза нараспашку, лицо испещренное глубокими ранами от осколков, и белые-белые зубы во весь рот. И чем больше она вглядывалась, тем больше узнавала.       — Савелий Степанович? Старшина? Сава? — в изумлении прошептала девушка и горячо обняла бойца.       — Не могу поверить, честное слово, не могу! Судьба у нас такая, видать, по госпиталям вместе разъезжать.       Палата загудела, и на строгие приказы фельдшера уже никто не обращал внимания: окна открыли нараспашку, впуская свежий ветерок и задымили куревом.       Катя расспросила Савелия о судьбе полка, кому еще удалось прорваться, но старшина сам знал не много. Выходили небольшими группами, ползли на животах и днем, и ночью — кто мог, а кто не мог… Остались там до последнего. Кричали, матерились, сами себя стреляли, чтобы живым врагу не достаться. Да, кончали и самоубийством, каждый умирал по-своему. Вдруг старшина замолчал, опустил голову, и будто вмиг постарел, осунулся.       — Лучше бы мне там и оставаться, — сказал Савелий сквозь зубы, — Какое я теперь право имею тут быть? Я ведь встретил её там, понимаешь? Санитарочку нашу… Нину, — и снова замер, сглатывая сухие слезы. — Как я, говорит, раненых брошу? И осталась, девчонка. А я, значит, не смог. За жизнь свою боялся. Тьфу! К черту теперь та жизнь…       И оборвалась тонкая ниточка надежды, что Нина тоже вышла из окружения где-то в другом месте. Вот как, значит, закончилась ее жизнь. Не могла бросить раненых и осталась, зная, что конец. Тогда Катя всерьез подумала, что Нина больше никогда не увидит бесконечного сине-голубого неба с пышными белыми облаками, не увидит беззвучного мелькания первого снега, багрового закатного солнца. И от этой страшной простоты ей стало трудно и больно глотать.       Катя просунула руку под подушку и вытащила серебристый кулончик, который всегда держала рядом с собой. Больше всего (даже больше, чем умереть), она боялась его потерять, ведь это — память. А если помнишь, значит, даешь жизнь. Вечную жизнь.       — Держи, Савелий Степанович, — девушка протянула кулончик на ладони. — Нина просила передать. Там, на отдыхе еще… Не успела.       В больших руках старшины вещица казалась совсем крохотной. Он с нарочитой осторожностью раскрыл створки и долго вглядывался в нечеткую фотокарточку улыбчивой санитарки и тихо произнес:       — Не успела… И я не успел.       После этого разговора прошло несколько необыкновенно длинных дней. Старшина подолгу курил папиросы одну за другой, глядя тупым взглядом в окно, смахивая загрубевшей ладонью скупые слезы. А по ночам он видел только один сон, в котором санитарка кричала охрипшим голосом : — Я тут, мальчики! Я тут, я с вами, мальчики мои!        Впервые за всю жизнь Савелий начал бояться темноты.       Через неделю госпиталь всколыхнуло известие: приехали «покупатели».       Выздоравливающие бойцы столпились во дворе у входа в здание, с окон высовывались те, кто из палаты выйти еще не мог. В общем, целое представление! Катя оказалась посреди сбора на улице. Дальше произошли обыкновенные торги: офицеры выбирали лучшую кандидатуру для формирования новых рот. Быстро набрали минометчиков, артиллеристов, разведку, а в роту связи при штабе дивизии не хватало переводчика.       — Да что же это, никто немецкого не знает тут? — сетовал майор.       Его движения были резкими, нервными. Он выправлял спину, вытягивал шею, и с видом хищной птицы зыркал по толпе. Крепко сбитый в плечах, он стоял в офицерских яловых сапогах, в суконной гимнастерке, на ремне лакированно блестела расстегнутая немецкая кобура, и начищенная медаль «За боевые заслуги» моталась на его груди. Офицер был на вид не старше тридцати, весь собранный, натянутый, как пружина. Чуть в отдалении за ним стоял щеголеватый, тоже на пружину смахивающий, сержант со смешными веснушками на носу.        Катя всматривалась в холеное офицерское лицо и почему-то боялась обнаружить на себе его взгляд, но все же это случилось: зеленые с желтоватым отливом зрачки смотрели прямо на нее. Майора медленно отпускало выражение недовольства и нечто похожее на улыбку слабо тронуло его губы.       Кате не пришлось долго размышлять. Ее стройный и резкий голос обратил внимание всей толпы:       — Я знаю, товарищ майор! Я знаю немецкий! Докладывает младший сержант Разумовская.       Вдруг галдеж прекратился и люди расступились, образуя перед ней узкий коридорчик. Мужчина неторопливо плыл между людьми, деловито придерживая форменный ремень. Мгновенно в свежем воздухе запахло цветочным одеколоном — запах чего-то мирного, уже давным-давно забытого. Катя выпрямилась и шагнула перед собой, но не удержала равновесия и точно вспахала бы землю носом, но ее вовремя схватили под руки.       — А-ай, будь ты неладен! — мужчина направился к незнакомке. — Что ты, не ушиблась? Ничего, скоро как ланка скакать будешь.       Катя на мгновение смутилась. Офицер с явным удовольствием взял ее под локоть. Тонкие руки осторожно коснулись шероховатой шинели.       — Майор Умнов, — кокетливо козырнул мужчина, улыбаясь, заглядывая в смущенные глаза.       Толпа медленно расходилась, по углам потянулись синеватые дымки скрученных папирос. Над головой плыли низкие облака, застилая прозрачные солнечные лучи. Где-то далеко в безразмерной степи одиноко грохнул снаряд. Катя крепче сжала замерзшие пальцы на офицерском рукаве и все вслушивалась в даль, но ничего, кроме крика испуганных птиц больше не доносилось.       Яков Иванович Умнов — так звали того майора, который выбрал Катю на «торгах» — жалел девчонку на новом месте, старался не гонять ее по пустякам.       Рана на бедре затянулась со временем, но пуля иногда напоминала о себе, и тогда Катя думала, что эта боль останется с ней навсегда.       Первое время в новой роли ей оказалось непросто. Бывалые вояки смотрели на нее снисходительно, как-бы сквозь пальцы, девка, что с нее взять? И Катя это замечала.       — Вот-те нате, — прыснул сквозь зубы какой-то офицер, покидая дивизионный штаб, — И сюда бабу притащили… Женушка чья?       Кате оставалось молча глотать обиду. В еще чужой дивизии она была на птичьих правах, ведь никто не знал о ее снайперском прошлом, о том, что с лета сорок первого она бок о бок сражалась с врагом в первых эшелонах, а о штабных должностях ей и думать не хотелось. Но разве будешь объяснять это каждому встречному? Глупость…       Умнов не без интереса прошерстил личное дело новой переводчицы и остался весьма довольным своим выбором. С первых дней он проникся к ней особой нежностью, хоть в мыслях и ругал себя за это неуставное отношение. За спиной скоро поползли шепотки, будто майор прибрал себе фронтовую жену. Но Умнов это предвидел — такие слухи бродили по любому взводу, полку и батальону, в котором числилась женщина — санинструктор, медсестра, переводчица…        И все же, сколько он себя не одергивал, сколько не злился, не мог отвести взгляд от никогда не улыбающихся глаз, в озерную прозрачность которых неодолимо тянуло смотреть. Эту солдатку он сразу выделил: строга! Не засмеется никогда, только поведет чуть губами, а глаза по-прежнему серьезными остаются. Было в этой Разумовской что-то такое, что мужчина до сих пор не мог разгадать.       Иногда, в редкие дни затишья на фронте, майор вызывал переводчицу к себе в штаб под липовыми предлогами, и, скорее всего, она об этом догадывалась, но не приходить не могла.       Адъютант Умнова, лейтенант Криничко, в круглых очках, светловолосый юноша с идеальными манерами городского интеллигента, всегда смущался, как только девушка переступала порог штаба, и с плохо скрываемым интересом поглядывал на нее сквозь бликующие линзы.        Катя понимала (не могла не понимать), что настойчивое внимание майора игнорировать, прикрываясь субординацией или срочными поручениями, становилось невозможно. Но что, что она могла ответить? Куда только девались ее молодой задор, тяга к любви, к жизни? Все придавила, оплевала, растоптала война. Но ведь у других же получалось. И любили, и жили, а она — что?       Стоя после доклада в просторном кабинете Умнова, сжигаемая сбоку взглядом адьютанта, а свой устремив на выученные наизусть заусенцы на постаревшем дощатом полу, думала о том, что лучше бы провалиться сквозь землю и оказаться в глухом окопе, где-то между жизнью и смертью…       Входная дверь скрипнула позади, и Катя машинально обернулась: Криничко учтиво покинул комнату.       — О чем вы думаете? — снаружи прорвался голос майора.       — Что? Я?       — Вы, Разумовская… Тут, кажется, кроме нас, никого больше нет, — как-то недовольно подметил Умнов, сократив расстояние.       Катя замешкалась с ответом, скрывая проступавшее на лице недоумение, машинально пригладила непослушные волосы.       — Не поймите меня неправильно, Катя… Вы хорошо справляетесь со своими обязанностями, я более, чем доволен, но… — майор запнулся, тяжело вздохнув. Его зеленоватые озорные глаза сейчас были предельно внимательны, пытались уцепиться за малейшую перемену в лице девушки, — Но я вижу, вижу, что вас что-то гложет изнутри. Позвольте мне помочь, Катя. Позволите?       Она почувствовала легкий запах цветочного одеколона, когда Умнов приблизился и зашел за спину, едва задев ее плечо. Катя спросила, не выдержав:       — Что вы имеете ввиду, товарищ майор? Я не понимаю.       — Ну, ну… Давай так, — он с легкой руки перешел на «ты», кончиками пальцев коснулся ее гимнастерки, ощущая жестковатую материю, — Яков Иванович. Можно просто Яков. Все-таки не первый день знакомы.       — Попрошу так не делать, — отрезала девушка, выдернув руку и отойдя на несколько шагов. Ее лицо вмиг потеряло краску, нахмурилось, — Мне неприятно.       Мужчина не сдвинулся с места, рука на мгновение застыла в невесомом положении, будто пальцы все еще ощупывали ткань.       Медленно подойдя к столу, он присел на край, сложив руки в замок. Что-то определенно шло не так, как он себе вообразил. Что-то было упущено из виду.       В горле сильно запершило — сказывалось постоянное курение. Майор взглянул на переводчицу: она придерживала правую руку, будто та была ранена или обожжена, взгляд блуждал по полу, грудь часто вздымалась от глубокого дыхания. «Странно, — думал Умнов, — Я ведь хочу тебе помочь, а ты? Шарахаешься, как от холеры». И тут до него дошло. Незаметно для себя, майор снова перешел на привычное «вы»:       — Вы любите кого-то?       Но ответа не последовало. В этом наивном, почти детском вопросе Умнова Катя почувствовала тонкую ноту разочарования.       Она подняла взгляд на мужчину напротив. Верно, майор был хорош собой, даже сейчас он оставался верен своей офицерской выправке. Он гипнотически потирал ладони, полусидя на краю стола, наблюдал за ней, склонив голову набок, обнажая сильную шею с заметно проступившей жилкой. Теперь девушка наткнулась на его требующий взгляд, но ком в горле не дал сказать.       — Как я раньше этого не понял, — произнес майор, устало потерев переносицу. — Простите, Катя. Не примите в обиду…       «Вот дурень! И ведь не сразу дошло! Ах, твою же матушку, постарался, небось, лейтенантик какой-нибудь!» — сокрушался Умнов. Все, что теперь думал, чувствовал и делал майор, вроде бы думал и делал совсем не он, а его тень, — все изменилось, перевернулось за мгновение. Появилось ощущение какой-то пронзительной обнаженности.       — Нет! То есть, я не обижаюсь, товарищ майор! И я вовсе не… Как вы сказали…       — Успокойтесь, сядьте лучше, — прервал Умнов, потянувшись за стулом. Он наблюдал за странным ее поведением, как она не находила себе места, то цепляясь за руки, то отпуская их, как трепетали ее искусанные (только сейчас он заметил) губы. — Я ведь не хотел, поймите… Присядьте, что же стоять-то? В ногах правды нет.       — Товарищ майор, я ведь и так у вас задержалась! А лейтенант Криничко что подумает? — Катя говорила подчеркнуто веселым голосом, стараясь не выдать того, что всеми силами скрывала. Оказавшись у вешалки, она уже натягивала длинную шинель, — Разрешите идти?       Умнов напряженно следил за рваными движениями подчиненной, на это бегство с поля боя, и, найдя это сравнение, уголок губ его немного приподнялся.       Она торопливо запахнула шинель, подпоясалась и натянула пилотку, ожидая разрешения на выход. Девичьи щеки налились кровью, она сбито втягивала носом воздух, будто только зашла в помещение с морозной улицы. Умнову отчего-то захотелось прикоснуться к ней и поцеловать. Тонкое лицо казалось спокойно-застывшим, но в глазах плескалась невыразимая печаль.       — Если тебе так плохо, что же это за любовь? — сорвалось с уст майора, и он, сам того не ожидая, резко одернул себя, повернулся в сторону от стоявшей рядом переводчицы. — Впрочем… Можете идти, Разумовская.       Едва слышно застучали сапожки по дощатому полу, скрипнула дверь, запуская прохладный воздух, и девушка шмыгнула на улицу. На крыльце она чуть не впечаталась носом в адьютанта, решившего далеко не отходить от своего начальника.       Проследив за переводчицей, пока та не скрылась за углом покосившейся избы, он вошел в кабинет. Майор курил, откинувшись на спинку стула. На столе перед ним стояла открытая фляжка и бархатный расшитый кисет. Махнув перед собой, майор буркнул:       — Угощайтесь, Криничко.       Взяв фляжку, адъютант приложился к горлышку. Влага обожгла глотку, по телу побежали согревающие струйки, голова почти сразу приятно затуманилась. Криничко неторопливо, со знанием дела отсыпал табаку и тонкие длинные пальцы стали крутить папироску.       Он осторожно поглядывал на майора, стремясь уловить его настроение. Заостренное лицо Умнова выражало неизменное спокойствие, но в глазах затаилась сдерживаемая злость. И, то ли подлое действие спирта, то ли излишек свободного времени заставил адъютанта произнести заумную фразу:       — У любящей женщины сердце всегда полно надежд. Чтобы их убить, нужен не один удар кинжалом, она любит до последней капли крови… Бальзак!       Умнов помрачнел, с лица сползла маска притворного спокойствия.       — Кинжалом! Поговори мне тут ещё! Философ, пороть тебя некому, — гаркнул майор, но Криничко, почувствовав беду, уже ретировался за дверь.       Катя второпях перебирала ногами по разъезженной проселочной дороге. Слишком туго затянутый ремень не давал сделать глубокий вдох, ее тело было будто переломано пополам.       Дойдя до конца проселка девушка обернулась. Удивительная пустынность и тишина настораживали не меньше, чем недавний разговор с майором. Но недолгому затишью можно было найти десяток объяснений и причин, а как объяснить то, что на каждый допрос пленного «языка» она идет как на пытку, с влажными трясущимися от волнения руками, сбитым голосом и бешеным сердцебиением?

***

      Весна сорок третьего была в самом разгаре, а природа будто не спешила миловать людей теплом и хорошей погодой, но и это было меньшим из зол.       Тогда еще казалось, что немецкая армия развернет положение на фронтах в свою пользу, но стремительное и неожиданное наступление Красной армии на Харьков выбило их из колеи, хоть и значительная часть русских была зажата в тиски и методично уничтожалась в окружении.       Дас Райх и дивизию Мертвая голова свели в одну боевую группу под командованием обергруппенфюрера Зеппа Дитриха — потери были чудовищными.       Полк Ханса увяз в затяжных боях за город. Их силы стремительно ослабевали, а русские только наращивали напор. Будучи на передовой, у Гронефельда создалось впечатление, что резервы красных бесконечны и это начинало давить со всех сторон. Он почти не спал, потерял аппетит, редко брился и никак не мог понять, почему им снова приходится отступать.       Солнце тяжелым диском висело на небе, его малиновый круг обещал холодную ночь. Ханс стеклянным взглядом наблюдал за округой, глядя сквозь чужое, незнакомое пространство. Студеный ветер кусал за уши, выталкивал слезинки из глаз. Приказ закрепиться в этом поселке с (глупым, по мнению гауптштурмфюрера) названием Камышеватая, оказался таким же внезапным, как и приказ немедленно оставить Харьков. Что-то протестовало внутри немца, не до конца он мог разгадать новый генеральский замысел.       — Господи, что за дурацкая путаница в башке! Что за жизнь! И выпить нечего… Да и не хочется, — все сокрушался Ханс.       Он смотрел на проходящие мимо тыловые обозы, на бесконечные вереницы грузовиков с ранеными солдатами, потом переводил взгляд на своих: вот они, живые, целехонькие машут лопатами, долбят проклятую землю. А что же Мюллер? Жив ли? Вдруг ужаленный этой мыслью он направился к стоявшей в стороне от мазаных домиков с соломенными крышами штабной машине.       — Хейнике! — орал немец, мельтеша головой. Из хаты выбежал роттенфюрер, на ходу жуя кусок зачерствелой галеты. — Заводите быстрее, поедем в город. В госпиталь.       Менее, чем через час, серый мерседес прибыл к большому трехэтажному зданию из белого кирпича, с посеченной осколками лепниной, но не потерявшему своей былой красоты.       Старые разногласия между друзьями были стерты в тот миг, когда Гронефельд переступил порог палаты.       В помещении с высокими потолками было тускло, зашторенные и обклеенные лентой стекла не пропускали достаточно света с улицы.       Среди двух рядов железных кроватей, на которых кто-то лежал или сидел, среди тяжелораненых, похожих на мумий солдат, он не сразу смог отыскать унтерштурмфюрера.       Мюллер лежал на койке без движения. Его туловище было сплошь обтянуто марлей, а на бледнеющем лице закостенело выражение адской усталости. Он приоткрыл веки и не сразу понял, кто стоит перед ним, но всё же догадался:       — Я ждал тебя. Я тебя так долго ждал, Ханс, — голос Мюллера был спокойным и тихим.       Он едва заметно поднял руку и пригласил друга подойти. Гронефельд склонился над постелью в ожидании. Капитан был одет в длинную, по колени, добротную шинель, туго перехваченную в талии ремнем. Заботливо отогнув край одеяла, чтобы не испачкать, немец присел рядом. Вильгельм тянул с ответом, но вдруг глаза засияли и он расплылся в мягкой улыбке:       — Сукин ты сын, Ханс! Ты гребаный сукин сын! — отрывистый, хриплый хохот залил палату.       Унтерштурмфюрер смеялся, ухватив себя за живот, но через мгновение сильно закашлял и захрипел. Мужчина повернул голову вбок и сплюнул, вытерев рот. На светлой простыне запылал кровавый след. Заметив взволнованный взгляд друга, стараясь не упускать легкого задора, Мюллер спросил:       — Думаешь, совсем плох? Врач говорит, мне нельзя вставать. Мне вообще ничего нельзя. Ни-че-го-шень-ки, – и, на мгновение призадумавшись, продолжил: — Та русская шлюха… Больно метко стреляла.       Он вобрал воздух в легкие и с шумом выдохнул, возвращая голову на вмятую подушку. Незримая волна словно доносила к Хансу тоску друга, его страх, его темные предчувствия. В голове роились мысли, но немец не спешил выпускать их наружу.       Они расстались при странных обстоятельствах и давно не виделись. Голова требовала сухих объяснений, подчиняясь главенству устава, но сердце желало молчать и внимать негромкому дыханию раненого товарища. Вильгельм продолжил:       — Знаешь, я рад, что ты здесь. Осточертело видеть эти кислые мины… Каждый день одно и то же, одно и то же! Каша, каша, каша! Она скоро из ушей у меня полезет.       Капитан смотрел на друга ласковым взглядом. Живой разговор Вильгельма вдохнул в него новую надежду.       — Не волнуйся, скоро поправишься, вернешься в часть, будешь как новенький, — отвечал немец.       Мюллер молчал. Уголки губ медленно взмыли вверх, образуя на бледном лице тонкие морщинки. Светлые глаза блестели влагой. Вилли долго не мог найти подходящих слов. Унтерштурмфюреру было приятно, что его капитан, его друг, нагрянул с визитом в тыловой госпиталь. В этот момент стерлись все недавние разногласия, потеряли свой вес.       — Да. Скоро, — наконец сказал Мюллер.       Гронефельд кинул беглый взгляд на часы и нехотя поднялся с постели.       — Прости, дружище, мне пора. Сам понимаешь, как их без присмотра оставить?       Вильгельм снова засмеялся, одобрительно кивая. Взглядом он проводил Ханса до двери, кинув вслед:       — Напиши моей матери в Лихтерфельд! После всего этого дерьма мне обязаны дать отпуск, так что, пусть она обрадуется. Если доживу, конечно…       — Само собой, Вилли. Ты что, умирать уже надумал? — гауптштурмфюрер задержался в проходе, перемялся с ноги на ногу и вернулся к койке. — Отставить упадническое настроение, унтерштурмфюрер!       Мюллер закинул голову на подушку. Левая рука безвольно свисала с койки, а правая покоилась на перебинтованом животе. Он снова улыбался, глядя на друга.       — Скажи, Ханс, — начал он тихо, почти шепотом, не поднимая головы. — Неужели мы отступаем? Это правда? В госпитале говорят…       Гронефельд молчал, потупив взгляд. Вряд ли стоило отвечать на этот вопрос.       — Только не бросай меня здесь, — прошептал Мюллер, — Пообещай, что ты не оставишь меня.       — Не брошу, Вилли. Госпиталь скоро должны эвакуировать.       Дверь осторожно захлопнулась за ним, дабы не создавать лишний шум. Ханс быстро шел по коридору, мимо него в разные стороны сновали люди. Он поспешил выйти на улицу, где уже поджидал за рулем Хейнике. Увидев капитана, тот встрепенулся, расправил плечи и вздернул подбородок. Машина завелась, выбросив наружу густой дым. Ханс нашел окно палаты Мюллера и еще несколько секунд не сводил взгляда, будто примагниченый.       — Пора ехать, герр Гронефельд. Скоро будет темнеть, — напомнил роттенфюрер.       Багряный шар уходящего солнца бросал косые лучи. Гаупштурмфюрер покидал госпиталь со смешанными чувствами, он бы хотел уделить Вильгельму больше времени, но именно времени ему и не хватало… Ханс еще недолго смотрел в зашторенное окно и молча сел на заднее сиденье, захлопнув дверцу.       За всю неблизкую дорогу до поселка, в который стекались отходящие со своих рубежей части, он не проронил ни слова. Вдоль и поперек передуманный мысленный поток закоченел, замер внутри черепа.       Ночь застала их в дороге, прохладная, звездная апрельская ночь. Шумом, движением, людскими голосами была наполнена дорога. С виду беспечный Хорст Хейнике ровно вел штабной мерседес, изредка включая фары. Его прямая спина не выдавала ни грамма беспокойства, но Ханс знал, что и этого молодого бойца терзают сомнения.       — Герр гауптштурмфюрер, разрешите… — шофер нарушил молчание.       — Да, Хейнике, я слушаю.       — Как думаете, нас успеют сменить перед наступлением русских? — голос был несмелым. — Знаете, герр Гронефельд, во взводах растет недовольство. Солдаты недоедают, обозы сильно отстают на маршах. Люди вымотаны.       Ханс молчал. Озвученные мысли Хорста были очевидны и без того. Да, тяжелые бои, а затем стремительный отход из Харькова подорвал боевой дух дивизии. Немного помедлив, капитан дал ответ:       — Я рад, что вы беспокоитесь за товарищей, роттенфюрер. Но сегодня у меня нечем накормить людей, хоть режьте на кусочки меня, Хейнике, нечем.       — Разрешите в поселок сбегать по прибытии? Может, хоть картошкой разбогатеем…       Гауптштурмфюрер нахмурил брови и посмотрел на молодого шофера. Их взгляды столкнулись в зеркале дальнего вида. Беглый встречный свет кидал острые глубокие тени на лицо капитана, отчего оно казалось высеченным из камня. Из темноты вырывались измученные лица солдат, повозки, лошади, орудия. Все это двигалось, копошилось во тьме.       — Отставить разговоры, роттенфюрер! Побираться будете дома за столом, а здесь будьте добры повиноваться уставу. Если вам сказано, что обозы скоро прибудут, значит так оно и есть. От голода умереть сложнее, чем от вражеской пули, — закончил немец.       В этот раз Хейнике решил не продолжать разговор.       Мерседес подкатывал к фронту — на темном небе висели осветительные ракеты. Их блеклый свет опадал клочьями мертвого огня на землю, очерчивая все вокруг.       Совсем близко показалась деревня. Смазанные силуэты домишек проносились мимо. В этом маленьком селе тылы дивизии смешались с полковыми тылами. Узкие улицы, дороги, перекрестки — все было забито штабными машинами, санитарными повозками, орудийными расчетами. Все это не спало и жило особой жизнью, какая бывает обычно во время внезапно начавшегося отступления.       Выйдя из машины, гауптштурмфюрер первым делом направился на пункт связи. Здесь, в маленьком блиндаже, вырытом наскоро в тупике траншеи, пахло сырой землей, чадила керосинка, желто освещая небритые лица. Корявые тени беззвучно прыгали по земляным стенам, в глазах рябило от темноты. Сидевший в углу радист за столом из орудийных ящиков поднял трубку, назвал позывной и вскинул светлые брови:       — Вас, герр Гронефельд, — сказал солдат, протягивая худощавую руку.       Гауптштурмфюрер внимательно слушал хрипящий голос по ту сторону и едва заметно кивал головой. Да, приказ закрепиться на новом рубеже оставался в силе. Да, подкрепления не будет — обороняйтесь своими силами и выигрывайте время. Легко сказать… А вот сделать?       Радист, почти незаметный в полутьме блиндажа, беззвучно сидел в углу, склонившись над рацией, казалось, спиной вслушивался в этот разговор с командным пунктом армии.       Гронефельд вышел из густой полутьмы блиндажа, задрал голову — над вершинами елей легонько скользила в небе половинка месяца, который почти не светил — лишь слабо поблескивал в холодном мерцании звезд. Свежий ночной воздух приятно холодил разгоряченную голову. Вокруг было удивительно тихо, лишь негромкие голоса солдат и постукивание лопат о камни нарушали зыбкое спокойствие.       Глаза уже свыклись с темнотой и он смог рассмотреть свой полк. Измотанные дорогой, холодом и неизвестностью, солдаты рыли новые окопы, траншеи, валили деревья для землянок. Часовые с задранными воротниками шинелей, вжавшись в плечи, отмеряли шагами периметр. Чуть глубже в лесу был наспех организован медпункт: раненых было много, и по-хорошему стоило бы распорядиться об их отправке в тыл, но транспорта не хватало. «Да-а, — размышлял Ханс про себя, — Здорово они нас погрызли. Если дело так дальше пойдет, то сколько же мы тут продержимся? Минометов не хватает, не хватает минометов… И людей. Кому нужны минометы, если некому будет из них стрелять?»        Гронефельд шел вдоль траншеи по холмику свеже высыпанной земли. Три часа назад он выслал двоих разведчиков в дозор, значит, те скоро должны будут вернуться и доложить обстановку. В этих ребятах он не сомневался — знал, что пройдут незамеченными и у черта перед носом, ведь один из них — обершутце Грассер — вынес его из той злополучной ловушки в Сталинграде… «Как же давно это было! Будто целая пропасть между сейчас и тогда», — думал немец.       Невольно он вспомнил ту душную летнюю ночь, проведенную бок о бок с русской снайпершей и ухмыльнулся. Теперь ее образ часто посещал сознание. Она нередко являлась ему во снах, в которых они гуляли среди искрящейся теплым светом березовой рощи, смеялись, глядя друг на друга; ее руки увлекали его за собой, вокруг растекался приятный аромат березовых веток. Тогда Ханс просыпался с довольным лицом и еще долго думал о прекрасной фантазии.       Гронефельд отчего-то был уверен, что девчонка смогла пробиться к своим из того темного леса на окраине Червоного. Как-то Мюллер ему сказал, что русские считают, будто сама земля помогает им выжить. Наверное, так оно и есть.       Из сырой непроглядности леса, обступившего эту чужую, незнакомую местность, повеяло шершавой тревогой, и с тоской вспомнились ему холодные, вздрагивающие Катины губы. «Как ты теперь далека от меня в этой глубокой темноте. Я вижу только слабое мерцание там, где должно быть твое лицо, и я не знаю, улыбаешься ты или грустишь», — думал Ханс.       Офицер поднял голову, чтобы осмотреться. Лица солдат, красные от изнурительной работы, нахлестанные ветром, выражали тревожное ожидание и одновременно еле уловимую вину за сложившуюся обстановку в полосе дивизии.       На глаза попался Хейнике. «Славный парнишка и хороший солдат. Интересно, откуда он такой взялся? Кажется, он откуда-то с юга? Или это Ленц с юга, а он с севера? Эх, дырявая твоя голова, Ханс!»       Тем временем разгоряченные работой солдаты скидывали с себя шинели, подворачивали длинные полы под ремни, чтобы не мешались между ног. Наученные боями они быстро окапывались, рыли податливую землю, разворачивали гаубицы, занимались маскировкой. Даже несмотря на их весьма шаткое положение, наблюдать за слаженной работой бойцов Хансу было в удовольствие.       Позади послышались торопливые шаги. Мужчина обернулся — перед ним возник связной из «Мертвой головы», имени которого он не знал.       — Герр гауптштурмфюрер, — начал солдат подрагивающим голосом, — Вас срочно… Срочно к телефону. Герр Дитрих.       Он сдержанно кивнул и направился к блиндажу. Мягкая темнота снова обвила его тело, в углу неизменно коптила керосинка. Внутри стало заметно теплее. Радист опять протянул тощую руку с телефонной трубкой. Голос по ту сторону был явно чем-то недоволен.       — По вашему приказу… Да, да, я отлично слышу. Есть. Приказ понял. Будет выполнен в кратчайшие сроки, герр Дитрих. У нас пока тихо. Да, я вас понял, — чеканил слова капитан.       На том конце провода положили трубку. Ханс еще несколько секунд прижимал свою к уху, будто в надежде услышать что-то еще. Радист взволнованно смотрел на офицера, ожидая приказа.       — Сворачивайте провод, — вполголоса начал Гронефельд, — Приказано отходить. Даю вам пол часа, не больше. Выполняйте!       — Яволь, герр гауптштурмфюрер! — послышалось вдогонку уходящему офицеру.       Снаружи не прекращалась солдатская возня, от земли тянуло сыростью, поднялся слабый ветер. Офицер быстро шел вдоль линии окопов, пытаясь найти Хейнике. Его едва заметная на фоне темного леса фигура появилась внезапно. Натянутая на голову пилотка и совсем не по уставному задранный воротник согревали покрасневшее лицо.       — Хейнике! — гаркнул Ханс, приближаясь к роттенфюреру, — Передай по взводам, чтобы готовились к маршу. Выступаем через тридцать минут.       Солдат резко оглянулся и тут же привел себя в надлежащий вид. Его глаза заметно округлились, но Хорст все же решил смолчать. Только разрыли окопы, а тут…       — Так точно, герр Гронефельд, — солдат щегольски приставил пятки и козырнул, задрав подбородок. — Но дозор еще не вернулся. Как быть с ними? Догонят?       Строгий взгляд командира заставил его поникнуть, и он, снова задрав воротник шинели, быстро, почти бегом помчался через окопы.       — Не вернулся… Не вернулся… — задумчиво протянул офицер, глядя на стремительно удаляющегося Хейнике.       Тогда Ханс еще не знал, что через день русские перейдут в контрнаступление по всему фронту и немецкие порядки будут спешно сворачиваться с позиций и протаптывать дороги на запад. Не мог знать и того, что плохо организованное отступление в некоторых новоприбывших необстрелянных полках превратится в повальное бегство и раненые в госпиталях, медпунктах, палатках будут брошены на произвол судьбы. В их числе окажется и Вильгельм Мюллер.       Солдаты знали, как русские относятся к карательным дивизиям СС, ведь слава о кровавых деяниях гнала впереди них. В Вермахте ходили слухи, что «иваны» снимают кожу с солдат эсэсовских дивизий, варят заживо в кипятке, вырывают ногти. Руны на петлицах — красная тряпка для совета.        Вильгельм собственными глазами видел, как его сослуживцы, такие же офицеры, как и он, сдирают знаки различия с формы, чтобы предстать перед наступавшими войсками простыми пехотинцами и заслужить помилование.       Когда звуки пулеметных очередей и громкие винтовочные залпы подобрались ближе, когда в палату со скрежетом полетели стекла из окон и ножами впились в живые тела обездвиженных солдат, Мюллер, превозмогая страшную боль в никак не зарастающей ране на животе, вытянул из-под матраса свой вальтер и, зажмурив глаза от надвигающегося ужаса, выстрелил себе в висок, лежа на больничной койке, где еще несколько дней назад сидел его друг и капитан Ханс-Рудольф Гронефельд.        Кто еще мог идти — поспешно уходил вслед за дивизией, плелся на костылях, пытаясь выбить себе местечко в грузовике или на подводе, а тех, кто уйти не смог, ждала разная, но одинаково горькая судьба.