Часть 2

Когда спустя три дня вертолёт приземлился на военный аэродром, было глубоко за полночь. Ребята, утомившиеся неожиданными переменами и перелётом, отправились по домам. Никто из них тогда, семь лет назад, не стал продавать недвижимость. В этом не было смысла, поскольку штаб Севера взял все вопросы, касающиеся жилья, на себя. Кот быстро добрался до прежнего места жительства и, войдя в квартиру, тяжело опустился на пуфик у входной двери. Возвращаться туда, куда думалось, не вернёшься никогда, — чувство ни с чем не сравнимое. Судя по обстановке в его квартире, Женя ушла отсюда сразу же, как только они расстались. Вернее, он её бросил. Вся мебель и другие поверхности были покрыты толстым слоем пыли, а на комоде в спальне стояла их фотография. Совместные фото со Смерчем, Женька, по-видимому, забрала с собой. Вася улыбнулся холодно и горько — он заставил её тогда оставить себя в прошлом, всё решил за двоих. Определил их судьбу. Чёртов идиот. Распахнув настежь окно, Кот вдохнул полной грудью промозглый питерский воздух. Холод всегда помогал ему остыть и прийти в себя. Молодой человек опустился на кровать и, повернув вправо голову, обомлел. На стуле висела её рубашка. И если фотографию она оставила специально, и он знал это совершенно точно, то вещь на стуле она просто-напросто забыла. Совершенно спокойный до этого Ионов практически в голос рассмеялся. Этот несчастный кусок ткани, пахнущий затхлостью давно пустующей квартиры (и на что он только надеялся, когда подносил его к носу), сейчас был всем, что у него осталось от самых серьёзных в его жизни отношений. От самой сильной его любви. Порядком измотавшись за последние дни, капитан так и уснул, не заметив, что крепко-крепко прижимает к себе голубую материю. Следующее утро снова выдалось неспокойным. Едва на часах пробило восемь, их всех дёрнули в центр на срочное собрание. Конкретная повестка была ребятам неизвестна, но, учитывая неожиданные перемены, о чём пойдёт речь, догадаться было несложно. Спустя несколько минут после того, как все члены группы заняли свои места, в переговорную вошёл высокий, седовласый мужчина лет шестидесяти. В лицо его никто не знал, но, судя по боевой выправке и орлиному взгляду, человеком он был весьма серьёзным. — Вы не знаете меня лично, собственно, как и я вас. Меня зовут Грозин Алексей Леонидович, я — полковник ФСБ. Разговор у нас будет серьёзным и для многих из вас, скорее всего, болезненным. Поэтому прошу включить холодную голову и боевой опыт, а эмоции отодвинуть на второй план. — Товарищ полковник, давайте-ка ближе к делу, — Батя ненавидел подобные речи, потому что понятия не имел, чего от них ожидать. — Вы правы, Иван Михайлович. Неделю назад в Северную Осетию, район Алагирского ущелья, была направлена спецгруппа. По данным разведки, там располагалась база известного в тех местах бандформирования под предводительством Рустама Омарова, — на экран была выведена фотография мужчины и дана краткая информация о его послужном списке, — последнее время они готовили серию терактов на территории Российской Федерации, и вот наконец-то удалось ухватить за хвост этого неуловимого Рустама. А сегодня утром нами был задержан подполковник ГРУ. Речь Алексея Леонидовича на этот раз прервал Бизон, но, судя по лицам сидящих, они были в том же недоумении, что и он сам. — Извините, конечно, но я что-то не совсем понимаю: при чём тут какой-то чёрт со своими шакалами и подполковник ГРУ? — А вот это, Борис Андреевич, самая важная и прискорбная часть истории. Мы давно разрабатывали его на предмет связи с бандформированиями, но не могли и предположить, что он так далеко зайдёт. Как оказалось позже, Кислов сфальсифицировал данные последней разведки. На данный момент он находится в нашем изоляторе и даёт показания. По его словам, Омарова он знает давно — со времён службы на Ближнем Востоке, и тот пообещал ему сумму с множеством нулей. В общем, дела паршивее некуда. — А в чём была суть фальсификации? — у Багиры в голове пазл не складывался. Не хватало ещё одной маленькой, но, как ей казалось, ключевой детали. — Вместо реальных шестидесяти-семидесяти человек, находящихся сейчас на базе боевиков, в отчётных данных было указано всего двадцать. Как вы понимаете, группа готовила операцию, исходя из этого, и никак не рассчитывала на целую армию главорезов. Когда мы об этом узнали с помощью одного из наших коллег, непосредственно принимавшего участие в разведке и точно знающего, сколько там и чего, было уже поздно. Отряд, в составе восьми человек, включая командира, уже приземлился на месте. А об экстренной эвакуации не могло быть и речи — территория полностью контролировалась боевиками. — Что на данный момент известно о группе? С ними есть связь? Хоть какие-то данные? — терпению Кота приходил закономерный конец. — Связь с ними прервалась около трёх суток назад. Их командир сообщил, что они в серьёзной ловушке, что самим им, скорее всего, не выбраться. Она сказала, что боеприпасы и медикаменты тоже на исходе. После этого никто ничего о них не слышал и не знает. Спутник там фактически бесполезен — сложная горная местность, густая растительность. Почти никакой информации. На слове "она" у Смерча синхронно округлились глаза. Прервать этот немой диалог решил каптри Ионов. — Что значит она? Командир группы — девушка? — Да. Их командир — девушка, и вы все хорошо её знаете. Капитан Евгения Мурашова Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что творилось сейчас в головах у ребят. Все остались сидеть на своих местах неподвижно, безмолвно. Словно от этого сейчас зависела её жизнь. Как будто если кто-то из них пошевелится или сделает резкий вдох, то роковая пуля тут же пробьёт её грудь. В реальности это было, конечно, бредом. Они были совершенно беспомощны, никак и ничем не могли помочь своей Женьке. — Что можно сделать на данный момент? Какие предприняты действия? Неужели мы так и останемся сидеть тут, сытые и довольные, пока ребята там, возможно, проливают последнюю каплю крови? — тут уже не выдержал вечно спокойный Мыцик. Женя была для него очень многим, да и своих бросать в беде он не привык. — На данный момент мы ждём хоть какие-то данные со спутника, анализируем местность. Как только появится хоть какая-то информация, будем решать, что делать. Идти туда вслепую — сродни самоубийству. Вася, сидевший белый, словно стена, с того момента, как услышал про Мурашову, не стал даже дослушивать полковника. Он только сжал в своей руке стакан с горячим американо так, что коричневая жидкость залила белоснежный стол в переговорной, медленно встал со стула и покинул помещение. Вслед за ним выскочила и Рита. Впервые в жизни она не могла ничем ему помочь. Во-первых, потому что любые слова сейчас бессмысленны, а во-вторых, потому что она сама тонула в противном, липком страхе и буквально на губах ощущала отвратительный привкус проливающейся сейчас, за сотни километров отсюда, крови её дорогой девочки. И тех парней, которые понятия не имели, какое пекло их там ждёт. Он бродил по оживлённому КТЦ и только сейчас понимал, почему так беспокойно ему было с утра. Как только они проехали КПП, Кот всё время озирался и смотрел по сторонам. Ему казалось, что стоит обернуться, как его взгляд встретится с прищуром васильково-голубых глаз. Нет, он никогда не был идиотом и понимал, что за этим не последует тёплых объятий. И если много лет назад его бы это расстроило, а, возможно, даже разозлило, то сейчас он принял бы это как должное. Рад был бы просто тому, что с ней всё нормально. Но шло время: он успел обойти полцентра под разными предлогами, а её всё не было. Не было ни у автомата с кофе, которым фактически питалась Женя, ни в комнате отдыха, ни в тире. Вместо неё он нашёл только развешанные фотографии с её новой группой. Она была на них счастлива — так ему показалось. Мурашова, несмотря на прошедшие годы, практически не изменилась. Не было на её лице только юношеской задоринки, скулы стали чётче, а взгляд — холоднее и строже. Тогда он оставил здесь, совсем одну, юную, весёлую девушку. С фотографии на него смотрела сильная и отчаянная женщина. Это было видно. По глазам. И только выйдя с переговорной, он наконец всё понял. А вместе с осознанием пришла боль — острая, как лезвие японской катаны. Вася метался, как раненый в клетке тигр, кричал что есть силы в пустом спортзале, клял на чём свет стоит разведку, которая допустила подобное. Клял себя, потому что сильно её любил. Не только как девушку, но и как настоящего друга, боевого товарища, человека, которому он некогда без тени сомнения вверял свою жизнь. Поглощаемый ужасом сложившейся ситуации, капитан вернулся в переговорную. Потому что иначе он бы точно пустил пулю себе в висок. Собственная жизнь сейчас не имела ни веса, ни смысла. Здесь все остались сидеть на своих местах. Вернулась и Багира — сгорбленная и заплаканная. В углу, у окна, стоял ещё один человек. Ионов даже не сразу обратил на него внимание, а когда всё же заметил мужскую фигуру, то сильно удивился. — Дав? — Приветствую, Кот, — темноволосый мужчина с всё ещё крепким, поджарым телом и пронзающим взглядом занял своё место рядом с Тарасовым. — Только тебя и ждём. Вам, наверное, уже сказали, что я и ещё несколько ребят принимали непосредственное участие в разведке. Мы долго готовили эту операцию, и она была проведена идеально. Оставалось только обработать полученные нами данные и произвести захват. Кто ж знал, что подполковник окажется такой тварью. — Дав, ты можешь рассказать, как всё было? Может, появится какая-то ясность. Стоп, а где Батя? — Тарасов, как и все остальные, только сейчас заметил отсутствие командира. — Да тут я, тут. Продолжай, Давид, — удивительно, как сильно может измениться человек в одно мгновение. Уставшие прежде глаза Булатова сейчас были почти что безжизненными. Он винил во всём себя. Так было всегда. Батя чувствовал ответственность за всех юнцов, что когда-то работали под его началом. А за Мурашову — тем более. Она была исключительно его протеже, а читая отчёты по засекреченным операциям там, на Севере, он ещё больше гордился ею. Ставил с Багирой в одну линию. Вот и сейчас тяжело переживал случившееся, хоть и старался не подавать виду. — Кислова я знаю не так давно. Он перевёлся из другого ведомства, короче говоря — его кто-то продвинул. Сначала никаких подозрений не вызывал, казался довольно серьёзным. Потом я начал замечать за ним странности: то бумажка важная исчезнет, то не окажется нужной информации под рукой. Я, конечно, сообщил об этом вышестоящему, но вы же знаете, как ГРУ к этому относится. В общем, сор из избы выносить не стали. три дня назад я искал документы по другому делу, а наткнулся чисто случайно на наш отчёт о последней разведке. Только вот цифры там были указаны совсем не те, что мы сообщили на базу. Тут уж я не выдержал — обратился в ФСБ. Спасибо одному генералу из Москвы: я несколько лет назад спас его дочь — вот он и вписался. По его просьбе на вас и пришёл приказ о переводе. Я отлично помню, кто такая Женя Мурашова и что она для вас всех значит. Если и получится как-то выдернуть их оттуда, то только с вашей помощью. Нужно только дождаться хоть каких-то вводных. Район сложный, местность ещё сложнее. Что-то вроде того, с чем мы столкнулись больше десяти лет назад. — Как ты думаешь, есть ли какой-то шанс, что Мура и ребята живы? — задавая самый главный сейчас вопрос, Боря до побелевших костяшек сжимал кулаки под столом. — Шанс есть всегда, Бизон. Но, учитывая, что они не выходили на связь уже трое суток и нет никаких вестей от агентов, нужно готовиться к худшему. В этом месиве шанс был бы слишком ничтожен. Даже у такого профессионала, как Мурашова. Бизон ничего не ответил — только потупил обречённый взгляд. Жизнь никогда их особо не жалела, и сейчас Борис чувствовал это особенно остро. А Вася отошёл к окну, открыл его и вдохнул влажный воздух. Ярость уступила место отчаянию. Глаза жгло от подступающих и вот-вот готовых скатиться по щеке слёз. Но он не имел права плакать. Ибо сейчас ей точно было гораздо хуже, чем ему. Если бы только знал он, насколько.

***

Ее били. Сильно. Как единственную выжившую в этой чудовищной западне. Пытались добыть всю известную ей информацию, узнать, что в таких случаях предпринимает центр, пришлют новую группу или решат, что количество потерь несоразмерно крупицам добытой информации и фактически полному отсутствию какого-либо результата. А она молчала. Молчала, когда было прострелено плечо, и, как она могла рассудить согласно своему опыту, раздроблена часть кости, не проронила ни слова, когда заточенный нож прошёлся от виска до скулы, оставив глубокий, кровоточащий порез. У этих людей, думалось Жене, было куча времени. Судя по длительным и нерасторопным пыткам — они никуда не спешили. И ничего не боялись. Мура, прослужив достаточное количество времени, проведя ни одну успешную операцию, точно знала, что это значит. Подобная смелость этих уродов давала вполне конкретные основания предполагать, что группа уничтожена полностью, все подходы к базе контролируются, и, в случае чего, у боевиков в закромах имелся вполне конкретный и детальный план отхода. На спасение она не надеялась. Был бы хоть один маленький шанс, хоть один луч, за который смог бы зацепиться зрачок, Мурашова бы обязательно его использовала. Но его не было. А потому единственной, последней для нее задачей было сохранить любой ценой государственную тайну, не сказать ничего, что хоть как-то могло бы скомпрометировать ее коллег, ведомство или государство. Ее так учили. Учил. Батя. На одной из операций его взяли в плен. Булатов, вычислив нужный объект, поступил в своем репертуаре. Не стал дожидаться прибытия группы. Он не знал, что на заброшенном заводе их уже ждут и что численность их сильно превышает десяток. Впрочем, его бы вряд ли это остановило. А дальше была перестрелка. Вернее, это бандиты вели перестрелку. А Батя, уже схлопотавший пулю в предплечье, только отплевывался. Патроны вскоре закончились, и ему ничего не оставалось, кроме как сдаться. Они искали его почти двое суток. А когда нашли — ужаснулись: на нем не было живого места. И вот тогда, спустя месяц после этой злосчастной операции, Женя и спросила у командира, как ему удалось ничего не рассказать. Иван Михалыч лишь улыбнулся своей фирменной улыбкой и ответил ей: «А ты всегда представляй, Мурашова, ради чего ты это делаешь. Родина — это ведь не абстрактное понятие. Это вполне конкретные люди, которые нуждаются в защите каждый день. Это воздух, который ты вдыхаешь каждый раз, когда покидаешь борт командировочного вертолета, это детский смех, который ты слышишь в часы редких, беззаботных прогулок в парке. Это память каждого погибшего товарища, всех, кого мы не смогли уберечь. Кто покинул нас в самом расцвете сил. А теперь представь, что всего этого нет. Для меня это всегда почему-то больнее, чем пуля в плече или ножевое. И для тебя, я уверен, тоже. Иначе бы мы сейчас с тобой не разговаривали». Женя навсегда запомнила эти слова. Записала их на подкорку сознания и повторяла каждый раз, когда испытания, казалось, выше ее сил. Теперь, когда эти звери выбивали из нее душу, она помнила их. Слово в слово. А им было невдомек, что такого в этой девчонке, почему она ведет себя так, словно совсем не боится смерти. Не могли они предполагать, что за измученным, но закалённым годами телом всегда стоял твердый взгляд самого честного и сильного на свете командира. Контрадмирала Ивана Михайловича Булатова. Это он её вырастил, он сделал из сопливой девочки бравого бойца спецназа. Он всегда вселял уверенность, что она всё делает правильно. Вот и сейчас капитан лишь вспоминала всё, что было ей когда-то дорого. Первую свою операцию, Смерч, любимого зануду Физика, кандидата, как он говорил, физмат наук. Клинического оптимиста и надёжного друга Бизона. Риту, для которой она была фактически дочерью, вечно ворчащего генерал-майора, Батю, неугомонную язву — Умку. Маму, с которой они к сожалению никогда не были особо близки, и которая никогда не узнает как на самом деле погибла ее дочь. Малыша-племянника Лёшу- Женька видела его всего два раза в жизни, но успела за это время сильно и навечно полюбить этого шустрого сорванца. Братьев, что были скалой-опорой всю её юность. И, конечно, своего синеглазого каплея. Своего. Теперь она может так сказать. Какая, в конце концов, разница, если жить ей осталось, от силы пару часов. Не угадала. Последнее, что почувствовала лежащая на камнях Женя, — резкую, чудовищную боль в области груди и теплую слезу, скатившуюся по впалой щеке.