I.

      Оминис никогда не видел звёзд. Он не знал, какой у них цвет, форма, текстура, можно ли их потрогать, попробовать на вкус, соскрести с неба пальцем — это были детские, нелепые вопросы, но он задавал их себе снова и снова, когда лежал ночью в постели, бесцельно вглядываясь в пустоту, словно и правда мог что-то увидеть. Возможно, ему и не суждено было взглянуть на их сияние, их мерцание, их холодную, недосягаемую красоту — но было то, что он мог делать всегда: слушать её.       Её голос, дрожащий от восторга, когда она рассказывала о том, как Юпитер затмил Сатурн, как комета пролетела над Хогсмидом, что Млечный Путь — это не про молоко, а целый звездный поток. В её рассказах звёзды дышали, жили, сияли — и он верил, что именно так они и выглядят, потому что верил ей. Её восхищение было заразительным, её любопытство — бездонным, и каждый раз, когда она начинала очередную свою космическую лекцию, Оминис забывал о том, что ничего не видит.       Иногда, лежа в темноте, Оминис ловил себя на мысли, что она тоже была звездой — не тем сияющим небесным телом, что наблюдают на небе, а чем-то куда более личным, близким, невозможным. Она была его сверхновой. Не в привычном, астрономическом смысле — не потому что вспыхивала ярко, взрывалась, а затем исчезала, оставляя после себя пустоту и холодную, жадную черную дыру.       Нет. Она была сверхновой в самом буквальном, почти наивном смысле — потому что была сверх новой для него, чуждой привычному миру, в котором он жил. Новария. Она появлялась внезапно, ослепительно, переворачивала всё с ног на голову, заставляла его думать, чувствовать, задавать вопросы, о которых он раньше даже не задумывался. С её появлением жизнь обрела очертания, которые ему не нужно было видеть глазами — он чувствовал их, словно всё вокруг заговорило на её языке, и имя её звучало как обещание чего-то неизведанного.       Так что, возможно, ему и не нужно было никогда видеть звёзды — достаточно было просто чувствовать одну из них рядом. Она и впрямь казалась ему небесным телом, каким-то почти нереальным созданием, которое зачем-то спустилось с неба не для того, чтобы ослеплять — было бы иронично, — а просто чтобы быть рядом, чтобы, может, сделать его жизнь хоть чуточку легче, хоть немного сноснее.       Он никогда не считал себя тем, кто способен влюбляться, да и само это чувство казалось чем-то чужим, слишком высоким, не для него, как будто любовь была привилегией других, более живых, более ярких людей. Ему всегда казалось, что это как звёзды — красиво, далеко, недосягаемо. Но Новария могла приближаться к ним — через свой телескоп, через свой восторг, через бесконечные рассказы. А он приближался к ней. Просто слушал. Просто жил рядом. Просто влюблялся — тихо, осторожно, как будто боялся спугнуть что-то редкое и настоящее.       Даже сейчас, когда день, казалось, с самого утра решил быть безнадежным — зелье на уроке пошло не по плану, преподаватель одарил его таким взглядом, будто Оминис провалил не рецепт, а собственную судьбу, а потом ещё и Себастьян со своими вечными разговорами о тёмной магии, от которых тошнило не потому, что он боялся, а потому, что устал — несмотря на всё это, рядом с Новарией он вдруг чувствовал тишину. Не ту, что давит, а ту, что лечит.       Он сидел с ней на высоком балконе Астрономической башни, на деревянном шатающемся стуле, глядя вперёд, а не вверх — ведь Оминис всё равно не видел неба, но рядом с ней ему не нужно было видеть. Дул лёгкий ветер, пахло влажной землёй и цветущими деревьями, вечер был напоён особенным весенним теплом, которое ощущалось не только кожей, но и в плечах, в спине, в дыхании. И её молчание, её спокойное присутствие, её способ быть рядом и ничего не требовать — всё это делало вечер не просто выносимым, а почти тёплым. Как будто ничего ужасного сегодня вовсе и не случилось.       — …а потом, представь себе, — затянулась она, скрестив ноги и облокотившись подбородком на ладони, — они обнаружили, что свет от этих звёзд шёл к нам больше миллиарда лет. Миллиарда, Оминис! Это как… письмо из прошлого. Ты его получаешь, а отправителя уже давно нет. Разве это не… поэтично?       Он молчал секунду-другую, выдохнул, поправляя манжету на руке.       — Поэтично? Это похоже на то, как я получаю твои объяснения с задержкой в тысячу лет. Только ты пока, к счастью, не исчезла, — отозвался он с безнадежной миной, но уголки губ всё же дрогнули.       — Прекрати, ты ведь любишь слушать об этом.       — Я люблю, когда ты в восторге. Остальное — просто космический шум, — проворчал он, наклоняя голову чуть ближе. — Хотя… конкретно твой «шум» звучит лучше, чем половина того, что я слышу за день.       Нова фыркнула, подтянула колени к груди, обняв их.       — Они называют её “GN-z11”, но я бы дала ей имя. Например, “Эсме”. Или “Аврора”.       — Разумеется. Потому что звезда не может быть достойной без драматичного имени, — тихо усмехнулся он, — но ладно. “Аврора” звучит куда лучше, чем GN… что там?       — GN-z11. И, между прочим, она старше всего, что мы когда-либо находили. А её свет… это как первый крик Вселенной.       Оминис чуть качнул головой, затем с усилием дотянулся до её руки и накрыл её пальцы своими. Жест был дружелюбным, но от него веяло почти запретным теплом — таким, от которого у Оминиса всегда сжималось что-то в груди, потому что, как бы он ни старался отмахнуться, правда оставалась простой и неприятной: несмотря на то, что кроме Себастьяна у него теперь был еще один близкий друг, лично в его сердце никакой дружбой с Новарией давно уже и не пахло. Он, конечно, не делал из этого трагедии — не устраивал себе драму в голове, не мучил себя бессонными ночами, не смотрел с тоской ей вслед.       Из-за своего почти врождённого пессимизма он даже не позволял себе надеяться, что она когда-нибудь посмотрит на него иначе, чем просто как на товарища по учёбе и собеседника в башне. Да и, честно говоря, его это устраивало. Он не тешил себя иллюзиями, не требовал от неё ничего большего, просто носил это чувство внутри — как нечто личное, упрятанное, но абсолютно органичное, словно влюблённость была чем-то столь же естественным, как дыхание или утренняя чистка зубов.       Больше всего ему нравилось в Новарии то, что она никогда не задавала неудобных вопросов. Не потому, что боялась задеть или не интересовалась — наоборот, он был уверен, что при желании она могла бы досконально разобрать любую его рану, рассмотреть под микроскопом каждый шрам, выстроить полную хронологию всех причин, почему он не общается с семьёй, почему любую хорошую новость встречает с сухим скепсисом, а от радости отворачивается, как от солнца. Но Нова не делала этого. Она не лезла в душу, чтобы стать ближе, не пыталась вскрыть его внутренний мир, словно ей срочно нужно было удостовериться, что за оболочкой действительно кто-то живой.       Вместо этого она приближалась постепенно, естественно, будто знала — иначе нельзя. Она оставляла достаточно пространства, чтобы он мог дышать, и это было настоящим чудом. Не зря, наверное, она носила форму Рейвенкло: не только потому, что была умна, начитанна, одержима звёздами и астрономическими загадками, но и потому, что интуитивно понимала — человеческая душа куда сложнее любой карты неба.       Люди были хрупкими, легкоранимыми, недолговечными, и чтобы заслужить их доверие, нужно было не копаться в них, а просто быть рядом — терпеливо, тепло, бескорыстно. В отличие от звёзд, которые можно было изучать, расшифровывать и раскладывать по полочкам, человек требовал тишины, такта и времени.       Его почти восхищала простота её характера, которая граничила со сложностью его собственного, будто они существовали на разных частотах, но каким-то образом складывались в гармоничную мелодию. Она не была легкомысленной весёлушкой, какой Оминис — с лёгкой долей насмешки, но и тёплого признания — считал Мисти, несмотря на то, что девушка Себастьяна вполне импонировала ему как товарищ, ловко влившись в их квартет и став важным звеном в этой сложной, но крепкой цепи.       Новария же была совсем иной: не поверхностной, не шумной, не пытавшейся очаровать или понравиться. Она была глубокой — не в напускной, трагически-поэтической манере, а настоящей, с той самой молчаливой глубиной, которая ощущалась сразу, но никогда не бросалась в глаза.       При этом она оставалась почти сухой эмоционально, что вызывало у Оминиса странное, тихое уважение. В ней не было дешёвой сентиментальности, но сарказм — его любимое оружие — отзывался в ней, как в зеркале, вот только отдавала она им с неожиданной теплотой, разбавляя его привычную мрачность своим упрямым оптимизмом.       И, пожалуй, больше всего его поражало то, как она говорила — не загадками, не окольными путями, не с обидчивыми полутонами, а прямо, честно, ясно, но при этом с такой филигранной деликатностью, что каждое её слово казалось поглаживанием, а не ударом. От этой её врождённой тактичности у него неизменно что-то щемило в груди — как от чего-то давно утраченного, но вдруг найденного снова.

✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧

      Оминис сидел за столом в Большом зале, неспешно уминая какое-то мясо, название и происхождение которого его особо не интересовало — его, в целом, редко интересовали гастрономические тонкости. Он больше думал о том, как ему снова отвертеться от Себастьяна, если тот снова припрётся с какой-нибудь просьбой, связанной с тем, о чём Оминис уже давно старательно предпочитал не думать и не чувствовать.       Он уже почти дошёл до состояния полной отрешенности, когда что-то в воздухе внезапно сдвинулось, перекосилось, стало другим. Он не видел, но всегда чувствовал — остро, тонко, кожей. Кто-то стоял у него за спиной — молча, беззвучно, но так отчётливо, что он даже перестал жевать. И всё бы ничего, но едва уловимый запах черники с примесью ванили и чего-то неуловимо свежего, будто росы на рассветной траве, ударил ему в нос, и у него не было ни тени сомнений. Он бы узнал эту смесь где угодно.       — Нова, — пробурчал он, даже не оборачиваясь, и уголок его губ чуть дёрнулся, — я тебя за версту узнаю. Можешь не играть в шпиона, ты не настолько незаметна, как тебе кажется.       Она фыркнула и села рядом, легко, будто так было всегда, и, не теряя ни секунды, чмокнула его в щёку — мягко, почти по-детски, как будто это ничего не значило, только вот у Оминиса загорелись уши, а щека вспыхнула точно в том месте, где остался след ее губ.       — Ну как ты это каждый раз угадываешь? — с деланным недоумением протянула она, уставившись на него так, будто он хранил в голове личную карту звёздного неба.       Он пожал плечами, скрывая смущение под привычной ленцой:       — Просто чувствую. Да и ты всегда пахнешь одним и тем же. Это уже фирменное. Новария Грейспелл: звёзды, сарказм и черника.       За слизеринским столом ей всегда было место, несмотря на то, что формально она принадлежала к совершенно другому факультету, и в распределении было записано «Рейвенкло» — всем, откровенно говоря, было всё равно. Конечно, никто никогда не выделял ей отдельную тарелку, и не звал особо настойчиво, но Новария со своей врождённой, очаровательной наглостью в ней и не нуждалась.       Она приходила, садилась рядом с Оминисом так, будто это её законное место, и с абсолютно невинным видом тянулась к его тарелке, потому что еда, что красовалась прямо перед его носом, почему-то всегда выглядела аппетитнее, чем всё, что могли предложить ей за столом Рейвенкло. И он, хоть и бурчал что-то себе под нос, не был против — её компания, пусть и раздражающе-бесцеремонная, делала даже самые серые трапезы чуть вкуснее.       — Оу, а вот это что? — с интересом протянула Новария, заглядывая в его тарелку с видом профессионального дегустатора. Она ткнула пальцем в что-то подрумяненное, явно хрустящее и очень вкусное.       Оминис едва заметно дернулся.       — Это называется “не трогай”. Очень редкое блюдо, добывается исключительно из моей личной зоны комфорта, — ядовито произнёс он, чуть наклоняя голову в её сторону. — Подходит исключительно слепым змеям с расшатанной нервной системой.       — Ммм, звучит изысканно, — мечтательно выдохнула она, уже аккуратно стянув кусочек с края вилкой. — Думаю, я как раз подхожу под категорию “наглая девчонка из Рейвенкло без чувства такта”. Это где-то рядом?       — Это ровно в центре, — сухо бросил он, закатывая глаза. — Удивительно, как ты до сих пор не умерла от собственного безрассудства и бесстрашия.       — Потому что у меня иммунитет, — весело ответила она, откусывая трофей и довольно жмурясь. — На твой яд.       — Угу. Когда-нибудь я сварю тебе чай с мандрагорой.       — А я добавлю туда сахар и скажу, что вкусненько, — подмигнула она, совершенно не обидевшись.       Когда они закончили с завтраком и поднялись из-за стола, Оминис шел в своём привычном, размеренном темпе, а за спиной слышал — вернее, чувствовал — характерную суету: легкие торопливые шаги, хлопки ткани, приглушённый смех и один особенно опасный звук, похожий на то, как палочка едва не выпадает из рук. Нова шагала за ним вприпрыжку, как будто её кто-то завёл, и каждое её движение излучало настолько игривую решимость, что у Оминиса начинало дергаться веко от предчувствия.       Он не видел её взгляда, но знал — знал абсолютно точно, что она собиралась о чём-то попросить. И, разумеется, он уже внутренне капитулировал, потому что каждый раз, когда она становилась особенно сияющей и восторженной, его самообладание напоминало тонкий лёд в апреле. И да, стоило ей только догнать его и начать говорить, всё сразу стало ясно — у неё была идея, дурацкая, гениальная или обе одновременно, но, как всегда, отказывать ей было равносильно предательству всей астрономической магии.       — Ну, вообще-то, — начала Нова с той самой напускной невинностью, от которой у Оминиса моментально возникло стойкое подозрение, — у меня проект по астрономии. И… мне нужен партнер.       Оминис вздохнул так демонстративно, что этого хватило бы на театральную постановку.       — Фантастика. Именно я — лучше всех подхожу для астрономического проекта. Учитывая, что я, прости, слепой, если вдруг ты забыла. Или ты хочешь, чтобы я стал объектом жалости профессора, изображая трогательного спутника, пялящегося в пустоту?       — Ну, вообще-то, — весело подхватила она, — ты мне нужен не как глазастый эксперт, а как… скажем так… почётный свидетель явления. У тебя будет важная роль. Сидеть рядом. Молча. И, возможно, изредка кивать. Или делать вот это вот твоё “мм”, когда я особенно умно что-то скажу. Мне нужно вдохновение, Оминис, а ты, между прочим, источник саркастически-астральной энергии.       — О, великолепно, — буркнул он, но уголки губ всё же предательски дрогнули. — Я — живой фон, с голосом.       — Фон с шармом, — уточнила она, легко толкнув его плечом. — Идеальный партнёр, по моему мнению.       Чаще всего его роль в подобных испытаниях действительно была чисто символической — он сидел рядом, молчал, изредка делал вид, что кивает, и вставлял саркастические комментарии по ходу ее бурных объяснений, которые, к слову, редко кто понимал так, как он. Но иногда — иногда — ему становилось неловко. Он не любил астрономию. Он даже не понимал, зачем она вообще нужна, и что в ней может быть интересного, если ты не видишь звезд. Звезды не имели ни вкуса, ни запаха, ни даже ощутимой магической вибрации. Их нельзя было потрогать, услышать или уловить через магию.       Заклинания — можно было почувствовать. Зелья — попробовать. Историю магии — осмыслить. А астрономия была пустой, плоской, холодной… если бы не Нова. Астрономию он не любил, зато любил Новарию — и каждый раз не мог ей отказать. Иногда он даже ощущал себя чужеродно, особенно когда слышал, как другие пары обсуждают координаты, строят схемы и шепчутся, сверяясь с картами и ночным небом. У всех был нормальный партнёр, полезный, вносящий свою лепту. А у Новарии был он — Оминис Гонт, слепой мальчик, упрямо держащийся в стороне от всего, что не касается личного спокойствия и внутренней тишины. И всё же — каждый раз, снова и снова, Новария Грейспелл с её очаровательной настойчивостью продолжала выбирать именно его.

✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧

      И вот сейчас они снова сидели на крыше одного из крыльев Хогвартса — именно здесь Новарии нравилось больше всего, потому что отсюда открывался полноценный круговой обзор, чего не могла дать даже астрономическая башня с её напыщенными сводами и претенциозным балконом. Там всё было слишком обособленно, ограниченно, будто смотришь на мир через замочную скважину, а здесь — настоящее просторно-ночное волшебство.       Новария, как всегда, притащила с собой плед, разложила его, устроилась рядом, блокнот положила на колени, и пока Оминис лежал с руками под головой, вслушиваясь в её голос, она делала свои зарисовки, изредка тараторила что-то про звёздные скопления, касалась его руки, щёлкала по носу или дарила мимолётный поцелуй в щёку, будто это был просто элемент их привычного ритуала, не более.       Ничего из этого не выбивалось из их нормы, ничего не казалось странным — даже нарушение комендантского часа, даже тот факт, что они вообще нашли способ забираться сюда благодаря какой-то безумной случайности: сломанной створке, которой никто не пользовался, и которой, вероятно, никто никогда не воспользуется, кроме них двоих.       — Смотри! — вдруг выдохнула она, резко выпрямившись и указывая в небо. — Комета… она будто… будто в форме сердца, Оми! Словно кто-то нарочно пустил её так, чтобы все влюблённые могли загадать желание. Или мне показалось… — голос стал чуть тише, и в нём скользнула тень сомнения. — Хотя, может, и правда показалось… — она на мгновение замолчала, потом повернулась к нему, немного смущённо улыбаясь. — Жалко, что ты не видишь этой красоты. Но… надеюсь, я хотя бы достаточно ярко всё описываю?       Оминис медленно сел, повернулся в её сторону и выпрямился, отыскивая ладонью её лицо. Он легко коснулся её щеки, провёл пальцем по мягкому изгибу губ, едва ощутимо задел нос, потом ресницы, от чего она чуть дёрнулась и захихикала. Он улыбнулся — так тихо, что улыбка будто только обозначилась в уголках губ.       — Да, — прошептал он. — И правда красиво.       — Но ты же ничего не видишь, — шепнула она, всё ещё смеясь, чуть смущённо, будто поймала его на обмане.       Он чуть склонил голову, вновь коснувшись её губ, но теперь подушечкой большого пальца, и просто сказал:       — А зачем?       Он не стал себя одёргивать — для этого было уже слишком поздно. Рука медленно опустилась, как будто не хотела расставаться с её кожей, и Оминис неловко отвернулся, стараясь скрыть жар, который, как он чувствовал, охватил не только лицо, но и всё его тело. Это был нехарактерный для него порыв нежности, робкий жест, на который он не мог решиться уже давно, и, хотя не хотел переступать её личные границы, Новария, казалось, не придала этому никакого значения, воспринимая происходящее просто как естественное проявление тактильного интереса: слепой мальчик пытается «увидеть» её через прикосновения, представить в голове линии её лица. Но для него всё было иначе. Совсем иначе.       Он знал, что делает, знал, зачем это делает, просто не собирался — да и не имел сил — признаться в этом даже самому себе. Её губы были мягкими, полными, с той самой упругостью, которую хотелось ощущать дольше, чем позволено приличием. Он представлял, как приятно было бы к ним прикоснуться губами, не пальцами. Ресницы — длинные, но не слишком густые, почти щекотливые, когда он задевал их подушечкой пальца.       Наверное, она ими хлопает, когда увлечённо рассказывает ему о звёздах или новом метеорите, который он, конечно, не может увидеть. Нос — немного курносый, с едва заметной горбинкой, по которой его палец скользнул осторожно, будто боялся спугнуть воображение. Всё, что он знал о её внешности, было не выдумкой — он ощущал это пальцами, кожей, памятью, тем, что у него оставалось. И пусть внешне это выглядело просто, внутри он чувствовал, как его накрывает волной чувства, которому ещё не придумал названия.       Новария уселась напротив него, скрестив ноги в позе лотоса, и поправила выбившуюся прядь за ухо, при этом с таким выражением лица, словно собиралась начать самый серьёзный эксперимент в своей жизни. Он, конечно, чувствовал это даже не глядя — по тому, как сместился воздух, по чуть изменившемуся направлению её дыхания, по тому, как она стала молчать с особым умыслом.       — Так. — Голос её прозвучал сосредоточенно, но с огоньком. — Я кое-что придумала. Сейчас буду пытаться дать тебе почувствовать моё отношение к звёздному небу.       Оминис тихо фыркнул, не удержавшись.       — Прекрасно. Прямо предвкушаю. Мне подарят осязательную версию Млечного Пути, наполненную соплями и эмоциями. Как романтично.       — Тсс! — шикнула она, стукнув его по колену. — Не умничай. Закрой глаза и расслабься. Дыши глубоко.       Он не сдвинулся с места, но уголки губ всё-таки дрогнули.       — Нова, я слепой. Мне не нужно закрывать глаза.       — Это для меня, болван, а не для тебя! — отрезала она, возмущённо, но со смешком. — Закрой. Пусть будет красиво.       Он вздохнул, как будто страдал, театрально и с преувеличением, и всё же подчинился — чуть склонил голову, «закрыл» глаза, как она велела, и вытянул руки вперёд ладонями вверх.       — Ладно. Жду, когда ты начнёшь щекотать меня мириадами чувств. Или чем-то еще. Что там у тебя в арсенале?       Она положила ладони на его руки — медленно, будто боялась спугнуть момент. Но не просто положила: её пальцы начали двигаться по его коже, мягко, будто водили по незримым маршрутам, вычерчивая линии жизни, судьбы и сердца с такой нежностью, что у Оминиса внутри защекотало сильнее, чем на коже. Щекотно было до зуда — но он не дёрнулся, не отстранился. Просто сидел и слушал, как её дыхание становится тише, сосредоточеннее, а кончики пальцев будто передавали тепло её мыслей.       — Так, — пробормотала Новария, немного отстранившись, но не убрав рук. — Представь… реку. Не простую, а из парного молока.       — Великолепно, — вставил он. — Уже чувствую, как мой желудок среагировал. Привет, завтрак.       — Молчи, — весело велела она. — Парное, свежее, тёплое молоко. Весенний день. Легкий ветерок, пахнет… гиацинтами, наверное. Или теми цветами, которые тебе особенно нравятся.       — Обожаю, когда девушка говорит со мной, как будто я шестилетний ребёнок. Ты уверена, что это работает?       — Уверена, — невозмутимо сказала она. — Ты идёшь вдоль этой молочной реки, и вдруг наклоняешься, чтобы зачерпнуть немного. А оно… на вкус как суфле.       — Суфле?       — Суфле. С шоколадом. Такой нежный вкус, что язык еле успевает его поймать. Он почти ускользает, понимаешь?       — Угу, — медленно протянул Оминис. — А потом я вспоминаю, что ненавижу сладкое, и падаю лицом в эту реку, потому что ты внушила мне глюкозную иллюзию. Спасибо, Грейспелл. Прекрасное ощущение звёздного неба.       — Заткнись, — засмеялась она. — Я стараюсь тут, между прочим!       — И делаешь это очаровательно. Только вот не уверен, что после такого “суфле” мне удастся снова воспринимать звёзды серьёзно. Теперь они у меня будут ассоциироваться с жирным сливочным послевкусием.       — И всё равно ты улыбаешься, — сказала она тише и с теплом. — Значит, я не так уж и провалилась.       — Возможно, — признал он, чуть крепче сжав её пальцы. — Возможно, ты даже попала прямо в точку.       — Ладно, — с довольной ноткой в голосе сказала Новария, немного выпрямившись, — я ещё не закончила. Так что не расслабляйся совсем.       Оминис вздохнул, театрально, но без капли раздражения. Он даже не пытался скрыть лёгкую улыбку, пробегающую по лицу, когда она вновь взяла его ладонь — теперь более уверенно. Его рука лежала в её, расслабленная, послушная, тёплая.       — Теперь представь, — продолжила она, уже тише, — что эта сладкая река… это не просто фантазия. Это — линия жизни. На твоей ладони.       Она взяла его пальцы и повела ими по своей ладони, по тонким, почти невидимым бороздкам.       — Вот, чувствуешь? Вот здесь течёт та самая река, — она провела его подушечкой указательного пальца вдоль своей ладони, ближе к запястью. — И возле неё — сад. Огромный, красивый. Там всё цветёт, всё благоухает. Гиацинты, ирисы, маки… даже те цветы, у которых ты наверняка не знал названия.       — Не знал и знать не хочу, — хмыкнул он, но не выдернул руку.       — А вот здесь, — продолжала она, перенося его пальцы чуть выше, — растут деревья. На одном и том же — яблоки, бананы, вишни… и шоколадные конфеты, завернутые в золотую фольгу. Да, не спорь. На них написано твоё имя.       — О, ну тогда, конечно, я не против, — усмехнулся он. — Даже если они с банановым вкусом.       — Никакого бананового вкуса. Только сливочно-шоколадный. Потому что это твоя жизнь, Гонт, и я здесь — автор дизайна. Не путайся под ногами.       Он мягко усмехнулся, чувствуя, как пальцы двигаются дальше по её коже. Они задержались в самой середине ладони.       — А здесь? — почти шепотом спросил он.       — Здесь… — замялась она, а потом, не отпуская его пальцев, добавила: — Здесь дом. Такой, какой ты бы выбрал сам. Где тихо, спокойно, и никто не говорит о Тёмной магии, и никто тебя не дёргает, и никто… не заставляет быть тем, кем ты не хочешь быть.       На этот раз он не стал шутить. Не сказал ничего. Просто выдохнул так, будто его на миг отпустило. Затем она выпустила его руку из своей, и он, не желая скрывать разочарования, тихо выдохнул, будто его только что вытащили из теплой воды, в которой он плыл с закрытыми глазами, позволяя течению нести себя, куда бы ни унесло.       Новария посмотрела на него внимательно, устроившись чуть ближе, и, обхватив колени руками, заговорила:       — Вот такое для меня звёздное небо. Парадоксальное. Неожиданное. Очень… притягательное. Оно никогда не бывает одинаковым. Никогда не знаешь, что именно ты там увидишь — какое созвездие, какую комету, какой всплеск света. Но всё равно смотришь. Смотришь, как будто идёшь вдоль этой самой реки из молока и каждый раз замечаешь что-то новое. Нечто, что раньше ускользало от взгляда.       Он помолчал, затем качнул головой и хрипловато спросил:       — Это всё?       — Нет, — ответила она, чуть склоняясь к нему, её голос стал шаловливо-укромным. — Осталось самое главное и важное. Хочешь, покажу тебе, какие звёзды на вкус?       Он уже собрался привычно подколоть, губы дрогнули, в голосе снова проступила привычная сухая ирония:       — Нова, я сл—       — Да знаю я, что ты не видишь ничего, — перебила она, почти раздражённо, но с улыбкой, — слизеринский ты червяк! Замолчи и доверься мне, на этот раз хоть на пару секунд, пока я звёзды тебе не скормлю.       — Ладно, показывай, — пробурчал он, слегка скептически, но с той неуловимой ноткой, в которой звучала готовность подчиниться.       — Только не открывай глаз, — строго сказала она, и он послушно кивнул, хоть в этом и не было особого смысла — он и так ничего не видел. Но всё равно закрыл.       Тишина, короткая, теплая, будто кто-то накрыл его пледом. Он слышал её дыхание — легкое, уверенное, приближающееся. Почувствовал, как её ладони обхватывают его лицо, аккуратно, с такой бережностью, будто он был самой хрупкой фарфоровой вещью на планете. Пальцы коснулись его щёк, и он вздрогнул.       А потом её губы коснулись его собственных. Неуверенно поначалу, осторожно, мягко, словно шепот. Но потом — глубже, полнее, будто она в этот момент вложила в поцелуй всё, что не решалась сказать словами. Любовь, нежность, тепло, долгие часы на крыше и вечера, когда он слушал её голос вместо лекций. Она целовала его не так, как в кино — не поспешно, не бурно, а по-настоящему. С любовью, с отдачей.       Так, как целуют, когда внутри всё дрожит. У него внутри действительно что-то зашевелилось. Как будто сквозь грудную клетку кто-то прошёлся пальцами, собирая воедино и ставя на место что-то давным-давно рассыпанное. Он не пошевелился. Только глубже вдохнул, чувствуя её ладони у своих щёк, её дыхание у самых губ, её — всю.       Сложно было поверить своим собственным ощущениям в этот момент, но вот она — Новария, сидящая перед ним, целующая его так, будто сама не могла дождаться этого момента, и он не поверил. В голове было чересчур много скепсиса, в груди — слишком много желания, а на губах — её неуверенное, мягкое движение, как будто она сама сомневалась, можно ли вот так просто взять и стать ближе.       Она не спешила, не жадничала, не навязывалась, но касалась его с той самой странной нежностью, в которой чувствовалась какая-то почти исповедальная храбрость. Оминис невольно подумал, что, наверное, она не просто своровала у него первый поцелуй — она ещё и отдала ему свой собственный, причём добровольно, без лишних слов, без оглядки.       И всё равно он не поверил. Наверное, это была просто ещё одна её дурацкая попытка быть самой собой, может, ей не казалось это важным — она была такой: свободной, бесстрашной, странной, непредсказуемой. Все его неловкие касания сходили у неё за дружеские, и каждый его взгляд, каждое прикосновение оставались без ответов, кроме вот этих: её собственных, простых, естественных.       Но отрицать происходящее он уже не мог — особенно в тот самый миг, когда её язык быстро и легко скользнул по его нижней губе, и в животе что-то скрутилось с такой силой, будто гормоны, спавшие все эти годы, наконец, проснулись, встрепенулись и начали устраивать вечеринку прямо в районе солнечного сплетения.       Новария отстранилась первой — медленно, будто не хотела рушить тишину, что повисла между ними, хрупкую и трепетную. Оминис, не чувствуя больше её дыхания у губ, повернул лицо в её сторону и вдруг подумал, что, наверное, она улыбается. Так, как всегда: немного сбито, немного лукаво. Ему хотелось что-то сказать, как-то отреагировать, выдавить из себя хоть один чёртов комплимент — но язык будто прилип к нёбу, а мозг зашумел белым шумом.       — Ну, ты теперь официально пробовал звёзды на вкус. По крайней мере, я убеждена, что, были бы они съедобными, они были бы именно такими, — тихо пошутила она, и голос у неё прозвучал слегка натянуто, будто она сама не знала, куда девать руки, мысли и выражение лица.       Он перебил её — быстро, сухо, не выдержав.       — Забавно, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, но получилась какая-то глухая резкость, как будто он защищался от чего-то, чего она даже не собиралась в нём разрушать.       Новария ничего не ответила, и именно это молчание он принял за сожаление.       — Ладно, — он встал, отряхнул мантию, — пойдём. Уже поздно. Завтра трансфигурация первым уроком. Не хочу опоздать.       Улыбка, игравшая на лице Новарии, резко померкла — будто её кто-то стёр резинкой, оставив после себя только тень недоумения. Она дернулась, ссутулилась, и будто чуть сильнее вжалась в свой плед, мгновенно став меньше, тише, осторожнее.       — Оу… эм… — выдохнула она, глядя в сторону, будто пытаясь найти в звёздном небе хоть какое-то оправдание за этот момент. — Ладно. Да. Пойдем.       Голос её был приглушённым, неуверенным, и даже шаги, когда она поднялась вслед за ним, вдруг стали совсем не такими лёгкими, как прежде.       Правда была в том — и это Оминис осознал уже только тогда, когда лег в постель, уставившись в черноту, которую видел всегда, — что он и правда почувствовал звезду на вкус. Сверх Нову. Это было не просто потрясающе, это было волнующе до дрожи, до болезненного щемящего восторга, который он не мог заглушить даже холодной рассудительностью.       Никогда за свою короткую жизнь его не впечатляло ничего настолько, как этот поцелуй — быстрый, смущённый, но до странного осмысленный, будто в нем лежала вся суть междустрочных фраз, невысказанных чувств и слепой надежды. Как бы ему хотелось, чтобы Новария придала этому значение, но верить в это он не смел, потому что знал — она часто делала то, что казалось ей подходящим в моменте, импульсивно, сердцем, иногда даже не осознавая, насколько сильно это могло задеть или тронуть.       Но что это тогда было в её голосе? Эта тихая растерянность, эта заминка, это «оу, эм… ладно» — слишком болезненное, чтобы быть просто реакцией на недоразумение. Почему сердце так бешено стучало, почему грудную клетку сводило страхом, что он всё испортил? А если это действительно было признание, настоящее, выстраданное, прячащееся за поэтичными образами и её постоянным светом — то он, Оминис Гонт, только что растоптал его.