Часть 3. Трон из теней

***

Они сочли: вошёл слуга, Склонивший лоб в служенье верном. Но шёл не евнух — шла беда, В покорной плоти — пламя древне. Скрывалась в тени не девичья стать — Зерно судьбы в руке безмолвной. Кто принял — вскоре будет знать: Она пришла, чтоб стать условной. 🌿Пять дней под небом У женщин, служащих при дворце, есть лишь два вида свободы: короткая и подозрительная. Юньшу досталась первая — пять дней «отдыха» из-за лунного цикла, а точнее, из-за того, что в здешнем языке всё ещё боялись называть телесное телесным. Мол, «слабость», «женская тяжесть», «сезонный недуг». Но ей было плевать, как это называли. Главное — выпустили за ворота. Пять дней, в которые она дышала воздухом без охраны. Пять дней, в которые могла быть Юньшу, а не Юньжу. И, конечно же, ни о каком покое речи не шло. Харчевня за эти полгода изменилась. Когда-то — тёмная, узкая, как склад забытых вещей. Теперь — светлая, вымытая до последней щепки, с новым навесом, резной вывеской в виде лотоса и уютом, который прорастал сквозь глину и пыль. Теперь там по выходным звучал гуцинь — приглушённо, из-за ширмы, где вечно пряталась Сяо, которой исполнилось уже тринадцать. В свободное время она вышивала шелком, будто вплетала в ткань дыхание самой природы: тонкие узоры из журавлей, бамбука и драконьих лап, так ловко, что купцы из уездов начали приносить заказы с личными печатями. Сама харчевня стала пристанищем не только для местных. Здесь останавливались путешественники с севера, офицеры, охраняющие дороги, и даже парочка навьюченных свитками литераторов, уверяющих, что вкус грибного бульона тут лучше, чем в императорском саду. Только переступив порог, Юньшу вновь стала тем, кем была прежде — знахарем, зельеваром, учеником шаманки.  Приготовление отваров и снадобий стало её вкладом — и в дело, и в прикрытие. У северных ворот стража уже дважды за месяц слала мальчишку-посыльного с одинаковым вопросом: «Когда явится знающий, срочно нужна помощь по... ситуации». Их «ситуации» варьировались — от нарывов до ночных проблем, которые лучше было не обсуждать вслух. И они были не единственными.  Особое место, куда время от времени захаживали молодые принцы, называлось Павильон Янхуэй — «Дом полутонов». Он располагался чуть выше Восточного квартала, среди балюстрад, обвитых цветами, портьер из морского шёлка и фонарей из сандала, что вспыхивали каждый вечер, словно звёзды на частном небе. Войти туда могли не все — одних впускала родословная, других — остроумие, изысканный вкус или просто своевременная прихоть. Там играли на флейтах, звучали стихи, сложенные ещё при предыдущей династии, и вино не лилось, а подавалось — с лепестками сливы, в чашах из нефрита. Даже рис там пах не кухней, а амброй.  Ходили слухи, что Старший принц якобы случайно пересекался в Янхуэе с одной из куртизанок — Мэйшао, имя которой произносили тихо, будто оно само несло за собой беду. Так вот из этого Павильона уже не впервые слали гонцов. И не за зельями. Именно за ним. За Юньжу.   Молва текла, как пролитое масло — медленно, неумолимо, оставляя след. Юньшу велела молчать. Семья, некогда служившая шаманке, теперь хранила её тайну, как собственную душу. Ван Жуй гонял соседей от заднего входа, словно бродячих собак. Сяо, шипела на всех, кто заговаривал за спиной. Но — слух есть дыхание улиц. Его не задушить. Шептали, будто шаманку поразили Небеса, а её ученик — спас остальных, предвидев беду. Говорили, вроде сам Император, однажды задержал на нём взгляд дольше, чем на советниках. А Мать-Императрица взяла его к себе не из милости, а потому что испугалась того, что он может предсказывать. Юньшу злилась. На себя, на язык чужих домыслов, на небо, которое вроде бы её защищает — но пока ни разу не вмешалось. И всё же — не останавливалась: варила отвары, выслушивала стражников, прощупывала пульс у женщины с потухшими глазами, давала чай молодой певичке, которую «заговорили», и по вечерам — наслаждалась, как за ширмой струится гуцинь. Мир, которой у них отобрали. Дом, который придумала сама. И всё же не забывая, зачем пришла в этот город. 🌸 Павильон Янхуэй: из шёлка, яда и забытых имён. Павильон Янхуэй был местом, где аромат стоял в воздухе гуще тумана над Циньхуай, а шелест портьер напоминал вздохи из-за закрытой двери спальни. Лакированные ширмы, узкие лестницы, шелковые банты, прячущие взгляды, музыка, пробегающая по коже, словно чья-то тёплая ладонь, — всё подчинялось одному: искусству искушения, которое здесь практиковали всерьёз. Как боевые навыки — только с губами. Имён не спрашивали. Только цену. И не всегда в монетах.  Решившись ступить в оазис падения, Юньжу предупредил своих — уходит в ночь якобы ради добычи трав.  Посыльный от Мэйшао — той самой жемчужины в грозди Павильона — умело обошёл все запреты, подмазал нужных людей, и вскоре дверь в цветочно-сладкий обман отворилась. Не успел шагнуть внутрь, как его накрыло облаком амбры, смешанной с влажным жасмином. Смех, шелест тончайшей ткани, полускрытые силуэты за ширмами — и «евнуха» тут же окружили. — Ах, да он моложе, чем я думала! — Смотри, какие ресницы... — А кожа — не евнух, а сливочная наложница!  Пальцы скользнули по запястьям. Приторное вино уже было у губ, чей-то горячий шёпот — у самого уха:  — Покраснел… Ты точно из дворца, а не из девственного сада? Он отшатнулся — и наткнулся на низкий диван, где его мягко усадили, укрыв шёлковым платком, пахнущим, как все искушения ада. Веки тяжелели, а тело оплела невидимая паутина, сплетённая из аромата, ласки и полунамёков. Где-то в глубине сознания лениво шевельнулась мысль: «Если мне так хорошо, то как же себя чувствуют эти несдержанные мужчины?..» — Выпил? Молодец. А теперь послушай, что мы о тебе знаем… — подала голос Цзиньни, куртизанка с глазами, как у кошки, подрагивающими, будто в предвкушении охоты. — Молва говорит, ты был учеником шаманки. Многое знаешь… Многое умеешь. Юньжу уже приоткрыл рот — соврать, увильнуть, отшутиться… Но тут поднялась ширма. В шелковом халате, расстёгнутом до солнечного сплетения, во всей своей красоте появился Второй принц Цзюньхань. На губах — остатки вина. В глазах — выражение, подходящее разве что для жертв внезапной казни. И главный немой вопрос: «ЧТО? ЗА? ЧЕРТ?» Остановило его не столько само появление Юньжу — их вездесущего евнуха, известного во дворце своей немногословной добропорядочностью, — сколько то, как выглядел тот теперь: утопал в руках, шелках и внимании тех, кого не каждый князь мог купить. Те, кто обычно смотрел сквозь мужчин, сейчас ласково тянулись к нему, будто он был центром их мироздания. Даже гуцинь притих. И воздух стал липким от ожидания. — Принц Цзюньхань, — протянула Мэйшао, появляясь из боковой ниши с той невыносимой грацией, что могла быть либо у дочери высокородной наложницы, либо у хорошо обученной змеи. Легкий ленивый акцент в голосе не скрыл холодной ноты, срезавшей воздух между ними — не столько надменной, сколько почти равной по весу и позиции, что в её устах звучало вызовом.  В прозрачном, едва держащемся на плечах халате, она выглядела как олицетворённая луна в распаде — тело угадывалось под тканью лишь в намёках, и каждый изгиб, доступный глазу, шептал не о распутстве, а о недосягаемости. — Прошу прощения за моих сестёр, — продолжила, опустив веки, тем самым давая возможность Цзюньханю подобрать свои слюни и полюбоваться ею, не рискуя попасться. — Они слегка переусердствовали… Юньжу, наш гость, приглашён был для составления амулетов и целебных отваров, но девочки решили, что благовония лучше раскрываются в тепле. Позволите мне проводить его? Не дождавшись внятного ответа, куртизанка скользнула к евнуху с той грацией, с какой распускается бутон лотоса под вечерним дождём. Ткань её полупрозрачного халата, влажно прилипшая к коже, едва коснулась его локтя, когда бедро задело бедро — «случайно», хотя каждый в этом павильоне знал цену случайностям.  Тонкие, чуть прохладные пальцы легли на ладонь Юньжу и что-то крошечное, твёрдое, с металлическим жаром, перекатилось ему в ладонь, исчезая в складках рукава с таким мастерством, с каким куртизанки извлекают из мужчин не только драгоценности. — Возьми, — прошептала так, чтобы услышал только юнец. В следующую секунду, выпрямившись и улыбнувшись, она всего лишь помогла поправить ему нарукавную повязку, взяв под руку и уже на ходу, не забыв про публику, вздернула руку вверх, будто бы наконец отыскала нужный ей талисман на цепочке, и громко произнесла с кокетливым вздохом: — Ах, вот он... Пойдём, мастер Юньжу. Нам нужен твой ум… не твоё тело. Хотя тело — тоже ничего, — бросая на него взгляд с тем самым прищуром, каким соблазняют мужчин, уже зная, что те проиграли. Позади, в павильоне, всё бурлило, раскаляя воздух. Ноги девушек, покрытые лишь перламутром пудры, переплетались с мужскими нетерпеливыми ладонями. Кто-то уже танцевал, не стесняясь, обнажённо. Кто-то сидел, обняв прелестницу за талию, и облизывал её пупок, смеясь, уже зная, что будет делать с ней через пару минут. Стоны стали частью музыкального сопровождения — как вино входит в кровь и перестаёт быть напитком. И только одно не заметила Мэйшао — того, кого сегодня здесь быть не должно было вовсе. Именно Суньго, молчаливый евнух Линжуя, первым увидел, как за одной из изогнутых ширм, украшенных золотым журавлем, куртизанка, которую знал весь двор как принадлежащую только Старшему принцу, заливалась звонким хохотом вовсе не для него, а для юноши в одежде евнуха. Ни слова не говоря, слуга склонился к своему господину, указывая глазами вверх. Лицо принца, до того отрешённое, словно наблюдающее за жизнью со стороны, застыло. В его зрачке промелькнула холодная вспышка — та, что появляется только у тех, кто привык убивать не руками, а решениями.  В то же самое время Мэйшао, не прекращая гладить Юньжу по запястью, вела его вверх по витой лестнице, прижимаясь грудью к худощавому предплечью так, будто это была не услуга, а сцена соблазна — не подозревая об уже обрушившейся катастрофе. — Почему ты сразу не пошёл за моим слугой? — прошипела она ему в ухо, не переставая улыбаться. — Захотел проблем? Молчи. Не перебивай. Поверь, это даже лучше — я спасла твою шкуру от Цзюньханя. А теперь, мой милый мальчик, мне от тебя нужно всего лишь одно… приворотное зелье. Да такое, чтобы сработало не на ночь, а на жизнь. Проведя пальцем по его подбородку, посмотрела уже иначе — почти ласково, почти по-матерински, но за этим взглядом угадывалась знакомая одержимость.  — Хочу, чтобы мой принц смотрел только на меня. Согласен? Молчишь? — убрала неспеша руку и кивнула. — Вот и славно. А теперь уходи. Завтра принеси то, что прошу, иначе… Однако взгляд её зацепился за чью-то фигуру внизу — потемневший взгляд, прицельно направленный на них. Решать было некогда. Схватив поднос с напитками у проходящего мимо слуги, она вывернула его так, вроде всё произошло случайно. Плеснув жидкостью на Юньжу, тут же зарычала: — Что за бестолочь! И, ухватив его за запястье, резко потащила прочь, проклиная про себя свою неосторожность — такую редкую для неё, но в этот раз чертовски опасную. 🌸 Пылающая ловушка: где огонь — там куртизанка с планом Когда Мэйшао затолкала евнуха в покои — не силой, а с притворной мягкостью, от которой мороз полз по коже — он почувствовал: здесь пахло не духами, а намерением. Ткань занавесей — густая, тяжелая, словно кровь на шёлке. Свечи — алые, как грех. Парча на стенах дышала притчами, в которых императрица соблазняла полководца… Только вот сегодня в этой легенде всё оказалось перекручено: императрицей становилась куртизанка, умевшая играть на струнах чужих слабостей, а великим полководцем — юный евнух, под чьим поясом скрывалось нечто против правил. — О, бедняжка… да ты же весь промок, — выдохнула Мэйшао, скользнув взглядом туда, куда не положено. Тень паники уже царапала её изнутри — Линжуй не простит даже намёка, не то что мужчину рядом, пусть и кастрированного. — Сейчас принесу тебе что-нибудь сухое. С этим обещанием исчезла за ширмой, оставив после себя тонкий шлейф жасмина и пряную дымку благовоний. Мужской одежды, разумеется, не нашлось. Да и не планировалось. Пока растерянная Юньшу оглядывалась, взгляд зацепился за кушетку, где уже лежало платье — тонкое, персикового цвета, подчёркивающее ключицы, с зовущими складками скользящими в соблазнительный, глубокий вырез. Не одежда — ловушка. Точно по сигналу в дверях мелькнул силуэт Мэйшао. Лицо — с лукавой, ничего хорошего не предвещающей улыбкой. — Я выйду… чтобы тебя не смущать, — прошептала и щёлкнула дверью с лёгкой интонацией капкана. Прикинув, что уж лучше пусть застукают переодетого евнуха в женском обличии, нежели самой объясняться с господином, который, судя по всему, был в ярости.  Юньшу осталась одна. Неподвижно. Как ястреб, зависший в небе — и не потому, что боится, а потому, что выжидает: «Слишком просто. Слишком красиво». Словно всё вокруг — сцена, а зритель уже затаился в тени.  И тут глаз выцепил движение за решёткой. Медленное. Выверенное. Как у хищника, что ждёт, когда добыча сама раскроется. «Суньго?» Если он здесь, значит, и Линжуй где-то рядом. А ведь она была уверена: не придёт, потому что занят важными делами. Или всё же?.. Мэйшао знала. Знала — и всё равно подставила, захлопнув ловушку. Кровь метнулась к вискам, как будто кто-то свыше закричала: «Беги!»   «Что теперь?» Евнух — в покоях любимой куртизанки принца. Один. Достаточно взгляда, шёпота, случайного свидетельства — и конец. Если повезёт, отделается розгами. Или каторгой. А если нет — раскроют. И тогда, кем бы она ни была, — никому не будет нужна. Ни здесь, ни в этом дворце, ни в этой жизни. Таких проколов не прощают. «Здесь оставаться — смерть. Уйти — шанс. Но как?» Выход был один: стать тем, кем природа сделала её с самого начала. Слишком красивой, слишком хрупкой, слишком вызывающей. Опасной правдой под слоем лжи. Судорожно развязав пояс и одежды, старалась побыстрее сдёрнуть завязки с груди и с талии, ловко наматывая их под нижнюю юбку. Одежду евнуха сунула подальше, за ширму. Быстро подошла к столику, присев перед зеркалом, вытягивая шпильку и уже расплетая крепко закрученный узел. Волосы, будто выдохнув, рассыпались волнами по плечам. «Румяна?» Ничего под рукой, кроме пудры и капли вина. Смочив пальцы, она втерла его в щеки — вышло не идеально, даже ужасно. Но в сочетании с испуганными глазами и глубоко распахнутым вырезом — выглядело почти трогательно. Пришлось добавить пару глотков — уже внутрь. Вино оказалось лёгким, и всё же достаточно дерзким, чтобы разогнать дрожь и впрыснуть в кровь что-то похожее на храбрость. Или хотя бы на то, что можно выдать за неё. Выскальзывая из комнаты, налетела прямо на Суньго. Тот, не узнав, замешкался — слишком уж не к месту выглядела она здесь: девчонка, растерянно склонившая голову, прикрывающая рукавом грудь. И тут, как гром среди полуденного солнца, он появился.  Линжуй. Медленно, с ленцой и опасной небрежностью поднимался по лестнице. Плащ мягко скользил по ступеням, как змея, крадущаяся сквозь сухую траву. Юньшу обернулась — и, не заметив его вовремя, врезалась с такой силой, что принцу не оставалось ничего другого, кроме как обхватить её за талию, прижав крепко к себе. Другой рукой он тут же ухватился за перила, не давая им обоим рухнуть вниз.  — Осторожнее, — выдохнул. Глаза его задержались — и точно не на лице. Ноздри слегка дрогнули: запах вина, лепестков сливы и чего-то тревожно-женского, от чего в висках стучит — опасность. Или искушение. Или — и то, и другое. Вырез платья немного сдвинулся. Незначительно, но достаточно. Шея. Ключица. И… больше. Гораздо больше. Обнажая край ареолы, где смело виднелась родинка — форма которой была слишком символична. Сердце. Как проклятие. Как предупреждение. Он молчал. Она — тоже. Дыхание слилось в одно. И пока Юньшу чувствовала, как в ней нарастает страх — липкий, холодный, животный, — тело почему-то не подчинялось. Оно запоминало прикосновение. Улавливало тепло его ладони на талии. Вес его пальцев — твёрдых, сильных, требовательных.  Хоть сердце и пыталось выскочить из груди, разум был ясен как никогда, понимая: она выдаст себя, если заговорит. Потому что хрип голоса после той роковой ночи на реке был слишком узнаваем, слишком неженский. И вот в эту безмолвную, опасную паузу… Он провёл пальцем вдоль выреза. Молча. Не торопясь. Словно лениво размышлял: «Насколько далеко ей позволить быть желанной — и мне, чтобы взять». А потом — наклонился. Без слов. Целуя. Не губы. Не щёку. Его губы коснулись соска — обнажённого, едва тронутого прохладой, напряжённо стоящего в мягкой тени груди. Поцелуй вышел не лаской, а присвоением. Как метка. Как клеймо. «Ты — моя». Или, куда опаснее: «Ты станешь моей». Потому что здесь, в павильоне, рано или поздно каждый становится чьим-то — по праву власти или слабости желания. Пощёчина вышла звонкой. Не просто от обиды или унижения, а от ужаса: принц — мужчина — коснулся её не как слуги, а как женщины. Живой. Уязвимой. Желанной.   Линжуй от такой дерзости отшатнулся, будто пламя, разожжённое им самим, ударило в ответ. Щека вспыхнула, но куда сильнее горели глаза — налившись яростью, срывающей все маски. Он смотрел теперь иначе — не как на девчонку, которая скорее всего продавала себя в павильоне, а на ту, чья дерзость сломала внутренние правила, разорвала тонкие границы и внезапно стала мешать дышать. Никто не осмеливался ударить его. Даже Мать-Императрица, когда была в гневе, разила по воздуху — не по лицу.  — Ты… — выдохнул, но слов не последовало.  Пальцы сжались на её запястье — резко, крепко, как кандалы. Ещё немного — и хрустнули бы кости. Именно в этот миг, когда её дыхание рвалось из горла, а взгляд метался, ища выход, что-то скользнуло наружу из-под выреза платья, остановившись на его руке.  Подвеска. Деревянная. Простая. Отшлифованная руками, не знавшими лени. На ней — вырезанный иероглиф — «守». Защита. Слово, которого ему никогда не дарили. Слово, которое он не знал — ни как сын, ни как мужчина. И потому сам никому его не давал. Этого момента хватило, чтобы Юньшу рванула, подхватив подол, нырнула под навес, толкнула плечом евнуха и буквально влетела в толпу, пробираясь сквозь запахи благовоний, вина, тел, звуки глухих стонов и сдавленных вздохов. В павильоне всё кипело. Мужчины, обступившие куртизанок, пили, трогали, целовали — кого в шею, кого ниже. Женский смех разносился отовсюду, как перебор по струнам — натянутый, фальшивый. Один из юнцов — то ли сын какого-то министра, то ли советника — лежал, улыбаясь глупой, расслабленной улыбкой, запрокинув голову, пока женщина с венком из лотоса ласкала языком его выпирающий сквозь ткань член. И никто, никто не заметил, как в этот сладострастный разврат ворвалась юная девушка — словно встревоженный дух. Линжуй, всё ещё сжимая подвеску в пальцах, провожал её взглядом. А потом, почти шепотом, будто себе, отдал приказ:  — Верни её. Суньго не успел даже шагнуть — Юньшу и след простыл. Осталась лишь подвеска в руках мужчины, которого не били с детства, и который внезапно ощутил, что не он ставит клеймо… А сам, кажется, стал меченым. 🌸 Запах лжи Линжуй стоял у окна, делая видимость, что ловит отблески луны на зеркальной глади пруда, но в действительности — сдерживал ярость, медленно и методично переминая в ладони чужую одежду. Халат. Мужской. Узоры Дворцовой службы, грубая ткань, и запах тела, ещё не выветрившийся. Позади него, в лёгком полупрозрачном шёлке, что не столько скрывал, сколько дразнил, Мэйшао замерла в позе виноватой кошки, пойманной на горячем, но всё ещё уверенной, что это вы оказались в её ловушке.  — Что это за тряпьё? — голос принца резанул холодом, повернув голову, переводя взгляд на куртизанку. — И поосторожнее с выдумками, Мэйшао. Это не платье твоего танцора. — О, Ваше Высочество, — с лёгким смешком повела плечами она, освобождаясь от ткани, подходя ближе. — Я и сама удивлена. Кто-то оставил или забыл… Бывает, правда? Не ответил. Лишь бросил короткий, тяжёлый взгляд на ширму, за которой пряталась «находка». Запах благовоний — терпкий, сладковатый, и чего-то ещё… запах, который он уже чувствовал. Только не мог вспомнить где.  — Говорят, евнухи обучены тонким ласкам, — вдруг выдохнула девица, склонив голову, словно признаваясь в непристойной фантазии. — Я, конечно, только слышала… сама бы… разве осмелилась…  Пальцы её скользнули к его груди, но Линжуй резко перехватил запястье.  — Кому принадлежит форма? — Я подумала, это лекарь. Он заходил… что-то передал, какую-то настойку, и ушёл. — Кто? — Юньжу. Кажется, его зовут Юньжу. Тень прошла по лицу Линжуя. Он медленно разжал пальцы. — Прекрасно, — произнёс холодно. — Значит, с ним и разберёмся. Мэйшао склонилась, губы её почти коснулись его руки. — А пока, может быть… я развеселю вас, мой Господин? Я умею забывать... всё, что вы хотите, чтобы я забыла. Шёлк скользнул по полу, легчайшим шелестом, как падающий лепесток. Только вот принц уже не смотрел на неё. Он всё ещё ощущал на пальцах чужой халат… и запах, впитавшийся в него. 🌸 Платье без имени  Когда Юньшу, вся ещё пропитанная прикосновениями, пахнущая ладаном, потом и сладкой томностью павильона, проскользнула в двери харчевни, за её спиной площадь уже затихала: стража готовилась ударить в гонг, и улицы, один за другим, замирали, словно втягивали в себя последние отблески дня. Фонари во дворах вспыхивали тусклым, как будто смущённым светом, и даже зазывала на перекрёстке кричал так, точно знал — его голос сейчас станет последним, что услышит город этой ночью.  Внутри помещения уже было тихо. Воздух — тёплый, пряный — хранил запахи дыма, сливы, мяса, сваренного днём, а ещё — выдоха усталого дня. Котлы у очага едва тлели, повар чистил овощи к завтрашнему утру, смахивая шкурки в ведро точными жестами. Старик-писец, уронив щеку на рукав, мирно дремал за дальним столом, а бывшая служанка шаманки у окна замерла, едва учуяв неестественно тонкий аромат — чуждый для харчевни, где мечтали о пиале риса с яичным соусом, тарелке клейкой проса с вялеными сливами, да миске похлёбки из рыбьих голов и бараньих костей.  Старый Ван Жуй, вышедший было на крыльцо, чтобы запереть засов, остолбенел в дверях: смотрел на вид старшей барышни с полуоткрытым ртом. Платье на Юньшу оказалось слишком тонким, с золотистой тесьмой; волосы — растрёпаны, явно не от торопливого бега. И этот сладковатый аромат — вовсе не из лавки травника, нет, а из павильона, где ночь продают не только за монеты, но и за слабость. Может, её появление и удивило всех, но никто не сказал ни слова. Лишь бывший управляющий семьи Чэнь кашлянул и отвернулся, тем самым показывая, что ничего необычного не происходит. Не оглядываясь, девушка шагнула внутрь — мимо всех, словно носила на себе не наряд, а чужую кожу, не имя, а маску, к которой привыкли остальные, но не она.   — Сестра?.. — только и успела прошептать Сяо, прежде чем сорвалась с места, хватая её за руку и, словно спасая от чьих-то глаз, потянула наверх — на второй этаж, в маленькую комнатушку с узкими окнами. — Да ты только глянь! — всплеснула руками дальше, захлопнув за собой дверь. — Ты… ты просто… Я и забыла, какая ты на самом деле. С такой грудью и губами тебе бы не со свитками, а с гуцинем да с пипой, под занавесью из шёлка... Юньшу молча стряхнула с плеча накидку, как отмахиваясь от репейника, и, не глядя, отрезала:  — Забудь. Всё это — не моё. И никогда не будет.  И всё же... несколько секунд стояла, склонившись над отражением в бронзовой чаше для омовения. Черты — резкие, почти мужские в хмуром свете фонаря. Но сейчас, с распущенными волосами и в мягком платье, вдруг проступила женщина: пусть неумело накрашенная, с неухоженными бровями и обветренными руками — но настоящая. Не служанка, не евнух, не беглянка. А та, кем она могла быть, если бы судьба не свернула на тёмную дорожку. Миг — и он растворился. Она отвернулась, снова натягивая на себя шелестящую оболочку чужой роли.  🌺 Иголка, что шьёт воспоминания  И ночь, и весь следующий день Юньшу тщетно пыталась вытравить из памяти тот дерзкий, жадный поцелуй. Однако, чем яростнее она прогоняла воспоминание, тем отчётливее ощущала на коже — словно ожог — прикосновение губ Линжуя. Его холодная уверенность, его решимость взять, не спрашивая, поселились в её теле, будто змея, свернувшаяся у сердца и отравляющая сознание. Когда над столицей распластался закат, и багрянец солнца лёг на крыши, они с Сяо всё ещё шили новый наряд евнуха. В бликах лучей иглы сверкали, словно короткие вспышки молний в затянувшемся дожде. Каждое прокалывание ткани отдавалось в пальцах, как некая ритуальная работа — будто бы они шили не просто одеяние, а новую личину для Юньжу.  Сяо, держала нить зубами и, жуя воздух от любопытства, снова и снова не давала покоя: — А в Павильоне действительно так роскошно, как рассказывают? Говорят, женщины там не просто красивые… Они — хуань-гуй, духи радости, что живут меж явью и сном, и способны умертвить взглядом. А может, и мне когда-нибудь удастся туда пробраться? Катушка ниток метнулась ей в лоб. Юньшу выплеснула в этом движении всё, что так усердно пыталась утаить: растерянность после встречи с принцем, ощущение вины, и странное внутреннее желание, которое зазмеилось в животе после той ночи. Сестра хихикая, увернулась и снова склонилась над тканью — даже не поняла, как близко подошла к запретному. Ведь обе они выросли не в шелках морали. Их не холили, как фарфоровых статуэток, не растили для витрин и свадебных сделок. Они были дикими цветами: росли там, где выпадал дождь, цвели — даже в трещине камня. Их не учили ждать. Их учили существовать. Павильон Янхуэй стал для Юньшу откровением: там выживали иначе — красиво. Тот дом жил по собственным законам, где не спрашивали: «Кто ты?» — там интересовались: «Что ты хочешь забыть?» Комнаты были устроены так, чтобы мысли не задерживались, а скользили, ускользали, исчезали. Цвета пьянили, ткани ласкали, а воздух был пропитан вином и телами. Слова служили для соблазна, взгляды — для торговли. Мужчины платили за мечту, женщины продавали иллюзию. И всё это было честнее, чем большинство браков. Разврат в Янхуэе не был низостью — он был возвышением. Женское тело почитали точно святыню. Женщина там не становилась вещью — она была алтарём.  Иногда, особенно в часы сомнений и пустоты, Юньшу ловила себя на мысли: «А не бросить ли всё к демонам. Не сбежать ли туда?» Учиться не просто любить — превращать любовь в искусство. Не просто выживать, а жить — красиво. Быть желанной. Быть сильной. Быть собой. И, быть может, больше никогда не позволять целовать себя без спроса. Даже если это будет сам принц.  * Но пока решение не было принято — кем ей быть: собой или придворной тенью, — настал последний день свободы. Он оказался насыщеннее, чем ожидалось.  Как старшая сестра, она решила порадовать Сяоли — проводила её в ювелирные лавки, где витрины блистали, переливаясь всеми цветами радуги в лучах солнца. Клонящееся к закату светило отбрасывало длинные тени, а улицы гудели голосами — словно разгорячённый улей. Вновь облачённая в форму евнуха, с высоким воротом и строгою походкой, Юньшу держала под локоть весёлую, болтающую Сяо. Та заглядывала в лавки с жадным блеском в глазах и приговаривала:     — Это тебе, а это — мне. А вот это... мне дважды! Раз уж ты там у своих принцев припадаешь пылью, сестрица, то я хотя бы в харчевне буду сверкать, как звезда!  Та хрипло рассмеялась, подбирая для неё шпильку — нефритовую, с крошечным фениксом на конце. Вещь была не из дешёвых, и младшая сестра сияла, словно пламя под шёлком небесного фонаря. Именно в этот момент за спиной раздался ленивый, язвительный голос:  — А ты откуда здесь взялся, евнух Юньжу? Узнала его не по тембру, а по ощущению: как узнают укус змеи — по жжению на коже, ещё до появления боли. Четвёртый принц. Небрежная осанка, изящный складной веер в пальцах, чуть раскачивающийся, словно кисть живописца перед мазком. На губах — тягучая, слащавая улыбка, от которой, казалось, у неё скрипели зубы. Пришлось глубоко вдохнуть, прежде чем позволить маске евнуха снова лечь на лицо: быстрый разворот, низкий, выверенный поклон. — Ваше Высочество… — Интересуешься украшениями? — лениво протянул он, скользнув взглядом сперва по витрине, потом по фигуре слуги. — Хотя... ты ведь ни то, ни сё. Ни женщина, ни мужчина. Уж не себе ли берёшь? Для роли в следующем спектакле? — А вот и нет! — отрезала звонко Сяоли, возникшая внезапно сбоку, явно собираясь заступиться. — Это подарок! И вообще, что вы за принц, если шутите, как пьяный торговец с рыбного ряда? Тот медленно выпрямился. Только теперь разглядел девчонку. Взгляд сначала задержался в насмешке, затем сменился лёгким замешательством — и, наконец, застыл в тени интереса. — Кто у нас тут? Маленькая тигрица? — прищурился. — Мне такие по душе. Взгляд вернулся к Юньжу. — Познакомишь нас? Едва сдержав вздох, евнух резко взял Сяо за руку — быстро, почти грубо, — и шикнул:  — Простите, мой Господин. Моя подруга... не воспитана как следует. Она не знает, с кем говорит. — Ах вот как? — взвизгнула та. — Я не воспитана? Думаешь, раз он из знати, то ему можно говорить всё, что в голову взбредёт? Всунув ей в руки коробочку с украшением, Юньжу процедил сквозь зубы:  — Домой. Сейчас же. — Предатель, — фыркнула младшая сестра, но пошла, не удержавшись от взглядов через плечо.  🌿 Где заканчивается игра   Они шли вдоль торговых павильонов — в воздухе пахло улуном с насыщенным, чуть сливочным ароматом и нотами орхидеи. Где-то за бумажными ширмами звенели женский смех и фарфор, а на улице начали зажигать фонари, бросая мягкие блики на лица прохожих.  — Простите, Ваше Высочество, но мне уже пора возвращаться во дворец, — поклонился слуга, по-прежнему сохраняя хрупкую маску самообладания. — Я с тобой, — отозвался принц лениво, слегка растягивая слова. — Да и вообще... кто была та пигалица? Люблю таких. Скажешь, где живёт? Тогда, глядишь, и мы с тобой подружимся. Шаг прервался. Плечи невольно застыли. Где-то под рёбрами, в глубине живота, медленно закручивалась холодная, металлическая злость — не с эмоциями, а с точностью лезвия. Не подбирая слов, не думая о последствиях, Юньжу выдохнул:  — Забудьте, что видели её. — Что?.. — Вэньлинь приподнял бровь, ошеломлённо. — Только попробуйте ещё раз приблизиться к ней — и я наведу на вас порчу. Всё у вас отсохнет… задолго до свадьбы.  Повисла неловкая пауза. Принц прищурился и навис над ним: — Ха! Угрожаешь мне? — Нет. Предупреждаю, — может голос и звучал тихо, но зато отчётливо. И, не оборачиваясь, евнух свернул в переулок, оставив Вэньлиня стоять посреди дороги с приоткрытым ртом — будто тот всё ещё не мог решить, обидеться ему, рассмеяться или всё-таки прибить наглеца. 🌿 Слуга без чести, принц без сна    Юньжу сидел на циновке, разбирая пожелтевшие от времени свитки, которые нужно было рассортировать по указу министра Ритуалов. За красными занавесями, тихо колышущимися от ночного ветра, царила тишина — полная запахов чернил, пыли и чего-то тревожного. Словно стены знали: этой ночью порядок будет нарушен. Потому, наверное, он и не сразу заметил появление Суньго: тот возник беззвучно, заставив юнца вздрогнуть всем телом и обернуться, — а следом за своим слугой в комнату вошёл Линжуй.  Резко вскочив, чуть не споткнувшись о собственную циновку, Юньжу низко поклонился, с досадой подумав: «Опять он. Да что ж за напасть… И не спится ему, как остальным людям?» — Интересное у тебя занятие, — начал принц чуть ли не с порога тоном слишком мягким, притворно-вежливым, но уже с привкусом издёвки. — Уединяться с куртизанками средь бела дня… Это, выходит, за этим тебя послала Мать-Императрица?  Слова обожгли воздух. Мир застыл.  — Я… не понимаю, о чём вы, — еле выговорил, не поднимая взгляда.  — Не понимаешь? — Линжуй сделал шаг, ещё шаг… теперь он возвышался над ним, как над провинившимся чиновником, которому сам собирался выносить приговор. — Уже забыл, что оставил в покоях Мэйшао? Увидев в глазах мальчишки искреннее недоумение, принц сжал кулаки, с трудом сдерживая желание схватить его за горло.  — Она утверждает, что ты был там. Да ещё и осмелился раздеться в покоях моей куртизанки? Будто ведро ледяной воды хлестнуло по спине — Юньжу застыл. В горле застряли слова, которых и не было — не знал, что сказать. Хотя… знал. Вернее, быстро выдумал. — Эм… Ваше Высочество, я действительно заходил к девушкам, — сглотнул, уставившись в полку и нервно покусывая губу. Врать ему, конечно, не впервой, но именно перед первым принцем слова будто превращались в колючки — каждое цеплялось, не давая говорить свободно. — Оставил нужное лекарство… и ушёл. Всё. Что там происходило после — мне неизвестно.  — Вот как… — склонившись ближе и хищно прищурившись, Линжуй усмехнулся. — Лекарство, говоришь? А не языком ли ниже пояса ты её лечил? Тот вспыхнул. Резко втянул воздух, едва не захлебнувшись в ярости, но сдержался. Челюсть стиснулась, ногти впились в ладони. Сорвись сейчас — и всё, конец, сгорит как бумага на огне. — Я не прикасался ни к ней, ни к другим, — выдохнул сквозь зубы. — Не оставался. Не раздевался. Даже не знаю, о чём вы говорите. Кто-то явно хочет вас уколоть, вызвать ревность — и, похоже, попал в самое сердце. Вам не кажется, мой Господин?  Тишина растянулась между ними. А внутри — наоборот, всё гудело, разгораясь с пугающим жаром. Те странные, темные ощущения, которые Юньшу раньше не решалась даже представить, теперь вылезали из глубин — как змеи из трещин в камне: нагло, без малейшего разрешения. Хотелось их вырвать с корнем, вытравить до пепла, выжечь из памяти каленым железом.    Но они не уходили. Не забывались. Не отпускали. Поцелуй, два дня назад оставленный на её девственной груди, всё ещё жёг — не кожу, нет, — а куда глубже. Прожигал сквозь ткань, сквозь плоть, память, разум и даже — сквозь отчаяние.  — Дерзким ты стал, — тихо произнёс принц. Заметил, как дыхание евнуха сбилось, как дрожит подбородок. Возбуждение? Страх? Всё вместе?  — Может, потому что не забываю, кто я, — ответ был сдержан, хотя с вызовом. — И кто вы, Ваше Высочество. Суньго шагнул вперёд — явно собрался ударить за такую дерзость.  — Уйди, — опередил Линжуй приказом, не оборачиваясь. Тот взглянул на господина, но подчинился. Когда за евнухом закрылась дверь, принц шагнул ближе — с той хищной уверенностью, от которой внутри Юньжу всё сжалось, — приподнял подбородок лёгким движением пальца и склонился так близко, что можно было почувствовать, как его губы дрогнули от чужого дыхания. Ещё чуть-чуть — и…  — В следующий раз, — прошипел почти вкрадчиво, склонившись к уху, — не рассчитывай, что я снова поверю в твои жалкие сказки. Ещё одна «случайность» — и высеку тебя собственноручно. Понял? Ответа не последовало. Смотрел, словно и не дышал вовсе. — Ты понял, Юньжу? — на этот раз повторил уже громче, жёстче. — Да… Господин, — с трудом сорвалось с губ, в тот момент, когда предательский жар уже стремительно поднимался к щекам. И тут, как назло — или как по злому умыслу судьбы, — дверь снова распахнулась. На пороге возник Вэньлинь: живой, тщательно причесанный, самодовольный до неприличия. В его взгляде прыгал азарт, а на губах играла нахальная ухмылка.  — О, да это ж какое везение! — протянул голосом опытного театрального развратника. — Слышал, слышал… Наш скромный евнух покоряет сердца юных дев. Кто бы мог подумать?  Между полками, куда Юньжу невольно отступил, он вжался в стену, словно надеясь с нею слиться: «О, Небо... Только не сейчас». Четвёртый принц продолжал язвить, поигрывая словами, но смысл уже терялся в нарастающем гуле крови в ушах. В груди заныло: пустота, отчаяние, безысходность. Всё, что так тщательно прятал, рушилось. Из-за незначительной неосторожности. Из-за Сяо, которая теперь, очевидно, попала в поле зрения. Взгляд Линжуя в его сторону был коротким, резким, обжигающим. В нём плескалось нечто такое, что евнух не смог бы определить точно. Боль? Разочарование? Или то самое чувство, что страшнее злости — ощущение предательства.  — Забавно — процедил наконец с презрением, не глядя. — У кого только не вызывает интерес этот… ни девка, ни парень. А потом двинулся к двери, резко распахнув её — так, что створка глухо ударилась о стену, пол дрогнул под подошвами. Вышел первым — быстрым, жёстким шагом, сжав губы в тонкую линию. Под глазами легли тени, в глазах — недоверие, а ещё собственническая обида, тошнотворная ревность и уязвлённое мужское самолюбие. У входа в библиотеку, небрежно прислонившись к колонне, будто бы просто оказался тут случайно, стоял Цзюньхань.  — Оу… братец, — протянул с ленцой, медленно расправляя плечи и не скрывая того, как скользит взглядом по фигуре Линжуя сверху вниз. — Поздновато ты для чтения. Или, может, вовсе не за свитками заглянул?  Остановившись, тот посмотрел на него так, словно готов был метнуть кинжал. Но второй принц не убрал улыбку — наоборот, чуть склонился вперёд, как бы невзначай доверительно сказал: — А я вот тут подумал... наш евнух и правда не так прост. Девки за ним — точно мотыльки на огонь. Сам видел. И язык у него… — прищурился с ленивым удовольствием, — острый, да? Кулак Линжуя сжался, костяшки хрустнули. На миг показалось — сейчас врежет, прямо в эту наглую ухмылку. Но второй принц уже отстранился, отыграв сцену до конца, и с безупречной небрежностью поправил рукав.  — Пошёл ты, — лишь выдохнул Линжуй сквозь зубы и, развернувшись, шагнул в ночь. Гулко. Меряя шаги гневом, пока брат всё ещё стоял, провожая его взглядом.  — Вот теперь стало по-настоящему интересно, — почти ласково прошептал сам себе, качая головой. — Малец явно опаснее яда. Не зря же бабка его держит поближе. Улыбка всё ещё была тёплой. Только вот взгляд — хищно голодным. Настолько, что становилось понятно: никакой он не праздный болтун. Просто любит охотиться медленно.  🌒 Ночь без сна: между выбором и вожделением Той ночью дворец затаился до неузнаваемости. Ни шороха, ни скрипа, ни даже стрекота сверчка. Казалось, ночной ветер и тот обошёл стороной — чуял: сейчас мешать нельзя. Сама ночь, затаив дыхание, словно подслушивала, как в разных уголках императорского комплекса не спят шестеро. Пятеро принцев — и ещё один, тот, кого среди них не должно было быть.  Полгода пролетели, как один миг. Но в сердце каждого эта весна оставила занозу — в облике слуги-евнуха, не дающего покоя. Для каждого — свою, но суть была одна: всё изменилось. Кто-то понял… или почти понял. И с тех пор никто уже не спал спокойно.  Первый — тот, кто привык просчитывать ходы наперёд и не поддаваться порывам, — всё чаще ловил себя на предательском волнении при одном лишь взгляде на Юньжу.  Линжуй лежал, глядя в окно на колышущиеся ветви, пока мысли, точно ядовитые иглы, впивались под кожу: «Какого демона я творю?.. Он заставляет меня чувствовать. Или, быть может меня раздражает, что я до сих пор не поймал его на лжи?» Контроль уходил, и это — бесило. «Бабка будет в ярости, если узнает. А Цзюньхань... увидел. Конечно, увидел. И будет играть этим». Кулаки сжались. Хотел бы разбить что-нибудь. Или кого-нибудь. Слюна стала горькой. Он сам себе не доверял. Он ревновал. К евнуху?! Второй — насмешник, играющий на чувствах других, — сам запутался в собственных, как в шелковых узлах.  «Так-так-так... кто бы мог подумать?» Цзюньхань смотрел во тьму — туда, где луна спряталась за тучами. Улыбался. Не насмешливо — с восхищением, с азартом.  «Линжуй повёлся. Прямо как мальчишка. А ведь всегда такой холодный, такой расчётливый». Значит, бить надо туда — в самое мясо.  «Евнух Юньжу... что бы ты ни сделал — призвал духов, напоил зельем — ты теперь моя фигура. И, похоже, самая увлекательная в этой игре». Он замечал, как смотрят на него девушки. Знал, что третьему принцу с ним интересно. Но чтобы старший брат, как гончая, следил за его шагами… «Ах, братец… ты же не привык делиться. А я — не привык отступать. И теперь у меня есть отличное подозрение, которое, скорее всего, скоро превратится в оружие». Потому что с выбором наследника, начнётся настоящая битва за трон. И пока один стискивал зубы от нежелательных чувств, другой разжигал азарт — третий просто ждал. Во тьме. Под одеялом. Принц Тяньжи не шевелился. Даже дыхание замедлил — словно боялся выдать то, что разрывает изнутри: страшную догадку. Мысли унесло далеко от Юньжу — все они вертелись вокруг одного разговора. Она прошептала: «Выберут тебя». А если мать это сказала — значит, уже всё решено. Он знал, как она действует. Знал, как продавливает невозможное, даже если весь двор настроен против неё. Даже если сам он — не готов. Смешно, правда? Больной принц на троне.  Лежал молча, без движения, и пел про себя прощальные стихи — прощаясь с тенью, с безопасностью, с правом оставаться рядом с теми, с кем мог бы быть, будь просто третьим. Но, возможно, уже сегодня он станет первым. И это пугало сильнее всех болезней. Четвёртый — тот, кто искал только лёгких удовольствий, внезапно ощутил себя пустым сосудом, забытым и никому не нужным.  Вэньлинь метался по кровати, ища себе покой, скорее в сердце, чем внешне. «Что со мной происходит?..» Сначала это было просто. Шуточка. Загадка. Юньжи — странный слуга, будто весь сотканный из противоречий: слишком тонкий, слишком живой, чтобы быть обычным евнухом. А потом — эта девчонка-тигрица, что выскочила из ниоткуда. Глаза как у лесной кошки, язык как нож, походка — будто танцует с ветром. Он даже имя её толком не запомнил. Но внутри всё взбурлило. «Я хотел её. Нет — хочу так впервые в жизни. Или…» Вспомнил, как та злилась на Юньжи. Как защищала его. Как отмахивалась от взглядов. «Их что-то связывает? Или она ревнует? Или я...» Запутался. Совсем. В соседнем крыле шестилетний Яньшоу лежал молча. Он не плакал — не умел. В этом дворце слёзы были как пятна на шёлке: за них не жалели, их стирали. Здесь не любили слабых. Здесь вообще не любили. Смотрел в потолок, будто пытался разгадать вырезанный в балках узор, но думал о другом. Он знал: если завтра всё изменится — ему никто не скажет. Просто однажды дверь не откроется. Или откроется не та. Просто однажды братья исчезнут. Или он сам исчезнет — как будто его никогда и не было. Темноты мальчик не боялся. Он боялся одного: забыть лицо матери. И ещё — что однажды исчезнет Юньжи, его единственный друг. Весёлый, терпеливый, пахнущий лекарствами и чернилами. Тот, кто умел не только лечить раны, но и рисовать от души. Чужие мысли, чужие тела, чужая близость — всё смешалось. Они лежали в своих покоях — каждый в одиночестве, каждый в своей тени, под гнётом своих страхов — и тщетно пытались заснуть. Но сон не приходил. Он испугался того, что мог бы увидеть в думах этих людей. 🕸️Под золотым пологом — мягкие нити узды Пока весь двор засыпал, в покоях Императора витал терпкий запах мускуса, сандала и мёда с примесью опиума — ароматов, пробуждавших не плоть, а слабость воли. Они опьяняли, медленно подкрадываясь к сердцу, затуманивая разум. Балдахин тихо колыхался над ложем, словно воздух сам затаил дыхание — в ожидании приказа, стона, крика… или бесшумного падения гордости. Императрица появилась, как наваждение: беззвучно, в лёгком халате, украшенном знаками изобилия и власти, с напудренной кожей, влажным блеском на губах и голосом, от которого кровь сгущалась внизу живота, оборачиваясь в первобытное желание и страх. — Мой Повелитель... — в её голосе не было слышно ни капли покорности. Лишь мягкое господство. Вздрогнул, потому что знал и жаждал снова оказаться её пленником. Хотел бы отвернуться, оттолкнуть, остаться в стороне — не сумел. Слишком уж умело играла телом, запахами, голосом, взглядом. Чай с лотосом — терпкий, с горечью. Пил не спрашивая. Хотя не ведал, что в чаше, да и не хотел знать. Сквозь возбуждение и жар, уже разлившиеся по телу, она скользнула ближе — не спеша, будто в танце. Села на бёдра, прогнулась, коснулась плеча — и улыбнулась, точно зная, в какой момент что сработает. Некогда вольный орёл, Император теперь вцепился в простыню, сдерживая дыхание, — пока его законная жена не превратилась в тайфун, что накрывает без предупреждения. В её ласке не было ни покорности, ни стыда — только контроль, только расчёт. Пальцы мягко легли на живот — потом ниже. Внутри что-то хрустнуло — последний оплот. Воздух вырвался рывком: хриплым, сдавленным, слишком похожим на нетерпеливый стон. — Устал, — прошептала, склонившись к шее. — Я слышу, как в тебе дрожит судьба Империи. Позволь мне... снять её вес. Плотная дверь павильона «Нефритовой Звезды» закрылась. Императрица взмахнула веером. Из полутьмы вышли две служанки — тончайший газ облегал тела, бёдра извивались в унисон, будто сплелись в танце «крученого лотоса». Не в них было дело. В ней. Именно за такие сцены он её всегда желал. Возможно — любил. Хотя чем дольше жил, чем больше вкусов познавал, тем яснее понимал — только она знает, чего ему действительно хочется. Иногда тянуло к невинному, неумелому телу, но по-настоящему ждал он не растерянности, а искусного утешения — «заботы о веселье Повелителя», и именно от Императрицы. Ладони хлопнули. Танцовщицы тут же сменили ритм, оголяя вытянутые шеи, ключицы, налитые груди — не те хилые, плоские, как модно в Тан, а тяжёлые, полные, налитые, от которых сладость ударяла в голову быстрее вина.  Чаша с «медово-шафрановым» зельем коснулась его губ. Горло обожгло тепло, распаляя кровь и без того возбужденную, а внизу уже вырывалось имперское достоинство, зная, что сейчас не время для сдержанности.  Не раздеваясь, Императрица стала на коле, мурлыкнув что-то неприличное — как умела только она, когда говорила своему господину, а потом умело откинула его халат, под котором уже ничего не было, лишь нетерпение, лишь плоть, туго натянутая, налитая желанием. Он подался вперёд, дрогнув всем телом, стремясь — требуя — быть освобождённым, но она хмыкнула, задержала движение, шепча с тенью усмешки:  — Хочешь быть наказан? Что желает мой Господин? Ответа не было. Ни мыслей, ни слов — только голод, бешеный и сладкий. Наклонилась. Захватила член ртом целиком — сразу, глубоко, с той отточенной грацией, будто не читала любовные сутры, а жила ими с рождения, как дыханием. Долго. Медленно. С нажимом. Застонал — тихо, почти сдавленно, но хватило, чтобы она почувствовала триумф. Улыбнулась, не поднимаясь, двинулась дальше, точно зная: сегодня нужно превзойти себя. Показать, кто в этом павильоне правит на самом деле. А он сгорал — от стыда, от вожделения, от бессилия, — наблюдая за двумя голыми девицами, которые не ведая стеснения, гладили друг друга в лучах ярких фонарей, специально направленных так, чтобы ему было хорошо видно всё — до последнего дрожащего пальца. Безошибочно знала, как возвращать ему то, чего не давал ни трон, ни регалии, ни сотни согнутых спин. Делать из него мужчину. Настоящего. Не того, что опускает взгляд перед матерью, и не игрушку в руках совета. А желанного. Того, кого хочет Императрица. Хотела — и брала.  Когда прервалась резко — Его Величество едва не взвыл от нетерпения. Голосом, резким и повелительным, она срезала воздух:  — Убирайтесь. Девицы исчезли, как тени — не оглянувшись, без права на взгляд. Императрица поднялась. Ткань мягко сползла с плеч — тело уже хранило отпечатки лет, но в каждом движении чувствовалась сила женщины, знающей, как быть желанной. Не свежесть юности, а зрелость, за которой стояли власть, опыт, смешанные с пряным ароматом ладана и каплей яда. Двигаясь к столу, ступала неторопливо, угадывая: каждое её движение притягивает взгляд. Наклонилась к шкатулке — будто случайно — позволив увидеть изгиб спины полностью, до округлых, упругих ягодиц, и на миг задержалась, давая ему насладиться этим зрелищем: влагой желания, выступившей между бёдер под его жадным взором. Потом, как ни в чём не бывало, достала алую нить. — Шёлковый узел, — выдохнула. Этот шёпот прозвучал в его голове громом. — Его учили завязывать лишь тех, кто клянётся хранить сердце Дракона. Пальцы — лёгкие, как лепестки — сомкнулись туго на пульсирующей плоти. Император захрипел: смущение смешалось с дрожью, когда влажная лента, пахнущая смолой и корицей, легла у основания, затягиваясь туго. Кровь застыла — больно. Сладко. Сопротивляться было поздно. Да и не хотел он. Тут же пересекла постель и, без спроса, насадилась, плотно приобняв его колени своими бёдрами, заставив сердце ухнуть вниз. Всё в нём знало: так нельзя. Всё тело отвечало — именно поэтому.  Она подалась вперёд. Волосы соскользнули с плеч, открывая шею, украшенную каплями пота, — и, словно танцовщица из храмов южных княжеств, выгнулась к нему навстречу, не пряча взгляд — полный обещаний и предупреждений. «Я помню. Даже когда ты забываешь. Я — голос твоих решений». Стройный торс выгнулся. Он задышал чаще, когда её дыхание касалось уха, как туман над рисовым полем. Смесь трав, скрытая в её губах, просочилась в его кровь ещё раньше — с поцелуем, от которого язык прилип к нёбу. Небо кружилось. В животе — напряжение, словно перед казнью. Или перед вознесением. А пока она двигалась на нём — мягко, с точностью жрицы, — лента туго пульсировала на члене, готовая лопнуть. Но не лопалась. Не сейчас.  Вскользь подумалось о матери. О том, что она точно узнает и тогда её ненависть обернётся новым кошмаром. Но затем — голос жены, пропитанный мёдом и змеиной отравой: — Я отдам тебе власть. Только если ты сначала подчинишься.  И подчинился. Правда, борьба на мгновение вспыхнула — не только в теле, куда сильнее, куда мучительнее — она возникла в голове.  «Я — Император. Бог на земле. Почему же дрожу, как мальчишка? Почему мышцы слушаются чужую волю, а кожа будто не своя?» Потому что выучила каждую жилку, каждый нерв, каждый стыд. И, что страшнее всего, — знала, как из стыда соткать восторг, заставляя задыхаться от унижения, в котором пряталась сладость, и от сладости, в которой пряталась слабость.   — Если хочешь, чтобы я дожил до утра… развяжи, — голос сорвался на всхлип.  Но Императрица не спеша наклонилась, дыханием коснулась губ — дрожащих, приоткрытых, беззащитных — и прошептала прямо в них:  — Только безмолвный тигр может спрятать жемчуг до рассвета... А ты ведь умеешь молчать, правда, мой Дракон? Улыбнулась — и в глазах вспыхнуло то, чего не дозволено ни одной наложнице: торжество женщины, победившей навсегда. Переворачивала — не любовника, даже не мужа, а игрушку, трофей, принесённый на алтарь желания. Уносила его в вихрь, в воронку, где исчезло всё: тронный зал, страна, имя. Осталась только плоть — натянутая, пульсирующая. Остались губы. Жар. И стон, которому не позволяла родиться.  Лента сорвалась сама — от вожделения, от муки, от невозможности больше оставаться собой. Схватил её за бёдра, впился зубами в соски, вбивался жадно, без пощады, растворяясь в собственной похоти — полностью, без остатка. А потом кончил с криком, с рыком, отразившимся от стен, расколовшим тишину, словно удар колокола в храме. Позже лежал и чувствовал, как его кожа впитала её запах — ладана, пота, влаги победы. И стыд больше не казался проклятием. Стал якорем. Тяжёлым. Утягивающим в бездну. * Императрица умывалась с той грацией, что бывает у хищника после трапезы — медленно, с наслаждением. В её взгляде не дрогнуло ничего, кроме холодного расчёта. Перед зеркалом, промокнув лицо душистой салфеткой, бросила в пустоту фразу — спокойно, словно ставя печать:  — Он — твой сын. Твой выбор. Он — наследник. Император кивнул. Не споря. Потому что уже знал: не она подчинилась ему — он стал её созданием. Её... вещью. И, будто скрепляя приговор вином, подала новую чашу. Склонилась ближе. Облизала губы. Шепнула — так, как шепчут не слова, а приказы: — Любовь моя… признайся мне на ушко… тигр хочет подержать жемчужину?.. 🌘 Утро, в котором стыд пахнет благовониями Император сидел. Нет — его усадили. Тело, странное, точно не своё, всё ещё гудело от ночи.  Спина — прямая, подбородок — высоко, как учили. Но сердце… сердце билось не в груди, а ниже. Там, где ещё недавно горела шёлковая нить, пропитанная смолой и её смехом.  Зал совета тонул в тишине. Все ждали. Любимые наложницы, спрятав лица за веерами, исподтишка прожигали его взглядами. В их мыслях клокотала зависть — и почти суеверный ужас:  Почему с ней ему позволено больше, чем с нами? Почему она может... так сесть на него, будто он не Повелитель Поднебесной, а её лошадка в дождливую ночь? Император моргнул — вновь вспыхнула картина, как выжженное воспоминание. Стоящая над ним, словно тигрица, Императрица — с запрокинутой головой в блаженстве. Сильная. Гибкая. Уверенная. Пальцы, запутавшиеся в его волосах, бедра — на его лице. И голос, капающий в душу, точно яд: — Тигр держит жемчужину… И если застонешь — потеряешь трон. Ни звука, мой Повелитель. Драконы слушают… * Вздрогнул. Глаза распахнулись в ту же секунду.  Перед ним — советники, застывшие в ожидании. Сыновья — выстроены по возрасту.  Императрица — чуть в стороне. Не близко, но он чувствовал её, как огонь под одеждой.  И уже знал, кого назовёт. Потому что не сердце выбрало. Не разум. А язык, помнящий её вкус, и тело, до сих пор связанное шелковой нитью — пусть уже незримой. — Его Величество желает озвучить решение, — проговорил министр церемоний, голосом таким ровным, вроде не он, а сама история произносила слова. Император поднялся. Движение было плавным, и всё же в нём чувствовалась неуверенность — словно вернулся в собственное тело после долгой лихорадки.  В зале — пятеро сыновей. Линжуй, первенец. Несгибаемый, словно меч. Лицо спокойное, как вода в мороз. Не моргнул, не дрогнул. «Выучил всё, что велено, прошёл все положенные испытания, знает цену человека — и как её оплатить кровью или золотом. Был бы из него Император — ровный, холодный, как нефритовая доска для письма: гладкий, точный, опорный. На такую можно положиться… оступишься — треснешь сам. Но слишком уж упрям. Не прощает ошибок — ни чужих, ни своих. Таких чтут в армии, но сторонятся в зале приёмов. Боюсь: не перенесёт яда дворцовой гнили. Либо начнёт рубить головы, либо сам сорвётся в бездну». Цзюньхань, второй. На губах — полууголок усмешки, ленивой, почти беспечной. Но в глазах — скрытое напряжение хищника. Он умел ждать. «Соблазн в человеческом обличье. Женщины сами открывают ему двери, мужчины — кошели и тайные договоры. Скользкий, обаятельный, выжидающий. Изворотлив, как уж. Возможно, мог бы удержаться на троне — не за счёт силы, а за счёт греха, соблазна и сделок. Но таким не верят. Он не забывает обид. Не даёт вторых шансов. И за его спиной всегда кто-то лежит — женщина… или труп. Иногда — и то, и другое». Тяньжи, третий. Бледный. Молчаливый. С глазами, в которых сплелись сны и карма. Единственный, кто не выглядел готовым к власти. Или — единственный, кто не играл. «И почему-то всё же внешне слишком походит на меня. Жаль, что так слаб».  Вэньлинь, четвёртый. Красивый, упрямый, с тем огнём в глазах, что часто заканчивается кровью. Слишком независим. Слишком остёр. Слишком похож на того, кто когда-то бросил вызов ему самому — на молодого Императора, каким тот уже почти не помнил себя. «Он не склонится, не примет поводья. Захочет обуздать всех — и меня в том числе». И всё же… сердце предательски ёкнуло. Как бы там ни было, Вэньлинь — хоть и юн, но у него есть зубы. Если Поднебесная рухнет — сможет вытащить из-под завалов хотя бы флаг. Яньшоу, пятый. Ребёнок. Улыбка молочного цвета, руки в чернилах и мысли в мечтах. Младший — толком и не помнил, в какую ночь зачал его. «Слишком мал, чтобы даже понимать происходящее. Тем не менее в нём что-то есть… Взгляд. Спокойствие. Тишина. Он будет жить дольше всех. Возможно, и мудрее всех. Но не сейчас. Не время».  Ещё раз провёл взглядом по сыновьям. Только те, что рождены Императрицей, достигли юношеского возраста. Причина была ясна — и он её знал. Не возражал. Не мешал. Просто молчал. «Ты не отец. Судья. Палач. Марионетка на золотом троне, которую накануне связали шелком и лишили выбора. Так выбери. Делай вид, что решаешь сам». — Наследником будет назначен… Голос прозвучал чужим. Как будто не из горла, а из пропасти, что разверзлась между ним и троном.  — Третий Принц. Тяньжи. Пауза. Тишина. Звук, не услышанный сразу, но понятый каждым. Вздохнул — негромко, словно сбрасывал с плеч невидимый груз, глядя поверх голов чиновников, поверх занавесей и шелка — в никуда. А точнее, туда, где, казалось, всё ещё витал её запах. Вкус её власти застрял в нёбе, как горький чай с мёдом.  Старший принц Линжуй не шелохнулся, но плечи его замерли на полпути к поклону — вроде мышцы ещё колебались, не веря ушам, хотя разум уже всё понял. Склонился первым. Идеально. По всем канонам, с выверенной осанкой и достоинством, будто сам воздавал честь собственной судьбе. А потом — улыбнулся. Легко. Почти искренне. Почти. В животе засосало, под грудиной вспыхнуло чувство, которое он бы назвал голодом, если бы не знал: это была горечь. Горечь чужого выбора, которого нельзя предотвратить — даже если знал, что так будет.  Цзюньхань, второй, слегка поджал губы — как человек, попробовавший вино, и не распознавший сорт, потому что бокал был чужим. Поклонился позже. Медленно. Всё время смотря не на Императора, а на ту, что сидела недалеко. На Императрицу. На мать. На женщину, которая родила и его, и того, кого выбрали. Казалось бы, одна кровь. Один род. Но почему — как будто только одному из них всегда доставалось всё, а другим оставались пустые бокалы и закрытые двери? Императрица. Вся — в золоте и алом. Лицо холодное, безупречное, однако губы чуть приподнялись. Только на вдохе. Только на мгновение. Она не смотрела на мужа. Её взгляд уже принадлежал третьему сыну. Тяньжи медленно поднял глаза. Не на отца. На неё. И впервые — они кивнули друг другу, напоминая союзников. Слуги вышли. Музыка замерла. Советники переглянулись: запахло бурей, которую ещё никто не осмелился назвать. Позади всех, словно неисчезающая тень, стояла Мать-Императрица. Не приглашённая — это было ни к чему. Она всегда знала, когда входить. Трон был её доской. И теперь кто-то другой двинул фигуру. Словно почувствовав это, Император поднял взгляд — неосознанно, почти машинально — и наткнулся на её. Несколько ударов сердца — и всё стало ясно. В глазах матери не было гнева. Только усталый, цепкий интерес.  «Ты позволил ей оседлать тебя. Стало быть — больше не мой. А значит, мальчик… скоро ты не нужен будешь никому». Женщина, столько лет державшая империю за горло, медленно развернулась. Шёлка её одежд зашуршали, словно крылья хищной птицы, что складывает их перед атакой. Её не остановили. Никто не посмел даже дышать громко.  Но всем стало ясно: эта война только начинается. 🐉 Цвет власти — не белый Слуги, как мыши перед коброй, рассыпались вдоль стен. В воздухе ещё стоял терпкий запах афродизиаков, пропитавших ночную курильницу, — как напоминание, что прошлая ночь была не сном, а демонстрацией силы. Императрица проходила через внутренний зал, как через место, где уже выиграна битва. Не в белом — белое носят только побеждённые. На ней был жемчужно-серый шёлк, почти без вышивки, ни одного украшения, ни слова. Ничего, кроме безупречно выверенной походки и взгляда, от которого опускали глаза даже те, кто не боялся смерти. Позади скользили взгляды — затаённые, жёлчные. — Слишком уверенно держит подбородок, — прошипела одна из наложниц. — Она даже не прячет запах его семени на запястьях, — бросила вторая, чувствуя, как пульсирует в ней ярость — не от ревности, от завести. — Слышали, что она себе позволила? Говорят… сесть на лицо. Такого не делали даже те, из Южных провинций!   Они были в чайной галерее, где витал аромат свежезаваренного зелёного Би Ло Чуня — «Изумрудных спиралей весны», капризного в заваривании и столь дорогого, что его вкус сравнивали с дыханием цветущего сада и горных фруктов. Императрица зашла туда, казалось бы, случайно — или лишь притворилась, с той особой, почти материнской, но всё же отточенной улыбкой.  А девушка, чьи глаза мерцали, как полированные камни под водой, а голос убаюкивал, будто тихий ручей перед водоворотом, — решилась.  — Ваше Величество, — отвешивая поклон так низко, что почти ударилась лбом о пол. — Не сочтите за дерзость, но… где вы научились владеть мужчиной, словно это поле боя, а не ложе? Тишина. Все остальные — любимые наложницы Повелителя — замерли в страхе, так же, как и служанки, опустив глаза. Императрица задержалась на ней всего лишь на секунду. Затем подошла — словно к девочке, которой нужно поправить причёску. Тонкие пальцы коснулись подбородка: мягко, точно, без тени колебаний, приподняв лицо. Смотрела, не мигая — с улыбкой горячее огня и со взглядом холоднее нефрита. — В постели, милая, тоже проливают кровь, — прошептала она. — Только не оружием, а страхом и унижением. Там побеждают не те, кто сильнее, а те, кто умеют владеть собой… и другими. Потому что тот, у кого нет власти, — дрожит, что её не получит. А у кого она есть — боится, что на самом деле ею правит кто-то другой. Слишком хорошо. Отступила. Плавно. Даже птицы на карнизе замерли. Наложница больше не сказала ни слова. Остальные поняли: эта женщина умеет не только завязывать узел на мужчине — она знает, когда его не развязывать.    Позже, в покоях, Гуань Рэй — та, что помогала ей с купанием после бурной ночи и утреннего совета, — осторожно, но с тревогой, спросила: — Его Величество простит вам это, моя Императрица? Госпожа только усмехнулась, коснувшись губ пальцами. — А разве он не просил… повторить?  В её глазах блеснула алхимия. Не та, что варят в печах — та, что соединяет тело, власть и расчёт. Та, что не терпит ни жалости, ни пощады. 

***