Часть 4. Третий наследник из пяти

***

Ты, быть может, взойдёшь на престол — Но для них ты останешься третьим, Тенью, затертой в ликующей толпе. Ты станешь Наследником, сыном эпохи... Но себя — не найдёшь ни в короне, ни в сне. 🌿 Один в Зале Облаков Когда всё было решено, слова произнесены, таблички передвинуты, а двор, замерев ещё раз в почтительном поклоне, рассыпался, словно песок на ветру, — он остался сидеть в опустевшем зале, выпрямив спину так, будто всё ещё кто-то наблюдал, раз за разом прокручивая прошедший день в своей голове… Мать стояла рядом с Императором, как всегда, на полшага ближе к трону, чем полагается. Именно её мечта сбылась. Не его. — Да здравствует наследный принц Тяньжи! — повторяли во дворце, как заклинание, как приговор. Вечером он ждал. Не поздравлений — их присылали по долгу службы: коробки с нефритом, шёлком, письма с выверенными и до тошноты правильными словами. Он ждал братьев. Хоть кого-то из них. Они не пришли. Знал, почему. Всё знал. Но всё равно ждал. Слуги сменяли друг друга молча, не поднимая глаз. Словно боялись осквернить взглядом его новое имя. Одна лишь задержалась с подносом чуть дольше. Маленькая, с руками в тонких рукавах, слишком застенчивая для служанки такого ранга. Пальцы дрогнули — и из складки ткани она вытащила небольшой свёрток. Сверху лежал белый лотос, сложенный из бумаги — тот самый цветок, который в играх с Юньжу он однажды назвал «самым одиноким». Внутри — сушёные финики и миндаль в мёде. Домашнее угощение, не дворцовое. — От него, — прошептала служанка, не поднимая глаз. — И… это — от меня. Достала ещё одну маленькую плошку с медовыми лепёшками и неуклюже поклонилась. У него дрогнули губы. Почти улыбка. Почти. Сел обратно на подушку, держа лотос в руках. «Будущего не существует, — вспомнились слова евнуха. — Есть только то, что другие называют им». Имя у него теперь было. И табличка. И место в летописях. А вот остался ли он братом — едва ли. Сыном — возможно. Человеком — кто теперь скажет?  Наследный принц взял лепёшку, надкусил — и впервые за долгое время ощутил вкус мёда. Простого. Сладкого, как в детстве. Потому что уже забыл, каким он бывает. 🌿 Шаг в безмолвие На следующий день после церемонии выбора наследника казалось, будто дворец начал дышать по-другому. Тяньжи, всё ещё осваивавший тяжесть нового титула, впервые поднялся на утреннюю аудиенцию не как Третий принц, а как тот, кому суждено стать следующим Повелителем Поднебесной. После того как он был провозглашён Наследным принцем, утро его жизни стало напоминать шаг по тонкому льду. Ради славы, ради власти — мать выполнила своё обещание. Он — её венец, её трофей, и, быть может, её последняя ошибка. Он не мог сбежать, не мог отказаться, хоть и хотел. Министры кланялись ниже обычного. Инструкций, чиновников, почётных гостей и лестных поздравлений оказалось столько, что всё слилось в одно сплошное напряжение, где восторг подменяла нарастающая осторожность. Однако тех, кого он желал увидеть всем сердцем, так и не было. В тот же вечер первым исчез Линжуй. Ходили слухи, что отбыл по якобы срочному поручению — инспектировать гарнизоны на северо-западной границе. Но даже самые наивные при дворе понимали: Старший принц предпочёл уйти, чем склонить голову. Цзюньхань же, напротив — расцвёл. Лёгкая вкрадчивость в голосе, пустые шутки, доброжелательная наглость. Он начал заискивать, и Тяньжи это чувствовал. Каждый раз, когда брат наклонялся к нему с очередной полуулыбкой, принца прошибало холодом — так ласково в детстве мать кормила ядом птичек, прежде чем сломать им шею, чтобы принести в жертву духам. С виду равнодушный к дворцовым бурям, Вэньлинь тоже начал исчезать. Его стали замечать в переулках столицы, под благовидным предлогом «проверить посты у южных ворот», то по делам в храм, то в библиотеку. На деле же юношу не раз видели у пристани к юго-западу от Чанъаня, где река Циньхэ соединялась с озёрной системой. Он слонялся по берегам, бросая рассеянные взгляды на купцов и лодочников. Иногда же замирал у одной старой чайной лавки, точно ожидая кого-то. Юньжу начал подозревать — не его ли младшая сестра, похоже, не отпускала сердце Четвёртого принца, будто их встреча может повториться, если достаточно долго ждать. Что до самого евнуха, то его уделом стали пустые коридоры, разлитый отвар и тишина в дверях Тяньжи. Каждый раз, подходя к стражам, он слышал один и тот же ответ: — Его Высочеству некогда распыляться по мелочам. Учения, разговоры, вэйци — всё было перечёркнуто одним взмахом будущего. Только младший Яньшоу ещё радовался, как всегда, наивно, по-детски. Только он бросался к нему, дергая за рукав, шептал сказки или протягивал рисовую лепёшку. Пробраться в покои Наследника стало невозможно. Его стража не спала, а слуги стали неподкупны, явно постаралась Императрица. Но среди них была одна, та самая, что молча вручила ему свёрток от Юньжу в день назначения. Девчонка — лет пятнадцати, с тенью ямочки на щеке и запоминающимися светлыми волосами не как у всех. Имя её было Минъи. Евнух поджидал её в служебном проходе. Служанка притихла, глядя ему в лицо. — Знаю, ты верно прислуживаешь своему Господину, — начал тихо. — Помоги мне попасть к нему. Это важно. — Это опасно, — прошептала, боязно оглядываясь. — Что ты хочешь взамен? — спросил Юньжи, когда та прикрыла за собой створку. — Богатство? Влияние? Девчушка опустила взгляд, а потом вскинула глаза: — Хочу, чтобы мой Господин остался жив. Как можно дольше. «Она в него влюблена», — мелькнуло в голове. Не из тех, кто мечтает стать наложницей, не из тех, кто ищет привилегий. Просто — любовь. Такая, какую умеют испытывать только те, чьё сердце ещё не научили придавать. С этого вечера шаги судьбы стали звучать глуше. Кто-то в этом дворце начал играть не на стороне власти, а на стороне чувств. 🌿  Шёпот в ложе Наследного принца. Третьему принцу снилось, будто он тонет. Волны скользили по телу, хватали за ноги, и что-то жадное, липкое тянуло ко дну. Он метался, срывая простыни, а неподалёку, свернувшись калачиком у ширмы, евнух Ло храпел так смачно, что даже тени вздрагивали на стенах. Внезапное прикосновение к плечу заставило Тяньжи вскинуться — дыхание сбилось, пальцы судорожно искали звонкий колокольчик. Но прежде, чем он успел дотянуться до шелкового шнурка, чья-то рука накрыла его губы, мягкая, слегка прохладная. — Ваше Высочество... — прошептали ему прямо в лицо, — это я. Юньжу. На расплывшейся границе между сном и явью, с замиранием сердца, принц вглядывался в знакомый силуэт. Только когда глаза привыкли к полумраку, в нём он узнал евнуха, чьё лицо часто вспоминал по ночам, и только тогда позволил себе расслабиться. — Простите за мою наглость... — выдохнул юнец, отступая чуть в сторону, — но я уже второй месяц пытаюсь с вами встретиться. Приподнявшись, Тяньжи указал на нишу у ширмы, куда не доставал свет из окон с пологами. — Хотел видеть... потому что соскучился? — тихо, почти с иронией спросил, утягивая подальше от спящего слуги. Юньжу замялся. На языке вертелось тысяча ответов — от ироничного «да» до официального «по долгу». Но ничего из этого не выражало того, что рвалось наружу. Он опустил голову и всё же заговорил: — Мой Господин... думаю, вы и так знаете, что все нацелены на вас. Прошу, пусть тщательно проверяют вашу еду и питьё. И, пожалуйста, все отвары... что бы ни было — выливайте. А с завтрашнего дня начните жаловаться на недомогание. Принц вгляделся в него: — Ты что-то узнал? Или тоже играешь свою игру? — Мы с вами оба знаем, — ровно продолжил парень, — доверять здесь нельзя никому. Даже себе самому. В этот момент евнух Ло зашевелился, и принцу пришлось быстро вернуться в постель. Неожиданно хватая Юньжу за запястье и, не отпуская, затащил рядом под полог. Слуга едва приоткрыл глаза: — Ваше Высочество?.. — Спи. Не беспокой меня до утра, — приказал Тяньжи, отворачиваясь. Юньжу лежал на краю ложа, чувствуя, как сердце едва не пробивает рёбра, проклиная всё на свете. Его прижали к себе. Кровь звенела в ушах. Даже дышать боялся. — Что ты хочешь взамен за свою помощь? — спросил принц уже тише, глядя куда-то мимо него, но руку со спины не убрал. Почти грустно евнух улыбнулся. В голове всплыл тот же вопрос, заданный совсем недавно юной Минъи. Но сейчас всё было иначе. — Простите, мой Господин... только вы можете мне помочь. После этих слов вытаскивая из-за пояса сложенную записку, на которой были выведены имена: «Офицер Ли Фансянь, бывший командующий гарнизоном в Ляоюане. Его приёмного сына зовут Юйчэн — родом с болотистых равнин Фэнчэна, южнее северной крепости. Офицер Чжоу Вэйшань — служил в уездной страже Цзинчжоу, его сын Чжоу Мушэн окончил военную академию в Цзяннине. Офицер Чу Жэнъи, недавно вышедший в отставку, родом из западных окраин Вэйюаня. Его младший сын, Чу Минцзэ, числился в охране южного караула». — Мне нужно знать — где они теперь, или когда прибудут в столицу. Пытался найти сам, но оказывается это практически невозможно, — голос его дрожал. Однако нужно было объяснить причину такого интереса. Ничего не оставалось, как снова красиво врать, благо уже потренировался на Старшем принце. — Моя знакомая ищет потерянного брата, и только вам под силу помочь. Тяньжи не ответил. Лишь в полумраке изучал его лицо — слишком близко, слишком пристально. Контур скулы, тень на виске, едва заметное подрагивание ресниц. И тут неожиданно сердце будто сорвалось с места. Жар бросился в лицо, ладони вспотели, всё тело в миг, казалось, охватила лихорадка. А потом и вовсе началось странное — в паху заныло от чего-то восхитительного. Неизведанного. Запретного. Совсем неуместного… особенно по отношению к евнуху. — Мало мне быть больным, никчёмным… так теперь ещё и мужчины нравятся? — выдохнул почти беззвучно. Осознание ударило в затылок, словно вспышка — обжигающая, необратимая. Он резко вскочил, с силой оттолкнув Юньжу, и тот чуть ли не свалился с кровати.  — Иди. Сейчас же. — Но… — Уходи! — сорвался голос. Он вжал лицо в ладони, едва сдерживая крик, а в это время тонкий силуэт исчез за занавесью. Снаружи раздался отдалённый шорох — может, мышь. А может… судьба. В покоях же принц, оставшись один, долго не мог понять, кого он прогнал: шпиона, спасителя или — собственное желание. 🌿 Слюни Дракона и Кровь Ворона Ветер шуршал пергаментами, пахло припыленными сушёными листьями. Осторожно развернув старый свиток, Юньшу вытащила свёрток с порошком и веточками. Ладони чуть дрожали от осознания того, что всё ещё не поймана. — Занятная привычка, — раздалось за спиной. Голос — ледяной, как трон в зимнем павильоне. Резко обернувшись, она увидела в дверном проёме Великую Мать. Та будто вышла из воздуха — ни слуг, ни шагов, только её пальцы касались тонкой занавеси. — Не бойся, дитя. Если бы хотела тебя казнить — казнила бы, не дожидаясь, пока ты найдёшь, куда спрятать лисий корень. Тишина. Девушка не отвечала, стояла прямо, как перед ровней, не отступая. — Говорят, Императрица приказала лечить Тяньжи. Кажется, отвары действуют. Даже слишком. Он стал говорить больше, думать быстрее... А мне нужно, чтобы он дожил до осени. Возможно — и до весны. Впрочем, не обязательно. Пауза. Бабуля сделала шаг вперёд, обжигая взглядом. — Не забыла, кому верно служишь? Ты умеешь варить. Значит, умеешь и выбирать. Что если я попрошу тебя... не исцелять, а подчинять? Не убивать, но заставить слушаться. Ради будущего. — И что вы мне дадите взамен? — тихо, с долей наглости задала вопрос. Прожитый год во дворце не прошёл даром. За это время она усвоила одно: хочешь добиться своего — научись ловить правильный момент. Где нужно — прогнись. Где можно — продай себя подороже.  Женщина медленно растянула губы в улыбке, понимая, что торги начались, а значит, есть повод стать благодетельницей, загнав человека в должники. — Всё, что захочешь, когда всё закончится. А до тех пор — правильно вари зелье. Поэтому уже вечером, после разговора, Юньшу стояла у жаровни: в одной руке — ложка из перламутра, в другой — тряпка, которой вытирала пот со лба, потому что над варевом жар стоял не хуже, чем от страстей, что собирались вскоре бурлить в покоях Тяньжи. В одной миске тлела чёрная смесь по приказу Императрицы-Матери: чтобы сердце кололо чуть чаще, дыхание сбивалось чуть сильнее, а кожа покрывалась испариной в нужный день. В густой отвар уже бросила: корень девясила, мед и что-то горько-металлическое — как укус судьбы на языке. В другой — густел отвар из мускуса кабарги, щепотки шафрана и не полностью окостеневшего молодого рога марала. Всё это — на отваре из дикого женьшеня, собранного в лунную ночь. Этот заказ поступил от Императрицы — женщины, мечтающей только об одном: чтобы один за другим шли роды, один за другим — внуки. Чтобы через своего любимого Тяньжи вцепиться в трон так крепко, как когти феникса в пепел.  Гуань Рэй за её спиной методично чистила корень лотоса, наблюдая за действиями девчонки с тем особым выражением лица, что бывает у палача в выходной день. Уже давно Юньшу понимала, кому та якобы служит — но на самом деле, скорее всего, только себе. Пусть она была старше вдвое, но от взгляда человека, который семь лет борется за жизнь без посторонней защиты, мало что может ускользнуть. Вот почему, бросая в отвар очередной ингредиент, всё же решилась задать вопрос: — Ты видишь во мне врага или друга? И кого ты поддержишь на троне, служанка Рэй? Та медленно подняла взгляд. Пальцы её продолжали неспешно счищать грязь с корня. — А ты, Юньшу, сама решила, кто ты? Евнух? Девушка? Маска?.. Или просто тень, затерянная в чужих желаниях? Подошла ближе, встала почти вплотную, так, чтобы её дыхание коснулось уха — холодное, как сквозняк из древней гробницы. — Я служу Дворцу. А трон… трон выбирает сильнейшего. Кто удержится — того и буду звать Господином. — Помолчав, но, как всегда, через минуту добавила, не меняя интонации: — И пока ты не лезешь с расспросами — ты мой союзник.   Снова — хруст. Корень лотоса переломился под её пальцами. Как предупреждение. Или как знак. 🌿 Отвар, что должен был разжечь страсть, но вызвал революцию в штанах и пробудил древнее проклятие гарема... Служанка по прозвищу Шёлковый Жук, — потому что ползала бесшумно и всё слышала, даже то, что никто не говорил — несла в покои Тяньжи фарфоровую чашу. Отвар был от той, что называла себя бабушкой, — любимая, опасная, всесильная. Юньжу заранее предупредил, как действовать на исходе дня: — Налей, поставь у изголовья, не смотри в глаза. И отойди, не спугни заклинание, — ещё раз повторил на всякий случай, протягивая небольшой шарик. — Дашь этим закусить. Напиток горький. Принц уже лежал. Под персиковым покрывалом, в облаке благоухающих благовоний, с выражением лица, как у кота, которого вот-вот окунут в чан с водой. Ло, его евнух, суетливо хлопотал рядом, принюхивался, ворчал, натирал ему виски, приговаривая: — Для сладких снов. Тяньжи скользнул взглядом на отвар и облизнул губы, как игрок, решивший рискнуть всем. — Зажги побольше свеч, — приказал, воспользовавшись моментом, отворачиваясь к балдахину, делая вид, что пьёт. Через секунду покои оглушил чих. — Ча-ха! — раздалось театрально, пока горькая струя летела за занавеску, прямиком в вазу с лилией-пауком, который увял прямо на глазах, свернув тут же лепестки. Ло только крякнул и зажёг ещё одно благовоние, вместо свечи.  Но второй отвар — от Императрицы — уже ждал на подносе. И с этим Тяньжи не мог отвертеться. Пахло не лекарством, а похотью: пряно, густо, с оттенком корицы и жжёного перца. Ло старательно подталкивал пиалу, услужливо промакивая губы принца платком, нашёптывая что-то с нежностью: — Это — ваш долг. Наследие должно начаться. Так что пришлось выпить до капли. «Не будет мать травить того, кого сама же и собирается посадить на трон?.. Хотя… с неё станется», — всё-таки такая мысль успела прошмыгнуть. И всё. Вернее, сначала — ничего. Только слегка защекотало внизу живота, будто кто-то провёл языком в паху. Изнутри. Захотелось трогать, тереться, вбиваться — хоть во что-нибудь. Хоть в кого-нибудь.  Первое, что пришлось сделать — это от палящего ощущения сорвать не только халат, но и тонкую ночную рубаху, и лёгкие, почти символические штаны, которые при дворе скорее прикрывали стыд, чем что-либо ещё. Остался в том, что на него надела природа, проклиная всех, кто придумал правила. Всё больше закипая изнутри, выругался на языке древних магов — том самом, что звучал на заре времён, когда духи ещё переговаривались с облаками.    Ло не успел даже дойти до двери, как Тяньжи — уже с расширенными зрачками, в которых плясали кометы, — схватил первую служанку. Ту, что на беду, стояла в поклоне, и без слов швырнул на ложе. Одежда на ней взметнулась, как брызги воды под ногами — быстро, неизбежно. — Ну же, красотка… Тебе начерчено стать моей, — всё, что прошептал в ухо, впиваясь грубо пальцами в бёдра. — Не так быстро, мой Господин… — девушка всхлипнула не от страха, а от того, как резко в неё начал вколачиваться принц — не слабый, как она думала, а голодный, словно запертый зверь, которого освободили от цепи. А он только похотливо захрипел от очередного глубокого толчка. И пока наложницу — наряженную, надушенную, готовую к «великой чести» — только-только вводили в покои, он уже двигался в первой, будто хотел вбить туда не только себя, но весь груз ожиданий, чужую волю и дух проклятого рода. — Следующую, — прохрипел, не глядя. Слуги замерли. Потом — задвигались, потому что он больше не был Третьим. Он был тем, в ком пульсировала власть. Через час Тяньжи уже не помнил, где кто — и зачем вообще произносить чьё-то имя, если всё равно все звучат одинаково. Потом, с раскрасневшимся лицом и телом, облившимся потом, он распахнул дверь и вышел в коридор. Там, в ожидании утреннего приветствия, несколько придворных дам склонились в почтительном поклоне. Впрочем, через пару минут их позы были совсем другие. В глазах у него плясали радужные всполохи, как будто мир стал шелковым свитком, украшенным эротическими сценами. Двигался быстро, хаотично, с тем жаром, которым спариваются звери весной — когда даже земля стонет. Член пульсировал, болел и вновь наливался, прося освобождения в новой вагине или хотя бы во рту. Поэтому, когда у него больше не хватало дыхания — женщины, чуя момент славы, брали дело в свои… ну, кто во что. Через два часа по коридору в панике бежали евнухи. Один, босиком, с разорванным воротом, кричал на всю галерею:  — Он сказал, что я «всё равно сгожусь»!.. Не доверяя никому — особенно евнуху Юньжу, готовящему снадобья, — Императрица явилась к третьему сыну лично. Без предупреждения. Сама. И, войдя, застала в покоях раздетых, лихорадочно ползающих по полу девушек, пытавшихся отыскать свои вещи — или хотя бы клочок ткани, чтобы прикрыть самое стыдное. Хотя происходящему уже ничто бы не помогло. Ширмы — разорваны, благовония валяются по всей комнате, а евнух Ло забился в вазу рядом с камелией, дрожал и смотрел, как выживший из ума страус. Зато Тяньжи лежал. Красивый, потный, довольный, будто статуя бога плотской любви, застывшая в кульминации: одна рука — на груди евнуха, другая — под бедром служанки. Нога — на спине наложницы. Выражение лица — как у монаха, познавшего всю суть мироздания в постели. Впервые за много лет Императрица опустилась прямо на пол. Не потому, что решила смириться, а потому что ноги предали. У неё дёрнулся глаз. Зачесалась левая ладонь — а это всегда было к пощёчине, возможно, не одной. Зато любимый сын поднял взгляд — довольный, сияющий, как дорогое украшение под лучами солнца. — Я... готов... делать наследников. Сейчас! Где мои карты?! Дайте мне карту Поднебесной! Я заведу сына в каждой провинции! — Что... за... развратное сборище? — прохрипела она, глядя на это жертвоприношение морали. — Это... Наследник престола? Одна из служанок, прикрывая грудь подушкой с золотой вышивкой, пискнула с кокетством: — Ваше Величество… Его Высочество просил читать ему стихи! Голыми… Принц, не вставая, показал пальцами жест «две» — явно прося ещё. Несмотря на то, что двое уже лежали поверх него, как мясо на лепёшке. — Я делаю, как просили… — простонал не смотря на мать. — Я… стараюсь… Разве не этого ты хотела? Императрица шумно выдохнула через нос. Её лицо налилось кровью, словно спелые сливы перед засолкой. Она оттолкнула с дороги девушку, задела плечом поднос с благовониями и, не оборачиваясь, бросила:  — Позовите Юньжу. Я... я лично задушу его. Своими руками. Или хотя бы выцарапаю глаза. Для успокоения. * Тем временем юный евнух сидел в своей каморке и с самым невинным видом варил новую порцию зелья. На первый взгляд — сироп от кашля. На запах — карамель, сваренная на крови и шафране. На вкус... как первородный грех, выпаренный до сущности.   Дверь распахнулась без стука. Конечно, это была она — Гуань Рэй.  — Он уже готовится зачать сына от собственной тени, — сухо заметила, отряхивая ладони, как будто только что смахнула с плеч весь проклятый род Чжао.  — Ты, случайно, не перепутал дозировку? Тот отвёл глаза, делая вид, что проверяет цвет настоя. — Может… чуть-чуть. Императрица просила страсти. Я… дал бурю, — всё ещё помешивая. Гуань Рэй взглянула на него, качая головой, и бросила: — Ты сделал огромную ошибку. Разозлил Госпожу. Даже не представляешь, что тебя ожидает. 🌿Запах перца в оранжерее Оранжерея встретила утренним туманом и густым ароматом гардений с османтусом. Кремовые цветы благоухали смесью абрикоса, персика и мёда, будто отказываясь замечать наступившую осень — как старая наложница, не желающая признавать возраст. Среди влажных стебель дымно покачивались кусты пестролистных акантов и каладиев, с листьями словно пятна акварели, рвано окрашенные зеленью, алым и бледно-жёлтым.  Юньжу появился бесшумно, в этих ранних сумерках. Скользнул тенью между растениями и остановился неподалёку, стараясь не нарушить иллюзорный покой. Императрица уже ждала — сидела на лавке с резными ножками, полускрытая от чужих глаз самой природой. Даже не повернулась: — Как изменился ты, мальчишка… за этот год во дворце. Шаманка бы тобой гордилась. Или, быть может, боялась. Он подошёл ближе. Едва задел лепестки османтуса, и те осыпались, словно сами поняли: их время вышло.  — Она всегда знала, что мне придётся стать тем, кем я не хотел быть, — отозвался тихо, без тени жалобы. — Возможно, боялась не меня… а того, что вырастет из посеянного ею семени. И кто будет собирать урожай. Зная, что госпожа рассержена за слишком действенный отвар, не стал медлить:  — Ваше Величество, я использовал рецепт наставницы, как и велено. Но зелья — как слова: на каждого действуют по-своему. У меня тревожная весть. Наследному принцу нельзя продолжать принимать такие отвары.  Императрица тихо выдохнула — не удивилась. Руки легли на колени, почти в позе молитвы, только молиться она давно разучилась. — Намёки — для слуг и шпионов. Язык трусов мне не нужен. Говори, пока нас не слышат.  — Сейчас ему нельзя оставаться при дворе. Слишком много глаз, слишком много интересов. Его здоровье, боюсь, пошатнётся не от болезней тела. Убедите Императора отправить его… скажем, в Летний дворец. Или к предкам, в храм у горных источников. Пусть исчезнет — временно, но останется живым. Здесь — не продержится.  — Но если он исчезнет, кто станет щитом трона? — Вы. — Юньжу поклонился, взгляд не отвёл, наоборот — позволил себе уловить, как в лице женщины промелькнуло удовлетворение. — У вас же будет нужное время — заложить основательный фундамент, для будущего, без опасения за его жизнь. Тишина повисла, как капля на кончике бамбукового листа — невесомая, зато способная разрезать плоть. Императрица коротко кивнула. Её пальцы сорвали ближайший цветок — без жалости, с силой — и размяли в ладони, впитав аромат, точно скрепляя этим собственное решение. — С одним условием: ты поедешь с ним. С властной старухой я договорюсь, — произнесла медленно. — Не важно, чем — зельями, заговорами, проклятиями или лаской. Но он должен вернуться с зачатым наследником от супруги. Девочка, мальчик — всё равно. Главное — чтобы весь двор знал: род Чжао продолжится. Через него.  На миг задержала взгляд, приподняв уголки губ едва заметно в подобии усмешки — что-то внутри себя решив — и шагнула прочь, растворяясь в рассеивающемся под первыми лучами солнца тумане. Снова лишь чуть евнух склонил голову — ведь на это и был его расчёт. Уже собираясь тоже уходить, когда дорогу перегородила она. Даоска Тан — Мэйцзин — вышла из-за колонны, как призрак из дурного сна: чёрные одежды, лицо наполовину скрыто, лишь глаза сверкали недобрым огнём. — Евнух, возомнивший себя жрецом с языком змея, — прошипела с ядом. — Хочешь, чтобы тебя урезали не только между ног?  — Мэйцзин, — Юньжу, как подобает, поклонился. — А я уж решил, ты давно растворилась в дыму своих благовоний. — Не трогай то, что тебе не по зубам, — шагнула ближе. — Иначе исчезнешь, как исчезли другие. Бесследно. Лишь мягко улыбнулся, но взгляд был холоден, как ртуть в снегу. — Знаешь, оказалось полезным быть рядом с шаманкой. Многое узнаёшь. Иногда — даже слишком. Помнишь те свитки, перевязанные чёрной нитью, что я передавал Императрице? Один случайно раскрылся. Говорят, ты когда-то исцелила наложницу, которую сочли безумной... А оказалось — она просто беременна. От знатного мужа. Не единственный случай, насколько я понял.  Прищурился, смотря ей прямо в глаза. — Интересно, знает ли Император, как крысы утягивают лакомые куски прямо из-под его трона? Мэйцзин замерла, будто её горло сдавила невидимая рука. — Более того, — продолжал, не повышая голоса, — странное совпадение: там, где ты, исчезают свидетели. Целыми именами, списками, поколениями. И если углубиться в жертвенные записи твоего храма в приграничье… Удивительно, сколько из них финансировались не верой, а страхом. И желания там были не о дождях и урожае, а о наследниках, смерти, безмолвии. Сделал шаг ближе. Не угрожая — просто став значительным присутствием:  — Хочешь, чтобы копии этих желаний — с именами — попали к тем, кто до сих пор не может оплакать своих мёртвых?  — Ты не посмеешь… — выдохнула она, не веря в услышанное. — Я? Конечно, нет, — мягко усмехнулся евнух. — Но если со мной случится хоть что-то… они уйдут сами. И не только туда, куда ты боишься. Но и туда, куда даже ты не решалась смотреть.  Дальше прошёл мимо неё, не оборачиваясь. Мэйцзин осталась стоять, словно выточенная из чёрного нефрита, холодная и неподвижная, с лицом, которое вдруг перестало быть человеческим: гнев, внутренний страх стучали, отдаваясь эхом в каждой клеточке организма. Что в тот момент заставило Юньжу остановиться за колонной, в тени, затаившись — он и не вспомнит. Он просто ждал. Хотя не знал, чего. Может, это предчувствие, может интерес — после таких произнесённых угроз одной из самых весомых фигур во дворце. Но факт остался фактом: не прошло и минуты, как даоска сорвалась с места, как хищная птица, сыпля шёпотом проклятия, швыряя их в пространство, как иглы. Потом кинулась к неприметному углу оранжереи — туда, где лишь большая фарфоровая ваза с драконами томилась у стены. Но евнух знал: здесь никогда ничего не стояло просто так. Женщина повернула вазу, и за ней открылась ниша — узкая, почти незаметная — с медной дверью, покрытой слоем патинированного лака, с инкрустацией в виде цветка лотоса, но не простого — с тремя сердцевинами. Замок был древний, сложный: три вращающихся кольца с символами, явно работавшие только одновременно. Без знания порядка — не открыть. Без ключей — не повернуть. Даоска не выдержала: ударила ладонью, потом кулаком. Металась, словно бешеная, точно сам замок смеялся над её бессилием. Потом, выдохнув, вернула вазу на место и ушла — спина выпрямлена, только походка выдала трещину в её неприступности.  Выйдя со своего укрытия, Юньжу приблизился к тайнику. Вазу пришлось подвинуть с усилием: тяжёлая, казалось, впитавшая все секреты дворца. За ней — всё тот же замок. Он присел, провёл пальцами по символам, вгляделся. Огненный дракон, дерево с корнями, волны... Всё тройное. Как алхимические триады. Как старые даосские формулы... Он коснулся кольца — и оно не сдвинулось. Значит, нужны ключи. Или знание. Или оба.  — Что же ты хранишь в себе? — пробормотал, глядя в неподдающуюся бронзу. Словно в ответ на его шёпот, лёгкий сквозняк прошёлся по оранжерее, и одно из полотен занавесей дрогнуло. Время было уходить. Поднялся, не трогая нишу, снова спрятав за вазой. Ему не нужно было вскрывать её сейчас. Важно было знать, где она — и что Мэйцзин теряет контроль. Покинул оранжерею, оставляя за спиной рассеивающийся аромат гардений и османтуса. А в воздухе, едва ощутимо, зазвенела тишина — предвестник грядущей бури. Шёл мимо чёрных фонарей, ещё не потухших. Он знал: Мэйцзин не сдастся. Знал: Императрица держит слово только до тех пор, пока оно ей выгодно. И знал главное — пока она, Юньшу, играет роль евнуха, у неё есть власть. Пусть и невидимая ни для кого, зато напоминающая нить, обмотанную вокруг шеи. Теперь надо было собрать вещи. Письма. Копии. Травы. И приготовиться сопровождать Наследного принца. Скоро они оба покинут дворец. Один — с благословением на потомство. Другой — с тенью долга перед своей семьёй. Властью, добытой как кровью, так и хитростью. Если Императрица хочет будущего — придётся его сначала проглотить. С ядом, заговорами, зельями. И с Юньжу — в придачу. 🌿Ночные последствия Проснулся Тяньжи так, будто в него одновременно шарахнули восемь храмовых колоколов. Всё тело горело, простыня сбилась в комок, покрывало валялось на полу, волосы прилипли к вискам, а губы пересохли — словно пил он всю ночь не воду, а одно лишь рисовое вино.  Пульс стучал в груди, точно удары барабана при объявлении казни — гулко, зловеще, с чувством обречённости. Он резко сел, провёл рукой по лицу, оглядел себя — руки вроде свои. Ноги — тоже. А вот кое-что между ног вновь жило собственной агрессивной жизнью: не слушалось приказов, не принимало дипломатии, и, похоже, хотело объявить независимость, начав захватывать ближайшие территории. — Что… это было?! — прохрипел, не узнав собственный голос, притянув рядом лежащий халат и безуспешно пытаясь прикрыть колени, которые предательски дрожали.  На ковре валялись обрывки вчерашнего безумия: лоскуты лент, блестящий браслет, поломанный веер… и парик евнуха, сиротливо свернувшийся возле стола, как бездомная шиншилла. — Да чтоб тебя, матушка… — сипло выдохнул, а затем, набрав в лёгкие побольше воздуха, взревел так, что фонари вздрогнули: — Юньжу! Мелкий демон! Я тебе кастрирую ещё раз — в этот раз вместе с душой! С трудом поднялся, вцепившись в ближайшую штору, зловеще скрипнувшую под его весом, и обвёл глазами покои — увидев её. Минъи. Служанка сидела в углу, прижав руки к груди, словно молилась. Выжила. Более того — была трезва, в полном порядке, даже с уложенными волосами. Смотрела на принца так, вроде он и был её путеводной звездой, воплощением судьбы и, вопреки всему, — любовью всей жизни. — Нет… — прошептал с ужасом. — Я же не... Она замотала головой, подтверждая, что её он не обидел. И, конечно, именно в этот момент дверь открылась, впуская виновника всего безумия минувшей ночи. По крайней мере, так решил Тяньжи.  Юньжу. Тихий, как тень в лунном коридоре, и столь же упрямый. В руках — ларец из чёрного дерева с резьбой, словно в нём должна была храниться душа нации. На деле же — очередной «укрепляющий» отвар, которому самое место в оружейной, рядом с пыточными маслами да запечатанными реликвиями. Евнух неслышной походкой двинулся внутрь. И, судя по выражению лица, не подозревал, что в глазах принца сейчас горело желание выбросить его из окна — причём голым, прямо в пруд к голодным карпам. — Ваше Высочество… — начал он с интонацией доброго целителя, который уже прячет ложку с какой-нибудь гадостью за спиной. — Как вы себя чувствуете? Цвет лица немного бледноват… Хотя щёки, безусловно пылают. Горло не саднит? Уже оказался рядом, прежде чем принц успел даже выругаться, — извлёк из складки рукава тонкий шёлковый платок, мягко касаясь запястья. — Позвольте… я проверю пульс? — Я тебя задушу, — прошипел Тяньжи, но слишком поздно: тонкие, прохладные пальцы уже легли на его запястье. — Пульс учащён. Ритм тревожный. Хм… Возможно, остаточное возбуждение от усиленного прилива жизненной энергии. Я бы рекомендовал отвар с лотосом и кизилом. Или… — взгляд скользнул к паху господина, — очень холодную ванную. С горячим чаем… для вашего же блага. Дальше всё закружилось. Наследник хрипел, брызгая во все стороны слюной, приговаривая с пугающим жаром: — Ты, мелкий гадёныш… Я тебя выпорю! Высеку! Утоплю, удушу! В каторгу! На дыбу! В монастырь к евнухам — без права возвращения!  И рванул за ним. Юньжу — лис, а не человек — уже скользнул к стене, увильнул от цепкой руки, проскочил между занавесками и оказался… за Минъи. Та, как назло, поднялась именно в этот момент — и тут же попала в объятия принца, врезавшись в его грудь и замерев с выражением тихого восторга. — Ваше Высочество… — прошептала, поднимая на него взгляд, пока евнух, как благородный трус, укрылся за её спиной, словно за живым щитом, и, не теряя ни капли достоинства, изрёк: — О, разумеется. Вам необходимо уединение. Я всё понимаю. Душа… тело… и всё, что между ними, требуют покоя. Поклонился и скользнул к двери. Уже почти исчез за ширмой, как вдруг замер, обернулся через плечо и добавил невинно: — Ах да, Ваше Высочество… Отвар был приготовлен строго по приказу вашей матушки. Я бы не осмелился ослушаться. И вы, как вижу, тоже. С чем и поздравляю. Теперь у вас есть шанс вырваться за пределы этих стен — пусть даже ненадолго. Сказал — и исчез. Как дым. Оставив после себя аромат благовоний вперемешку с лёгкой недосказанностью, пахнущую корицей и недоверием.  Минъи так и продолжала стоять, в то время как наследник сосредоточено, словно впервые увидел такую девушку, всматривался в её лицо. — Напомни мне, ты… кто? Слегка покраснев, но не отступив и не опустив взгляд, тихо проговорила: — Я… та, что молилась, чтобы вы остались живы. А теперь молюсь, чтобы вы не забыли, кто держал за руку, когда у вас сводило пальцы от желания. Пришлось провести ладонью по лицу, надеясь стереть с себя не только пот, но и последствия всей ночи. — Мне бы забыть вообще всё. Начиная со вчерашнего ужина. Особенно парик. Да и тебя. Ничего личного. Девушка не обиделась. Даже не дрогнула. Мягко выскользнула из его объятий, поклонилась — нет, не как слуга, а с каким-то древним, тихим достоинством, точно кланялась божеству. — Тогда я буду рядом, чтобы однажды… вы снова забыли — всё, кроме меня. — И ушла. Неслышно, сдержанно, почти торжественно. Устало взглянув в потолок, Тяньжи хрипло выдохнул: — Кажется, я начинаю понимать, как у моего отца появилось пятеро сыновей. И столько врагов. 🌿 Фарфоровая тоска Дальше путь евнуха лежал ещё к двоим. Первой была она — супруга Старшего принца. Не наложница, не временное утешение, а полноправная жена с титулом ванфэй — достойным той, кто, по всем канонам, должна была бы стать в будущем императрицей. С тех пор как Линжуй остался без титула наследника, а затем, после внезапного отъезда на границу, супруга почти не покидала своих покоев. По приказу Великой Матери к ней приставили его — Юньжу. В услужение. Развлекать, «лечить», отвлекать душу от ядовитых мыслей. Бабка, всё ещё державшая двор в кулаке, не собиралась уступать: тем более что Император — в обход её совета — провозгласил преемником не того, кого следовало. Не старшего, крепкого, хладнокровного — а младшего, с бледной кожей и слабым голосом. А она не прощала глупости. Пока двор закипал в новом котле интриг и заговоров, Юньжу и фэй Ланьюй — подружились. Мягко, постепенно. Она не открывалась — но и не пряталась. При нём иногда даже улыбалась, и временами казалось: искренне.    Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу с грязными руками. Просто был рядом. Напоминал о себе ненавязчиво — чашкой настоя, несколькими словами, чтением вслух, если просила. Иногда они подолгу рисовали, и каждый раз девушка удивлялась: как евнух, не обучавшийся у придворных мастеров, так тонко чувствует цвет и линию. Так, шаг за шагом, в её улыбках — хрупких, как фарфор — появлялось что-то живое. Тёплое. Она была из тех, кто заставляет замедлить шаг. Молода. Безупречна, напоминая тонкий лёд на голубом нефрите. Женщина, мимо которой невозможно было пройти, не обернувшись. Даже Линжуй, даже если ему её навязали, не мог бы остаться равнодушным.  Стройная, с кожей, словно лепесток белого пиона, и губами цвета вина из чёрной сливы. Не ходила — плыла. Говорила — будто шептали на ветру травы. Волосы — чёрные, тяжёлые, заплетены в тугие косы — украшались всего лишь одной бирюзовой шпилькой. Впрочем, даже она выглядела вызовом. Не миру — себе.  Однако взгляд... В нём застыли дожди. Не горечь. Не каприз. А тоска — тяжёлая, сдержанная, по-настоящему взрослая. Привыкший видеть под покровом красоты интриги, алчность и страсть, Юньжу невольно отводил глаза. Потому что здесь была тоска по любви. По той, что не требует доказательств. И не умеет притворяться. Такую уже, испытала Юньшу. И, может быть, потому осознавать это было — ещё больнее. Служанка вошла без предупреждения, как водится у тех, кто давно считает себя частью фона. Увидев евнуха, не склонилась, не замерла торопливо, а лишь бросила на госпожу взгляд и, расставляя еду на стол, пробормотала — больше себе: — Всё бы лучше, кабы Его Высочество хотя бы письмо прислал. А то как уехал — так и сгинул, словно вы не жена у него, а наложница из-за ширмы. Повисла тишина. Ланьюй вспыхнула, как если бы в лицо ей плеснули горячего вина. — Замолчи! — отрезала резко. — Ты забываешься. Сделав вид, что не понял, Юньжу глубже склонился над резной шкатулкой, в которой хранились украшения: янтарные серьги, нефритовый гребень, брошь в виде хризантемы. Для неё, выросшей девушкой в бедности и чужих стенах, каждая из этих вещиц была откровением. А для ванфэй не находилось никого, перед кем можно было бы ими похвастаться. До него. Минуту спустя, когда служанка удалилась, она сама подошла ближе. Молча села напротив, провела пальцем по крышке шкатулки, произнеся глухо: — Не думай дурного. Его Высочество… он добр. Это я во всём виновата. Он пытался. Сначала. Евнух молчал. Не знал, к чему ведёт разговор, но чувствовал — за ним скрыта рана. И если она уже начала — пусть скажет. — Мне тогда было всего тринадцать. Мы с тобой почти ровесники, разве нет? Скоро будет восемнадцать, — добавила тихо, словно себе напоминая. — Нас поженили по соглашению. Великая Императрица и моя мать всё уладили задолго до свадьбы. Меня растили, зная, что стану женой старшего принца. Учили, как держать себя, как говорить, как выглядеть безупречно. Но никто не учил… как быть женщиной. Помолчала. Губы дрожали, голос то креп, то снова спотыкался. — Я слышала, конечно, кое-что. Но когда он… когда вошёл ко мне в ту первую ночь и… и начал раздеваться… Я… я потеряла сознание. Просто от страха. Очнулась уже под утро, под покрывалом. А он спал на полу. На ковре. Не прикоснулся ко мне даже пальцем. Подняла глаза медленно, будто боялась, что увидит в нём осуждение. Но Юньжу только ждал. Тихо. — Потом я пыталась. Хотела… хотя бы понять. Позволить. Но стоило ему прикоснуться, я сжималась, как улитка. И он устал. Сказал Матери-Императрице, что не хочет делить ложе без любви. Что его заставляют быть марионеткой. Я не обижалась. Я и правда… не была женой. Замолчала. Потом чуть улыбнулась, с горечью: — За пять лет мы так и не стали близки. А теперь он уехал, не попрощавшись. Ни письма, ни знака. Я стараюсь не быть ему обузой. Только выдохнув, Юньжу даже не знал, что сказать.    — Приготовь мне отвар, — добавила вдруг. — Не для Господина. Для меня. Чтобы распалить кровь. Я устала бояться. Не стал колдовать. Не в этот раз. Вместо этого отправился в архив храма и дворцовую библиотеку. Искал не зелья — книги. Даосские трактаты о взаимной гармонии, наставления «для молодых жён», медико-философские свитки. В эпоху Тан это не считалось чем-то постыдным. Сексуальность рассматривалась как часть Дао — продвижение жизненной энергии. И Юньжу, зная это, выбрал именно этот путь. Под предлогом обучения — вместе с Ланьюй они начали читать. Вначале — украдкой, смущённо, глотая румянец. Потом отводили глаза, краснея ещё больше. А чуть позже… в покоях раздавался смех. Над неуклюжими иллюстрациями, над забавными пояснениями, над историями из древних притч. И когда в очередной вечер Ланьюй присела к нему ближе, чем обычно, расправив на коленях свиток, — евнух подумал, что, возможно, у девушки ещё будет весна. И что иногда отвар для сердца — это вовсе не настой. А кто-то, кто просто умеет слушать. Она смеялась. По-настоящему. Склонившись над раскрытым трактатом, где кто-то два века назад изобразил мужчину и женщину так, будто ни тот, ни другая не имели ни малейшего представления, как работает тело. — Посмотри, у неё нога изгибается аж за ухом… — проговорила сквозь хохот. — А у него лицо, будто он не желает, а страдает. Кивая, Юньжу едва удерживал серьёзность. Он пытался читать, водил пальцем, но в какой-то момент заметил, что её рука скользнула ближе. А потом — случайно, вроде бы — коснулась его пальцев. Не отдёрнулся. Но и не продолжил. Госпожа сразу замерла, чуть вздрогнула и быстро хотела убрать ладонь. Однако он перехватил — аккуратно, очень мягко, едва заметно, словно это была не кожа, а лепесток. — Ланьюй… — впервые за всё время позволил назвать её без титула. — Ты знаешь… я должен тебе сказать… кое-что… Подняла на него глаза глаза, в которых всё ещё искрился смех, но уже пробивалась тревога. — Ты думаешь, я тот, кто всегда будет рядом. Что можно смеяться, читать, коснуться — и это не будет ни грехом, ни ошибкой. Что я безопасен. Евнух. Ни мужчина, ни женщина. Поле без посевов. Вот только я не поле, моя Госпожа. Я — скрытая река. Говорил тихо, хрипло, потому что в горле стоял комок. — Мне нравится слушать, когда ты говоришь о нём. Потому что видишь Его Высочество глазами девушки, которая так и не успела стать женой. А во мне — ищешь тепло, которое должен был дать он. Это неправильно. Хотела что-то сказать, но парень уже накрыл её ладонь обеими руками, сжал — не как мужчина, не как женщина, а как человек, в котором было слишком много тишины. — Я… тоже иногда забываюсь. Думаю, что могу просто быть рядом. А потом вспоминаю: я не тот, кем кажусь. Во мне — тайна, за которую здесь казнят. Молчали. Долго. Наконец, она слабо кивнула. — Я просто хотела, чтобы меня кто-то держал, — прошептала, не поднимая глаз. — Не по долгу. Не по приказу. А просто… по доброте. Юньжу кивнул. — Я не смогу быть рядом. Он всё ещё сжимал её ладонь, а она — не убирала. Пальцы дрожали, будто под кожей таилась молния, готовая вырваться. Ни один из них не успел бы представить, что в эту секунду дверь распахнётся. И она распахнулась. Без какого-либо предупреждения, словно внезапно налетевший ураган — и с тем же выражением на лице в комнату шагнул Линжуй. Ледяной, как клинок в ножнах. Грязь на сапогах ещё не высохла. Доспехи — сняты наскоро, меч на боку. Лицо не выражало ничего… первые две секунды. А потом — увидел. Непозволительное прикосновение. Руки. Её — в его. Служанка взвизгнула, кинулась вперёд, срывая со стула наугад какой-то свёрток с вышивкой — и кинула прямо им на колени, пытаясь скрыть то, что уже было замечено. — Значит, так, — голос Его Высочества был тихим. Спокойным. До абсурда. А потому — особенно страшным. Слуга поднялся. Молча. Склонившись, покусывая губу. — Объясни, — выдохнул принц. — Объясни мне, что ты, евнух, делаешь в покоях моей жены. Но, кажется, в ответе как раз он и не нуждался. Подошёл на два шага. Резко. Почти рывком. — Или ты решил, что, раз меня нет, ты теперь замена, целитель, наставник и… — его голос срезался, — …любовник? Рука Линжуя рванулась к эфесу меча. Не выхватил. Только проверил, там ли. Потому что убить было слишком легко. А вот унизить, истерзать… — Прекрати! Он… ничего плохого не сделал. Я сама… велела ему остаться, — Ланьюй вскочила, впервые за всё время с криком, и встала между ними. Руки раскинула, будто могла собой защитить.  Господин не крикнул. Просто отстранил. Не женщину — препятствие, точно ветку, что мешает видеть поле битвы. — Велела? — рыкнул на неё. — Стало невмоготу за все эти годы? Вся комната дышала грозой, предвещая бурю, хотя за окнами пока только сгущалась темнота. Юньжу, к своей беде, молчал. Не оправдывался. Не просил. Стоял прямо, точно знал: если согнётся — переломится. Или его согнут — уже не распрямится. — Кнут, — тихо, почти беззвучно бросил принц, правда в голосе прозвучало то, от чего воины бы отступили назад.    Суньго немедля подал полосатый хлыст. Тонкий, плотный, которым ломали волю жеребцов. Его Высочество двинулся к мальцу почти вплотную, хватая за ворот, отдёрнул, так, что тот от неожиданности пошатнулся. — На колени, евнух… — приказал. — Перед тем, кто в этом дворце может одним словом отправить тебя в яму, а твою голову — свиньям на съедение. С тобой я поговорю позже, — не поворачиваясь к жене, процедил сквозь зубы. — Это не про тебя. Это про страх. Про власть. Про порядок, который нельзя оставить гнить.  Кнут свистнул в воздухе и, словно ядовитая змея, вцепился в спину.  Первый удар. С плотно сжатых губ не сорвалось ни звука, лишь веки прикрылись, да пальцы сжались, впиваясь ногтями в ладони. Второй — ниже. Вспышка боли и алый след крови проявилась на светлой ткани. Он бил молча. Третий. Четвёртый. Словно отмеряя долги. Ланьюй металась, рыдала, хватала его за руку, умоляла, клялась. Вот только он не слушал. Молодой евнух стиснул зубы. Пятый — по талии. Шестой — по бедру, так, что ноги не выдержали, подломились, и Юньжу всё же рухнул на колени. И даже так — ни стона, ни проклятий. Только хрипы из груди, да дрожь, которую уже не мог сдержать. После десятого Линжуй отбросил хлыст, вроде он обжёг ему руку. — Во двор. На колени. Пусть Небеса решат, достоин ли ты прощения, — процедил сквозь зубы. Отвернулся. Не от вида — от себя. 🌧 И дождь знал цену мольбам И вот на коленях, под беспристрастным небом, посреди луж и холодных каменных плит, стояла не евнух — девушка. Юньшу. Волосы прилипли к щекам чёрными, спутанными прядями, ресницы больше не различали, где дождь, а где слёзы. Спина пылала, вроде под кожей тлели угли, но жар не согревал — только жёг. А сверху, с равнодушной тяжестью, лил дождь. Прямой, плотный, как кара. Казалось, само небо злилось, рыдало вместе с ней — впрочем не от жалости, а от ярости. Кнут рассёк спину — плечи и лопатки, до живого. Глубже уже не кожа — кость. Ткань, что обматывала грудь и талию, спасла от полного уничтожения, но бёдра, ягодицы — всё пылало. Глядя в небо, сквозь ливень, она шептала — не богам, нет, а тому единственному, кто, быть может, всё ещё слышит, несмотря ни на что: — Если всё это — ради истины… ради Чэнь… ради отца… — Глоток воздуха, полный дождя, словно сама стихия проходила сквозь неё. — Пусть вода смоет унижение. Но не тронет память. Пауза. И ещё тише, как клятва сквозь зубы: — Я приму боль. Но не отрекусь от неё. * Немного раньше — за тонкими стенами, в боковом коридоре, пахнущем пеплом из курильниц и мокрым камнем — стояла Гуань Рэй. Неподвижная, точная, как всегда. Словно её вырезали из собственной тени и оставили ждать. Никто не знал, сколько времени она уже здесь. И уж точно никто не понял бы, почему, узнав о случившемся, она не направилась ни к Императрице, ни к Великой бабке, хотя служила обеим. Ей хватило одного взгляда, чтобы просчитать цепочку последствий. Но вмешиваться — не значит спасать. Когда Юньжу не вернулся вечером в коморку, она не всполошилась, не подняла тревогу. Просто заплатила. Монеты, будто старые друзья, прошептали всё, что ей нужно было знать: евнух попал в беду, и уже на дворе, склонённый под дождём, с рассечённой спиной, и гневом Первого принца, налитым в каждый ударе кнута. Слуга — безымянный, как и положено тем, кто живёт в тени, — по её распоряжению отправился к Третьему принцу. Это не было жестом милосердия. Только ход. Холодный, дальновидный, выверенный. У каждого во Дворце — свои ужасы под подушками, свои расчёты. У Гуань Рэй — особенно старые. Особенно личные.  И так посланный слуга стоял, дрожал — не играл, не переигрывал, а по-настоящему. Потому что в этом Дворце уже давно никто не знал, за что именно можно умереть. Иногда — за правду. Чаще — за то, что не солгал вовремя. Тяньжи слушал молча. Не перебил. Ни одного лишнего жеста. Даже глаз не оторвал от доски, где его камень — белый — стоял между чёрными, окружённый со всех сторон. — Повтори, — сказал тихо. — Его избили… Старший принц. Лично. За… непочтительность. Сейчас на коленях… — горло слуги сжалось, будто сам себе поставил капкан. — Во дворе. Под ливнем. Камень выпал из пальцев — не разбился, но звук был точно хруст. — А где сейчас Линжуй? — В своих покоях. Запретил входить. Медленно поднимаясь, казалось, от лица Его Высочества отхлынула кровь, только руки подрагивали — не от страха. От ярости, которую он ещё сдерживал.  — Пусть откроют. — Но… — Пусть. Откроют, — повторил, и это уже не была просьба. 🌩 Гром в тишине титулов Сквозь стены древнего павильона, словно сквозь пергамент, проникал шум дождя. Он не умолкал — словно сам Небесный Мандат рыдал. Над задним двором висела сизая тень, и под ней, всё ещё не приходя в себя, стоял Юньжу. Колени подкашивались, но он держался — мокрый, закутанный в тряпьё, пропитанное и дождём, и кровью. В какой-то момент — просто чтобы не рухнуть — прислонился к колонне, позволив лопаткам упереться в холодный камень. Дышать стало легче. Почти. Во двор Линжуя Третий принц вошёл без предупреждения, бросив взгляд на тонкую, обессиленную фигуру на земле. Миновал оцепеневших стражников, как будто их не существовало. Им оставалось только склониться — не потому, что он брат Господина, а потому что теперь он — Наследник.  Старший принц сидел в тени. Рядом — вино, нетронутое. Услышал шаги. Знал, кто идёт, но остался сидеть. И не поприветствовал. А это уже был вызов. — Зачем явился? — холодно бросил, не поднимая глаз.  — Ты нарушил порядок, — ответил Тяньжи, в голосе которого было слишком много стали для двадцатилетнего юноши. — Это мой двор. Мои покои. — А это, — кивнул на улицу, — евнух Императрицы-Матери. Он исполнял её волю. Молчание. Не глухое — звенящее. — Ты жалок, — процедил Линжуй, наконец поднимая взгляд, и в нём сверкнуло что-то слишком личное. — Они все тобой управляют. А этот, так вообще — маленькая крыса, которую я должен был задавить, когда впервые увидел. — Может, ты боишься не крысу… а того, что она видит — каким ты быть не хочешь? Рука старшего дрогнула, потянулась к кубку — и остановилась.  — Забирай своего изнеженного мальчика. Только знай: если ещё раз увижу его в покоях моей жены — живым не выйдет никто. Ни он. Ни она. Они впились взглядами друг в друга. — Ты что, совсем одичал на степных границах? Или с ума сошёл? Кто дал тебе право наказывать тех, кто под защитой трона?  Мужчина поднялся. Навис. Но Тяньжи не отступил. Не опустил глаз. Наследник — пусть и младший. А значит, выше.  — Неужели ты думаешь, мне нужно разрешение, чтобы наказать виновника, нарушающего мой покой? — Покой? — переспросил Тяньжи серьёзно. — Точное выражение для тебя. Теперь ты можешь себе позволить только его. Именно это слово в точности описывает твои отношения с супругой. Не удивительно, что Мать-Императрица велела окружить твою жену развлечениями — раз уж ты не смог дать ей ни сына, ни даже ласки. Я, слабее и младше, хотя бы пытаюсь продлить род Чжао. А ты? — Продолжение рода… — холодный голос Линжуя сорвался в насмешку. — Если твои слабые попытки — это спасение династии, мы обречены.  — Хочешь доказать, что ты достоин большего — бей в гонг. Прямо сейчас. Созови совет, скажи отцу, бабке, всем. Только вслух, а не кнутом по чужой спине. Или, может, ты привык побеждать в темноте? Молча. Секунда. Две. Смотрел на младшего, как тигр на обезьяну, спустившуюся в его логово. Потом — шаг в сторону. Тень улыбки скользнула по губам. — Забирай своего евнуха. Раз он тебе так нужен. Или, может… в этом причина, почему у тебя до сих пор нет детей? Тяньжи лишь сухо бросил: — Он — не вещь. Не игрушка. И уж точно не причина. Он — тот, кто честнее всех остальных при дворе. В отличие от многих, не боится быть собой. Ни перед тобой. Ни перед Великой Императрицей. Ни передо… мной.  С этими словами шагнул в ливень, не оглядываясь. Вода стекала по лицу, но не смывала выражения — решительного, словно в нём наконец пробудился не просто наследник, а хребет трона. Затем опустился рядом, не замечая холода, мокрой ткани, не обращая внимание на дождь. Кровь водой смылась с одежды Юньжу, но не изнутри. — Вставай. Ты под моей защитой. Тот кивнул почти незаметно, с трудом приоткрыв веки. С губ сорвался лишь хриплый вздох. Слуги подоспели с трепетом: один укутал принца в плащ, другой поддерживал евнуха под руку, третий подставил плечо. Юньжу не шёл — плыл между ними, едва касаясь земли ногами, уже не сдерживая стон. Несколько минут Линжуй стоял у проёма, похоже высекая решение из собственной ярости. Потом резко развернулся и, с оглушающим грохотом захлопнув створки дверей, бросил через плечо:  — Вина. И купель. Устал с дороги. А над павильоном всё ещё лил дождь, пряча силуэты людей под завесой тайны. 🌿 Когда трещит шелк трона  Неровные шаги таяли в лужах, оставшихся на каменных дорожках. Юньжу едва держался на ногах, но всё же выговорил, почти шепча, глотая боль: — В библиотеку… Пожалуйста, мой Господин. Поверьте, так лучше будет для всех. Не оправдывался. Не каялся. Только просил — как тот, кто уже выбрал страдание вместо утешения. Тяньжи задержал шаг. Глянул исподлобья. Не спорил. Не спрашивал, что за «всех» и почему «лучше». Просто пошёл рядом.  — Устроим тебе лечение. Потом отправимся к предкам. И если переживёшь эту поездку… — губы дрогнули, в голосе появилась нечто похожее на тепло, — …в следующий раз тебя буду пороть только я.  Попытка склониться в поклоне была тут же прервана едва заметным движением пальцев:  — Отдыхай. Тебе нужно продержаться до утра. Я постараюсь прислать лекаря. — Не стоит, Ваше Высочество... Я справлюсь. Гуань Рэй мне поможет. Когда израненное тело осторожно уложили на лежанку в дальнем углу библиотеки, вокруг не осталось ни души. Принц ушёл. За ним — охрана. Осталась только тишина, напоённая запахом старых свитков, дождевой сырости и крови, просочившейся сквозь ткани.  А за стеллажами за всем наблюдала женщина — просто безучастно смотрела, не вмешиваясь. И когда всё было кончено — развернулась и ушла, словно знала: первая трещина между двумя братьями уже прошла. Теперь достаточно лишь дождаться, когда она превратится в разлом. Навещать стонущую в бинтах и окровавленной одежде Юньшу она не собиралась. Та, что когда-то вызывала сочувствие, теперь раздражала — слишком быстрая, слишком проницательная для своего возраста. Такими рушат не только интриги, но и жизни. Избавиться от неё — становилось не просто желанием. Необходимостью. Иначе мечта, выношенная годами, погибнет прежде, чем начнёт дышать. 🌧 Будда, не забрал — теперь смотри. Одна, казалось, на всём свете осталась одна, ни помощи, ни сочувствия. Но ещё нужно было пожить, а для этого в первую очередь следовало обработать раны, иначе — к утру они воспаляться. И тогда никто не поможет. — Ну и зачем ты меня оставил на этой земле, отец?.. — прошептала, глядя в пол, словно в бездну. — Почему не забрал вместе с остальными? Что я тебе сделала плохого?.. — скривив губы, едва не захлебнулась хрипом. Движение далось с трудом. Сползала с лежанки, как раненая кошка, подтягивая себя руками, а ноги — будто не её. Одежду пришлось рвать почти вслепую — хорошо хоть ткань мокрая не прилипла к коже. И всё же когда бинты начали отлипать от спины, с губ сорвался стон — не человеческий, звериный, глухой, точно внутри кто-то выл. — Небо, слышишь меня?.. Ну же, ты всегда слышишь, когда слишком поздно. Так вот — сейчас как раз это самое «слишком». Гляди, гляди, как страдают те, кто тебе ещё верит… Ползла до угла, до закутка с заваленным мотлохом, где оставался котелок с настоем — ещё утренним, пахнущим ромашкой, корнем каламуса и чем-то горьким, что добавляют в лекарства для знати. Гуань Рэй, по милости ли, по забывчивости, не вылила остатки. Или просто не сочла нужным. На смоченной ткани трава почернела, но всё же ещё пахла целебным. Протирая себя — особенно плечи, бока, то, до чего дотянуться могла — выла. Шипела. Грызла губу. Сцепила зубы до скрежета, а глаза были сухи: слёзы в них уже иссякли. Тело выгибалось дугой. Каждый мазок — как новый удар ножом. — Лиса, — выдохнула. — Ты теперь лиса, Юньшу. Раненая. Загнанная. И одна. Даже смерть не захотела тебя забрать. Потом нащупала свой «секрет» — маленький кувшин рисового вина, выменянный у поварёнка за кусок янтаря с паучком внутри. Тот был суеверный, верил, что это амулет от сглаза. А она давно знала, что сглаз — это когда тебя замечают слишком сильно. Плеснула вино на раны — и закричала. Без стыда. Без силы сдерживаться. Крик, будто вылетел из самой печени, сжёг горло, отдался эхом среди полок. Несколько глотков внутрь, заставили чуть не задохнуться. Потом — снова ползком. Легла на живот, не заботясь, как выглядит. Натянула тонкое покрывало до бёдер — больше не смогла. Ничего уже не могла. Всё, что осталось — это боль. И тьма. И спасительный бред, куда она провалилась, не попрощавшись. 🌿 Пар под кожей. Лёд в голове Купель Первого принца была наполнена свежей отварной водой с мятой и горьким полынем, по настоянию лекаря — для ран и усталости. Но никакие настои не могли вытравить яд, закипающий внутри. Линжуй откинул голову к плитке, раскинув руки по краям мраморного края, и дыхание наконец стало ровным — по крайней мере, снаружи. Су Лянь, его младшая служанка, мыла Господина с осторожной нежностью, которую обучали годами. Сначала — только губка, только плечи. Потом — чуть ниже. Затем обнажённый торс, уже украшенный следами битвы. Девушка глотнула слюну, любуясь раскинувшимся зрелищем, изнемогая без мужского внимания своего хозяина. Склонившись совсем низко, замочив рукава до плеч, потёрла, как бы невзначай ниже пупка и прислонилась к уху с шелестом фраз: — Господин так загорел... На границе, видно, и правда солнце другое. И плечи стали крепче. Настоящий Тигр… Но он не слышал. Или делал вид. Мысли уходили в сторону — к степям, к шепоту дождя, к тому, как он вошёл во двор. Без отряда. Без приветствий. Без фанфар. Его не встречали. Ни знать, ни чиновники. Только короткий, сухой кивок от матери, поздравление от Императора и вежливое молчание от бабки, которая в лице больше сказала, чем все речи. Потому что не он — наследник. Потому что Императрица выстроила всё так, чтобы её младший сын сиял, а старший — оставался в тени, пусть и с мечом в руке. Собственный отряд остался в лагере за чертой столицы — смена на границе прошла успешно, в степи разбили кочевых мятежников. Он, разумеется, не командовал всем — у двадцатитрехлетнего принца таких полномочий ещё не было. Но он вёл авангард и принимал удар. Под его командованием был десяток сотников. И все они знали: Чжао Линжуй умеет побеждать. А потом — столичный двор. Хихикающие служанки. Сплетни. Пошлые взгляды. Его супруга — и всё тот же путающийся под ногами евнух. Которого даже называть по имени не хотелось. Сейчас стоя рядом с господином, верный слуга Суньго скомкано пытался оправдаться, уводя глаза: — Ваше Высочество… ну… я не помню, кто первый сказал, но говорил так, будто со свитка читал. С жаром. И ещё — это я не всё передал. А то бы вы точно его пришибли. — Почему не сказал, что мальчишка исполнял приказ Великой Матери? — голос Линжуя был не громкий, однако этого хватило евнуху почувствовать озноб. Быть выпоротым в назидание не хотелось. — Так я сам услышал это только от Третьего принца, а потом пошёл проверять. Правда всё. Да и служанки нашей Госпожи… клянутся, что никакой грязи не было. Только радость, музыка. Ванфэй будто расцвела — всё ждала вас. Сильное, резкое движение — и принц встал. Вода стекала по телу. Су Лянь едва не задохнулась, не зная, куда смотреть. — Значит, меня провели как ревнивого мальчишку? — сухо выдохнул он, вытираясь. — Кто-то выстроил ловушку. И я — сам в неё полез. — Господин… — начал было Суньго. — Подай одежды. Проведаем евнуха. И возьми мази. Всё, что у нас есть от ожогов, от кнута, от гнева. Голос его был тих, в нём уже не было ни ярости, ни усталости — только решимость. Только цель. Потому что даже если это была ловушка — теперь он в ней не один. Путь до библиотеки оказался глуше, чем мысли. За три года, что евнух жил при дворе, Линжуй ни разу не задавался вопросом, где тот спит, дышит, живёт. Теперь знал: маленькая каморка, освещённая единственным фонарём, в которой не было даже простого уюта. Тусклый свет отбрасывал длинные тени на стены. Воздух — спертый, плотный, пахнущий отварами, кровью… и рисовым вином. Принц, махнув слуге остаться у входа, медленно опустился на пол. Молчаливо разглядывал то, что сам же и сотворил. Оголённая спина, словно срезанная по живому, вся в хлестких полосах и рассечениях. С каждым дыханием у юнца вздрагивали лопатки — так дрожат птицы, не умеющие больше взлетать. И всё же — жил. Дышал. Упрямо. Молча. И это поражало сильнее любого сопротивления. Линжуй видел многое — раны, смерть, изуродованные тела. Он сам вершил наказания. Но вот сейчас, впервые, ощутил: это было слишком. Даже для него. — Что я наделал?.. Что со мной происходит в твоём присутствии? Будто в душу вселяется тёмный дракон. Готов поглотить тебя, спрятать… чтобы ты никому не достался. Рядом лёг свёрток с мазями. Принц аккуратно убрал мокрые пряди с шеи — не высохли от дождя. Осторожно провёл пальцами по коже. Вязкая масса легла ровно, но руки остановились — под подушечками пальцев почувствовались старые следы. Узкие, выцветшие… и один — особенно глубокий, на лопатке. След от стрелы. Такие он знал хорошо. Касательная, прошла по мягким тканям, не пробив кость, но оставив борозду на всю жизнь. — Кто ты, Юньжу?.. Что тебе довелось пережить? Ответ прилетел, будто с того света — хриплый, едва слышный, прерывистый: — Брат… ты пришёл?.. Забери меня… к родителям… я устал… Склонившийся мужчина над распростёртым телом, сглотнул. Горло сжалось — от того, чего он не ожидал. Жалости? Или чего-то глубже, что не принято признавать. — Нет… не заберу. Ты останешься. Ты мне ещё нужен, — прошептал, как обет, как вызов самим небесам. И продолжил. Мазь ложилась на раны, но не смывала вины. Пальцы скользнули ниже — вдоль талии, к бёдрам. Там почти не было следов, только кожа — натянутая, бледная — казалась хрупкой, как крыло мотылька. Почти нечеловеческой.  Не заметил, как его движения стали мягче, жаднее. Слишком живо ощущать тепло округлых ягодиц под подушечками пальцев. Слишком приятно. Вдох вырвался тяжёлый, едва сдерживаемый — с нотой чего-то чувственного. Член пульсировал в штанах приятной болью, а жар вожделения разлился по телу тяжёлой волной. Не то чтобы он не видел красивых задниц — напротив, перепробовал их немало: юных служанок, замужних женщин, куртизанок, даже барышень из уважаемых домов. Одни стремились сохранить невинность, предлагая лишь половинчатую близость — зато жаждали эйфории, словно за один миг хотели догнать всё, что упустили. Другие искали нового: ощущений, впечатлений, игр. Третьи же — хотели лишь права однажды сказать: «Я была с принцем».     Но с евнухом?.. Это уже было за гранью. Это — неприемлемо.  Тут же одёрнул руку. Быстро. Словно с отвращением — к себе. — Я точно рехнулся. Только недавно обвинил в этом Тяньжи, а теперь сам... Это просто… недотрах. Надо вплотную заняться гаремом. Или новой куртизанкой, — пробормотал себе под нос, укрывая тело на лежанке одеялом. Слишком тонким, чтобы прикрыть стыд. Встал. Подошёл к двери и резко крикнул: — Суньго! Почему за ним никто не ухаживает? Он в беспамятстве! Мать-Императрица приставила к нему Гуань Рэй! Эта женщина мне никогда не нравилась. Если ослушалась — значит, либо глупа, либо замышляет что-то. Приставь к ней кого-нибудь. Пусть следят. И найди её. Немедленно. Она нужна здесь.  Слуга молча кивнул и растворился в коридоре. А Линжуй остался. Не двигался. Не уходил. Не прерывал тишину. Лишь смотрел — на тонкую спину, подрагивающую в темноте. На этот живой свиток плоти, где отпечатался каждый его порыв, каждый удар, нанесённый не рукой — яростью. Медленно выдохнул, провёл пальцами по виску, точно пытался стереть из памяти самого себя. Дверь не хлопнул. Лишь приоткрыл. Вдохнул сырость коридора, и наконец снова стал тем, кем должен был быть — принцем, воином, сыном своего рода.  Последний приказ прозвучал глухо уже вернувшемуся слуге:  — И ещё, Суньго… пусть каждый день ему приносят еду. Горячую. Настоящую. С мясом. Пусть знает: он может позволить себе аппетит. А за окнами всё не унимался дождь — смывая, смягчая, но не отпуская. Как боль и вина, что теперь жила внутри каждого из них. 🌿 Пища боли и поцелуй дождя Юньшу не знала, что к ней приходил её палач. Не знала и того, что именно он спас её спину от воспаления. На следующее утро она пришла в себя — боль никуда не исчезла, но была… терпимой. Это и насторожило. С чего вдруг? А Гуань Рэй, та самая, что ночью сбежала, как последняя крыса с тонущего судна, теперь как ни в чём не бывало сидела рядом и хлопотала над ней с такой приветливой, натянутой улыбкой, что хотелось спросить — кто её рисовал? Но разбудила Юньшу не забота, не подозрения и не страх быть разоблачённой. А запах. Он был настолько неуместен для этой пыльной коморки, что будто пришёл из другого мира. Горячее, острое, пряное, с кислинкой имбиря и сладостью риса — даже слюна скатилась по уголку губ. Подносов было два. Красивых. С крышками. С небольшими пиалами, полными мяса, супов, паровых булочек. Живот, давно провалившийся между рёбер, громко заурчал. Подняться с лежанки с первого раза помешала боль в спине. Но остановить её не смогло ничего. — От кого все эти яства?.. — пробормотала, едва сделав глоток из поданного ей отвара. — Прислано от Наследного принца. И от Старшего, — с кривым лицом ответила Рэй, сдерживая раздражение. — Вначале калечат, даже не выяснив правды, потом пытаются подкупить. Не тебя — своё эго. Думаешь, они заботятся о таких как ты?.. Не обольщайся. Завтра забудут. Девушке было всё равно. Лишь медленно, осторожно поела — и снова провалилась в сон. Глубокий. Без сновидений. Словно тело само вытеснило сознание, чтобы оно не мешало заживать. К обеду библиотека затаилась в тишине. Даже стеллажи, казалось, склонились, когда появилась Она — Великая Мать-Императрица. Сама. Неся с собой запах благовоний и силу, перед которой не преклонялись — замирали. Поморщилась от духоты и лекарственных трав, но всё же махнула рукой — мол, потерпит. И подошла. Попытавшись подняться, как Юньшу остановил взмах руки. — Не стоит, дитя. Ты хорошо потрудилась. — Глаза взрослой женщины были на удивление мягкими. — Наконец-то мой старший внук вспомнил о жене и об обязанностях. Сегодня они даже пришли приветствовать меня лично. Ванфэй, благодаря тебе, расцвела. Так что ты заслужила награду… и отдых. Помолчав, оценивая девушку долгим, почти материнским взглядом, затем добавила: — Я позволяю тебе отбыть с Наследным принцем. Конечно, как только ты поправишься. И ушла, оставив за собой шлейф власти. * За три дня раны Юньжу прилично затянулись. Что помогло — мази от Первого принца, усилия Гуань Рэй или желание жить, проснувшееся с первым кусочком тушёного мяса — сказать было трудно. Но теперь она могла вставать, выходить, двигаться. Правда не понимала: злиться на Линжуя — или ждать новой встречи. Вернувшись к обязанностям, первым делом направилась туда, где её действительно ждали — в покои Яньшоу Он не забыл. Сидел у окна, обхватив руками колени, рассеянно разглядывая капли дождя на ветках. Но стоило тихим шагам коснуться пола, как обернулся — и в глазах вспыхнула радость. Вскочил, тут же вспомнив, что всё же он принц, и сел обратно, сцепив пальцы. — Ты не пришёл… — тихо упрекнул. — В ту ночь. Я ждал… Очень. Юньжу улыбнулась. Едва заметно. Осторожно поставила на столик коробку, завернутую в простую ткань. — Не мог. Зато пришёл сейчас. И принёс вам кое-что… Он открыл коробочку, в которой лежали две крошечные зверушки, скрученные из сухих трав и тонкой бумажной нити. — Сделал их, когда не мог встать с лежанки. Эти — для удачи и от кошмаров. Один — на руку. Второй — чтобы охранял ваши сны.  Мальчик взял подарок. Помолчал. Потом поднял глаза: — Ты больше не будешь уходить? — Только если сами прогоните, — сказала Юньшу, осторожно садясь рядом. Впервые за всё время во дворце ей показалось, что здесь кто-то действительно рад её возвращению. Без задней мысли. Без интриг. Просто — по-человечески. 🌿 Когда птица поёт на груши, что два раза цветёт Наследник с приближёнными уже собирался в путь: их ждала дорога к предкам, к храму у горных источников, где чтят кровь и забывают слабость. Поэтому Юньжу спешил закончить рисунок, тот самый, что пообещал создать для Ланьюй — в подарок её супругу. Только вот рисовал он не от её имени. Каждая линия, каждый мазок были её — Юньшу — признанием в чувствах, которые нельзя было произнести. Она вложила в картину всё, что не решалась сказать: краски неба, трепет ветвей, дрожащие воды весны. Когда на листе расцвела груша — наполовину в цвету, наполовину уже в плодах, — а в её кроне запели птицы, девушка отстранилась. Взглянула на творение — сдержанно, но не без гордости. Потом пригладила складки на тёмном одеянии евнуха и, не оборачиваясь, шагнула в густеющие сумерки, опустившиеся над дворцом. Шла к покоям Линжуя. Передать рисунок ванфэй через слуг она не могла — не решалась. И не хотела. Не в этот раз. Был ещё один повод, застарелый, не отпускавший. Подвеска. Та самая, вырезанная из древнего кипариса рукой её отца, с иероглифом «守» — защита. Он делал такие для всех своих детей, как оберег. И Юньшу надеялась, что принц не выбросил её, после борделя. У врат покоев она попросила стражу доложить: — Евнух Юньжу просит аудиенции с Господином. Если же Его Высочество занят — прошу передать рисунок. Это подарок… от его супруги. Она уже отвела взгляд, готовая повернуться, — когда сзади раздался знакомый голос: — Можешь войти, евнух Юньжу… и самолично вручить. Линжуй не отводил взгляда, наблюдая, как мальчишка нервно покусывает губу, а на щеках выступает непрошеный румянец — живой, взволнованный, настоящий.  — Ну же… проходи, — добавил спокойно, почти равнодушно. Почти. Перешагнув порог, юнец всё ещё крепко сжимал в руках свёрток — будто это была последняя соломинка, способная удержать на поверхности. В покоях было уютно: мягкий свет изысканных ламп отбрасывал золотистые блики, от бронзовой курильницы тянулся дымок древесных благовоний, а в углу потрескивал в жаровне уголь. Казалось, сама комната дышала — медленно и глубоко, как её хозяин. Подойдя ближе, он встал на почтительном расстоянии, протягивая свиток обеими руками, так и не осмеливаясь поднять глаза. — Для Вашего Высочества. Работа… над которой трудился не я один. Но отдать хотел сам. Чтобы ничто не исказило — ни слово, ни чужая рука. Принц молча развернул картину. Смотрел слишком долго. За это время сердце Юньжу успело замирать, биться учащённо — и снова замирать.  — Это… — начал Линжуй, но осёкся. — Груша? — Да. Наполовину в цвету, наполовину с плодами. Так бывает… если весна пришла раньше, а зима не до конца ушла. Тогда дерево живёт сразу в двух временах. Теперь взгляд Его Высочества скользил не по птицам, а сквозь них. Потом, тише — уже не к рисунку, а прямо к нему:  — Ты не только рисуешь. Ты говоришь — молча. Громче, чем иные криком. Что хочешь за свои труды? Тот замер. Потом чуть склонил голову: — Я бы не осмелился просить благодарности… Тем более это — просьба вашей супруги. Приподняв бровь, принц выжидал: вдруг передумает. Затем поднялся, взглянув в сторону: — Суньго. Пусть накрывают на стол. И подадут вино. А потом жестом пригласил к низкому столику, покрытому зелёным шёлком. Этого точно не ожидал евнух. Воздух застрял в груди, но возразить он не посмел. Подали быстро: рис с лепестками лотоса и цветами персика, запечённую рыба с имбирём, нежную утку с хрустящей кожей, маленькие тарелки с соленьями, мисочки с закусками. А на отдельной подставке — крохотные булочки, начинённые сладкими бобами и мёдом. Вино — янтарное, густое, с запахом диких слив и выдержанных трав. Юньжу сел, между делом нервно проводя ладонью по циновке, не дотрагиваясь до палочек, пока Линжуй не взял свои. Суньго наливал, скептически косясь в сторону евнуха. В его взгляде плескалась тихая обида:  «Ну подумаешь, выпорол. И что с того? Мне — бывало и хуже. Но я с ним пил только на границе, у костра. А тут? Ни разу». Начав трапезу, Юньжу брал мелкие кусочки изящно, как-то по-девичьи. Его пальцы были тонки, движения — точны. Но когда он потянулся за булочкой с пастой из чёрного кунжута, рука дрогнула, соскользнула, сдоба чуть не упала, и Линжуй непроизвольно подался вперёд, собираясь её поймать. Их пальцы соприкоснулись.  — Ты родился в богатой семье? — вдруг спросил он. Еда тут же пошла не в то горло: закашлялся, отводя взгляд. Воспоминания, похороненные слишком глубоко, внезапно поднялись со дна. Лгать не мог… но и говорить правду — тоже. — Это было давно. Детство почти стёрлось. Подняв рюмку, не став больше расспрашивать, принц произнёс: — До дна. Глоток оказался горячим, обжигающим. Вино текло по горлу, оставляя послевкусие терпких ягод и медовой тяжести. Щёки Юньжу снова залило румянцем — теперь уже не от смущения, от жара.  Снаружи, за окнами, угасал вечер. Где-то далеко бил колокол. И только Линжуй смотрел, не отрываясь. Словно видел перед собой не просто парнишку. Не слугу. И даже не подданного. А загадку, которую с каждой минутой всё сильнее хотел разгадать.  🌿 Иероглиф, начертанный сердцем Понимая, что вино быстро затуманивает здравый смысл, евнух привстал, пошатнувшись. Сердце колотилось, а желание сбежать из этой комнаты перекликалось с другим — остаться.  — Это точно ни к чему хорошему не приведёт, — пробормотал себе под нос, поклонился и было собрался направиться к выходу.  Но господин, лениво потянувшись за вином, снова наполнил чашу — и жестом велел всем удалиться. Пригубил, затем подал другую — ему. Настойчиво подтолкнув ещё на «пару глотков».  — Погоди... — голос у него стал бархатным, с лёгкой хрипотцой. — Я ведь не всё сказал. Никому бы не признался, но мне нужна твоя помощь. Знаю, ты силён в каллиграфии... А я всё никак не могу правильно вывести «鬱» — вот проклятие, а не знак. Сразу же потянувшись, доставая кисть — тонкую, с беличьим ворсом, и резной ручкой из чёрного дерева. Юньжу подсел ближе, не успев осознать, как между ними исчезло практически всё расстояние. Склонился к чернильному камню, начала растирать тушь. Принц же, торопясь, мазнул неверную линию.  — Вот так? — сдержанно усмехнулся. — Почти... — голос дрогнул. Оказывается, даже идеальные мужчины чего-то не умеют. — Давайте вместе.  Коснулся его руки. Пальцы — на пальцах. Тёплая, живая ладонь поверх другой — сухой, собранной, мужской. И вместе они начали вести линии. Не только по бумаге — по воздуху между ними, по собственной сдержанности.  Неожиданно евнух засмеялся. Легко, по-настоящему, пусть и хрипло. А Линжуй склонился ближе. Его дыхание обдало щеку.  — Я тебе нравлюсь, Юньжу? Тот вздрогнул. Хотел отпрянуть. Но не сделал этого. — Не как господин. Не как принц. А как мужчина. Что ты чувствуешь? Вино говорило за него. Кровь стучала в висках. Взгляд утопал в тёплой глубине его глаз — без холода, без контроля. Оставалась только жара. Безудержная. Неловкая. Настоящая. Линжуй провёл большим пальцем по его губам. Они приоткрылись. Он задержался там — мягко, неторопливо, как будто проверял: можно ли? Понравится ли? Юньжу не отстранился. Только сильнее захватил. А потом — язык, осторожный, колеблющийся, коснулся подушечки. И этим выдал то, на что не хватало слов. Вздох сорвался с его губ, а грудь в момент тяжело поднялась. Принц замер. Вторая рука уже уверенно легла на ягодицу — властно, не оставляя сомнений, подвигая, вжимая его в себя. Твёрдый выступ упёрся в промежность, и тела сблизились — плотнее, чем позволено, ближе, чем допустимо. И в этот миг Линжуй будто расщепился надвое. «Прекрати. Что ты творишь? Это евнух. Это мальчик. Это...» — разум пытался встряхнуть, залить холодной водой, напомнить о статусе, долге, опасности. Но тело — тело, ведомое какой-то древней, первобытной силой, не слушалось. Палец во рту двигался — жёстко, требовательно, готовя к большему.  Юньшу, сама не заметив, начала издавать звуки — низкие, грудные, почти нечеловеческие. И ей вдруг, до боли, захотелось, чтобы он сорвал с неё одежду. А дальше... В теории знала, как это должно быть — где что происходит, куда и как. Но сейчас всё это ощущалось чем-то иным: не просто интимным — сверхъестественным, запретным, неправильным… и всё же пугающе желанным.  Губы его приоткрылись, нос улавливал запах — тела, пропитанного остатками лекарственных трав, страхом и их общим желанием. Линжуй чувствовал, как сгорает изнутри. Был готов взять — прямо здесь, сейчас, наклонив, вбиваясь резко сзади. Неважно, кто перед ним: юноша, евнух, дух во плоти или само искушение. Ему хотелось испытать, что будет дальше, и это «дальше» уже не поддавалось разуму. Потерял остатки самоконтроля, будто вино, желание и этот невидимый огонь в его венах слились в один приказ: взять. Потянул Юньжу за подбородок — грубо, властно, с тем самым хищным взглядом, который не просит, а требует. Губы Юньшу дрогнули, глаза распахнулись — в них не было страха, лишь растерянность и затаённое согласие человека, который давно знал: однажды это случится. — Встань на колени, — прошептал принц, но это был не приказ — вызов, признание, борьба, проигранная с самого начала. Опустилась медленно, чуть ли не торжественно. Пальцы дрожали, когда принялась расстёгивать пояс. И когда ткань сползла с его бёдер, освобождая не только налитую плоть, но и его сокровенное желание, он выдохнул — коротко, глухо, словно впервые ощутил, что значит быть живым. Ни одна из женщин, кто бывал с ним — ни благородная, ни падшая — не вызывала подобного жара: предвкушения, стыда и едва заметного ужаса. «О, Небо…» — только и взмолился молча. Закрыл глаза. При первом осторожном касании языка — выругался. Тихо. Грубо. Но не остановил. В этот момент весь его мир сузился до ощущения рта — тёплого, неторопливого, лишённого девичьей мягкости, впрочем, и не совсем мужского. Обволакивающий жест неумелых губ заставил обхватить ладонью затылок, подтолкнуть правильно, направляя. «Евнух», — шепнул внутренний голос, словно пытаясь вернуть самообладание. «Евнух», — отозвался другой, будто подбадривая. Видел — неопытность. Чувствовал. И именно это подкупало: болезненная откровенность, наивность, вызывающая трепет, не отвращение.  — Просто представь, как бы ты хотел, чтобы тебя ласкали… будь ты полноценным мужчиной. «Ласкали?» Об этом Юньшу не думала — до тех пор, пока его губы не коснулись её груди в борделе.  Мужская ладонь легла на запястье, прижала — показывая, как правильно. Нужно было не просто подчинение, а понимание. Бормоча что-то невнятное, вполголоса, Линжуй тихо хныкнул, когда кончик языка осторожно прошелся по всей длине, задевая набухшие вены. Она подняла взгляд вверх, вглядываясь в расширенные зрачки своего господина, не веря, что такими касаниями может подчинить могущественного мужчину. Восторг затрепетал в душе — и Юньшу вновь погрузила в рот его плоть, стараясь вобрать всю длину.  Теперь уже она сама задавала темп — растягивая удовольствие, играя с ритмом. Но ему хотелось другого: перехватил инициативу, ускоряясь, не собираясь смаковать. Ведь он столько ждал, столько мечтал — долгими ночами, в воображении. И она не противилась: с каждым толчком принимала его всё глубже. Слабые стоны смешивались с дрожью, тело напряглось до предела — готовое сорваться в любую секунду. Но взгляд Линжуя не отрывался от склонённой фигуры. Где-то глубоко, под этой лавиной безумия, рождалась одна мысль: «Если это грех — пусть он будет смертным».   И вот настал миг, когда казалось, душу вырывает изнутри: ноги подогнулись, он вцепился в ближайшую ширму, а второй рукой резко натянул Юньжу за волосы — так сильно, что тот взвизгнул, не ожидая такой ярости. Этот крик — короткий, сдавленный — растворился в хриплом, тяжёлом дыхании мужчины. Движения бёдер стали резче, грубее; он входил глубже, задыхался, теряя контроль… и всё же продолжал, не в силах остановиться. Закатывая глаза, она с трудом хватала воздух — то ли от нехватки, то ли от бешеного темпа, с которым каждое движение вбивалось в горло. В висках гремело, сердце колотилось в груди, и в какой-то момент ей показалось, что она просто потеряет сознание.  Но даже на грани, с телом, охваченным жаром, сжимала бёдра — крепко, судорожно, вызывая волну, не понимая, откуда дрожь, почему одновременно хочется плакать и смеяться.  И в этот миг она поняла: тело предало её. Нет, оно выбрало. И жаждало большего. Принц сжал зубы, не выдержал — и сорвался. Его накрыло. Тело задрожало, горячее семя вырвалось в тугом, пульсирующем толчке. Застонал, почти зарычал — так, словно всё, что сдерживал до этого, вся его извращённая суть, наконец прорвалась наружу. Несколько долгих секунд он просто стоял, тяжело дыша, ощущая, как спадает жар, как мир понемногу возвращается на место. И только тогда их взгляды встретились.  Юньжу застыл. Щёки пылали, грудь резко поднималась, казалось, воздуха не хватает, чтобы угнаться за телом. А глаза... слишком блестящие. Влажные. Пустые — или, наоборот, до краёв наполненные тем, что невозможно было выразить словами. Теперь в растерянности оказался сам Линжуй. Осторожно отстранился, словно касался пороха, присел рядом, перевёл дыхание и хрипловато выдавил: — Прости... Похоже, я был слегка... напористей, чем собирался. Провёл пальцем по губам — влажным, припухшим, с налётом солёного привкуса от слюны и спермы. Взгляд метался по лицу — всё ещё раскрасневшемуся и напряжённому, — пока снова не остановился на глазах. И тогда, тише прежнего, почти неуверенно, прошептал, вглядываясь: — Тебе ведь тоже понравилось... Я прав? Евнух вскочил, не чувствуя затёкших ног, напрочь забыв о приличиях — да и какие приличия после этого. Не поклонившись, вылетел за дверь стрелой, едва не сбив с ног Суньго. Тот отшатнулся, скорее от напряжения в воздухе, чем от столкновения, — и тут же метнулся внутрь, предчувствуя неладное.  Нет, он знал Юньжу. Парнишка ловкий, шустрый, умевший исчезнуть в тени, если того требовало положение, и появиться — когда выгодно. Но сейчас в его взгляде полыхал не страх. Он бежал не от наказания. Он спасался от самого себя.  Суньго толкнул дверь, не спрашивая позволения. Господин застёгивал одежду. Медленно. Чересчур спокойно. Воздух был густым — не просто от духоты, пота и вина, — в нём висело что-то иное. Что-то тяжёлое, вязкое, как пар от свежей крови. Запах вожделения, который он хорошо знал, хоть и не произносил вслух. Не задал ни единого вопроса. Просто склонил голову и замер в ожидании. А принц, даже не взглянув, бросил устало: — Принеси вина. Много. Думаю, теперь я буду пить чаще. Вышел так же тихо, как вошёл — без звука. Но внутри что-то сломалось, потому что понял: сейчас случилось то, после чего прежнего Господина больше не будет. И, возможно… ни Юньжу, ни его самого.

***