Часть 5 Между телом и целью

***

🌿 То, чего не должно было быть Когда двери покоев захлопнулись за её спиной, Юньшу сорвалась с места, не разбирая пути. Бежала, словно расстояние могло стереть то, что только что произошло. Будто каменные плиты под ногами способны были соскрести с кожи запах Его Высочества. Воздух рвал лёгкие. На коже — испарина. Во рту — вкус запретного. В висках стучало: «Я позволила. Я ответила. Я хотела. Он не должен был видеть моих чувств. И всё же… увидел». Тёрла губы рукавом — почти по-детски, как испуганный подросток. Но в глазах уже горело другое: ясность. «И что с того?» Она не имела права на чувства. Не сейчас. Не в этом дворце. Не с этим человеком. Что бы там ни происходило между ними — это слабость. Ошибка. Трещина, которая может разломать всё здание, которое она строила. «Мне не дано выбирать, кого любить. Но я могу выбирать, что делать». Она пришла сюда не ради славы, удовлетворения тела и поцелуев, которые всё равно никогда не будут честными. Она пришла за правдой. Значит, теперь надо переиграть Линжуя. На одном из столов ожидал пергамент — с печатью Наследного принца. Уже сегодня на рассвете Юньжу должен сопровождать его в военный лагерь, что раскинулся далеко за чертой города. И в этом письме было всё, что нужно. «Если он — мой брат… я узнаю. Если нет — использую другие средства. Но не уйду с пустыми руками». 🌿Цель в сердце Поле для смотра стелилось под утренним солнцем. Под багровыми навесами на помосте — Император: сонный, с лицом, в котором отражалась усталость не одной ночи, а целой эпохи. Вокруг него — свита, придворные, наложницы, но всё это было лишь занавесом. Ни почестей, ни наград, ни даже намёка на триумф. Только сухие фразы, обязательные формулы и вежливое безразличие. Немного в стороне стоял Линжуй — с выправкой человека, которому уже не нужно подтверждение собственной силы. Тот, кто прошёл достаточно, чтобы не ждать благодарности, и понял: любое прославление его имени при живом наследнике — почти вызов, политическое самоубийство. Значит, оставалось молчание. И стойкость. Позади него теснились молодые офицеры, бойцы, знаменосцы. Среди них — Ли Юйчэн, самый сдержанный, напряжённо поглядывал на Старшего принца, пытаясь считать мысли по лицу. Рядом — двое, знакомых с юности: Чжоу Мушэн с вечно насмешливым взглядом. Он улыбался чаще других — но замечал всё. Таких не любили. Таких опасались. Или уважали. Или и то, и другое. И Чу Минцзэ — с косой, заплетённой в кочевом стиле, вольной осанкой степняка и дерзостью, которую никто не осмеливался усмирить. В нём чувствовалась прирождённая свобода. Говорили, когда-то они сцепились в борделе из-за певички — и, перемешав кровь с вином, стали друзьями на всю жизнь. Тяньжи находился на почётном месте, недалеко от отца. На первый взгляд спокойный снаружи, как подобает наследнику, но внутри всё дрожало, точно сердце его натянули на тетиву. Именно рядом с ним находился Юньжу — скромный, серый, почти невидимый. И всё же было в этом присутствии что-то вызывающе заметное. Будто рядом с будущим правителем стоял не просто слуга, а знак. — Сегодня день весёлый, — бросил Император, не отрывая взгляда от кубка с вином. — Пусть покажут, кто что умеет. Поднялся гомон. Движение. Десятки слуг принялись расставлять мишени, вели лошадей, несли луки. Шёлк женских нарядов шелестел под ветром. А в глубине, скрытая за вуалью, застыла Великая Мать. Веер у губ. Но глаза видели каждого. И запоминали. Когда очередь дошла до стрельбы, Цзюньхань, второй принц, уверенно шагнув, протянул брату лук. Намеренно тугой, широкий. Слишком тяжёлый. — Ты ведь избранный, братец, — сказал с мягкой улыбкой, в которой зазвенело нечто острое. — Покажи нам, как ты умеешь стрелять. Кто-то фыркнул. Кто-то хмыкнул, не сдержав смешка. Плечи Тяньжи едва заметно дёрнулись, а пальцы — задрожали. В этот момент, тихо, без лишнего шума, к нему приблизился Юньжу. — Мой Господин… — склонился, протягивая другой лук — охотничий, меньший, сбалансированный. — Этот будет легче. — Это не игра для детей, — язвительно бросили из толпы. — Зато будет честно, — ответил сам Наследник. Его голос прозвучал спокойнее, чем от него ожидали, но дрожь в руке всё ещё не унималась. Встав за спиной, чуть ли не касаясь плеча, евнух тихо, уверенно шепнул: — Отведите локоть назад, не выше уха. Тетиву держите глубже. Не дышите… Раз, два, три. Стрела сорвалась. Свистнула. Вонзилась в самый центр мишени. Толпа ахнула. Кто-то даже вскрикнул, и сразу после — затих. Шёпот покатился, будто волна по песку. Цзюньхань не шелохнулся, но челюсти заиграли под кожей. Великая Мать медленно опустила веер. А Император, впервые за весь смотр, поднял глаза. Старший принц смотрел на евнуха. Долго. Прищурено. Волна вчерашнего возбуждения прошлась от груди до низа живота, заставив эрегировать член. До этого сложенные за спиной руки пришлось переместить вперёд — прикрываясь. И подумать о другом: ведь если бы не то прикосновение — он бы так и не понял, не распознал. И всё же, даже теперь, после близости, казалось, что ухватить мальчишку невозможно. Слишком скользкий, слишком умный, слишком скрытный. «Этот малец — лезвие, спрятанное в тростнике. Глупо было бы не вытащить». Но Юньшу, как дочь семьи Чэнь, уже мало интересовали взгляды принцев династии Чжао. Стоя в тени развевающихся флагов, она всматривалась в лица: Ли Юйчэна, Чу Минцзэ и Чжоу Мушэна. Всё пыталась угадать — в чьих венах течёт та же боль, что и в её сердце. Кто из них — Чжэнъюй? Все трое были того самого возраста, что и брат. Крепкие, внимательные, каждый со своей походкой, со своей манерой держаться. И всё же она не могла быть уверена. Более восьми лет прошло с той ночи, и шесть из них девушка шаг за шагом собирала слухи, обрывки имен и полузабытые упоминания о мальчике, якобы спасённом, якобы усыновлённом офицером. Но нельзя же просто подойти к каждому — спросить, не был ли он когда-то Чэнь Чжэнъюем. Оставалась лишь одна, крошечная надежда: отец когда-то сделал брату подвеску — такую же, как была у неё и у Сяоли. Если он её носит… Если не потерял… если не выбросил… если. Пока взгляд метался по лицам, по движениям, по цепочкам и верёвкам на груди, по вспыхивающим в солнечных лучах украшениям — сцена изменилась, и Юньшу не сразу это заметила. Второй принц, явно задетый — неудачей, вниманием толпы, уязвлённым самолюбием, — направился к группе юношей вальяжно, будто ничего не случилось. Его голос прозвучал громко, с весёлым напором, с той самой слащавой язвительностью, по которой его и знали. — Ну что, раз уж праздник, чего стоять в стороне? Давайте и мы повеселимся. Стрельба! Кто промахнётся — ставит кувшин вина. Победитель... получает право выбрать себе награду. Любую. Толпа зашевелилась. Кто-то рассмеялся, кто-то крикнул в поддержку, поднимая шум и азарт. — А если победит кто-то не из знати? — вкинул с полуулыбкой Чжоу Мушэн. — Тогда... получит право кутить с нами. Всю ночь. И со своими друзьями — если, конечно, такие у него есть. И, не удержавшись, добавил — уже с прямым прицелом: — Верно, Старший брат? Не возражаешь? Тебе ведь по душе... мужская компания. — Он глянул на Линжуя с опасной искрой, на самой грани дозволенного. — Можно даже допустить к состязанию нашего общего любимца. Этот евнух, кажется, весьма точен в расчётах… А вдруг и сам стреляет не хуже? Рядом раздался короткий смешок, кто-то переспросил: «Серьёзно? Евнух?», а кто-то, наоборот, с заинтригованностью переглянулся. Внимание — как сползшая с флага тень — медленно переместилось на щуплого мальца. Тот вспыхнул, густо покраснев от неожиданного интереса, но глаза не прятал — только коротко кивнул и шагнул вперёд. Линжуй никак не отреагировал, просто смотрел, и в этом взгляде читалось больше, чем хотелось бы: ревность, досада... вызов. «Ты выручил Наследного принца… Ну что ж, теперь выкручивайся сам». В воздухе повисло не просто состязание. Это уже была арена. Испытание. Для одних — весёлое развлечение. Для других — проверка границ дозволенного. А для Юньшу… ещё один шанс. Подойти ближе. Посмотреть внимательнее. И, возможно, наконец увидеть — на чьей груди висит забытая подвеска из её детства.  🌿 Пыль, вино и вода Состязания начались шумно, с тем самым нетерпением, что бывает только у молодых мужчин, мечтающих доказать друг другу, у кого крепче рука и острее глаз. Прямо на поле установили мишени: сначала — подвешенные щиты, затем — глиняные горшки. Смех, подначки, громкие ставки: всё смешалось в горячем воздухе, пропитанном пылью и самолюбием. Принцы участия не принимали — «нечестно будет», решила толпа. Особенно если на арене окажется Первый. Линжуй славился меткостью, и никто не хотел выходить против него просто для того, чтобы быть эффектно поверженным. Сам он стоял в стороне, слегка усмехаясь, но по движению пальцев было видно: лук он всерьёз не держал уже слишком давно — и рука тосковала. Когда очередь дошла до евнуха, из толпы послышались громкие улюлюкания. Кто-то отпустил шуточку — дескать, следующий будет повар с черпаком. Юньшу до дрожи в пальцах захотелось подойти и треснуть каждого по затылку. Но она лишь взяла лук, натянула тетиву и начала стрелять — одна стрела за другой, точно в цель, будто между прочим, без надрыва, без позы. Гомон сменился удивлённым молчанием. А затем толпа разразилась хохотом — теперь уже над теми, кто сам не попал. — Даже евнух стреляет лучше, чем вы, гордые соколы! — выкрикнул мужчина средних лет, и ему с радостью поддакнули. Но по-настоящему воздух загустел, когда остались двое: Ли Юйчэн — с выправкой воина, взглядом волка, и Юньжу, в котором, казалось, не было ничего, кроме выдрессированной покорности. Хотя сегодня всё в нём кричало об обратном. Теперь мишень двигалась — слуги подбрасывали диск вверх. Уровень уже совсем другой. Толпа зашепталась, зазвенели монеты. Почти все поставили на офицера Ли — стрелы у него летели, как влюблённые духи, прямо в цель. Лишь один человек поступил иначе. Линжуй без слов сдёрнул с пояса увесистый кошель и бросил его в сторону ставок — на евнуха. Без пояснений. Просто бросил взгляд — долгий, со скрытым смыслом: «Посмотрим, на что ты ещё способен». Малец прищурился. Сердце грохотало внутри, отбивая тревожную дробь — ему отчаянно хотелось доказать, что он стоит дороже всех насмешек. Что не хуже этих самоуверенных мужчин. Выше. А значит нужно было победить. Но ещё сильнее — жгло желание проучить Первого принца. Первым выстрелил Юйчэн — быстро, без лишней подготовки. Стрела вошла в самый центр, с резким щелчком вонзившись в сердцевину мишени. Чётко. Толпа загудела: — Вот это удар! Вот это глаз! Выдохнув, евнух натянул тетиву. Выстрелил… чуть выше. Мужчины взревели — победа! Всё обернулось, как и ожидалось: Юйчэна хлопали по плечам. Кто-то уже ринулся за вином, предвкушая праздник и вечернюю распущенность. Старший принц скрипнул зубами, а во взгляде мелькнуло не разочарование — подозрение. Тем временем Цзюньхань, лениво склонив голову, бросил в сторону, обращаясь к собравшимся: — Лук у тебя, офицер Ли, что надо. И раз уж победил — выбирай: золото… или вино с развлечениями. Обведя взглядом сослуживцев, Юйчэн усмехнулся, видя, как тем не терпелось сорвать пояса и потерять достоинство: — Если «развлечением» будет тот павильон у воды — согласен. — Слишком скромно, — хмыкнул парнишка за спиной. — Кто считает это скромным, просто не знает, что бывает в таких павильонах, — бросил Чу Минцзэ, не сводя взгляда с речной кромки. Рядом с ним тихо рассмеялся Чжоу Мушэн, но вслух ничего не добавил. Ещё утром, в преддверии смотра, кто-то из принцев — возможно, сам Цзюньхань, а может, и кто повыше — распорядился подготовить плавучий павильон: накрыть столы, пригнать музыкантов, и вместе с ними — женщин из речных домов. Из тех, что умеют развлекать… без лишней огласки. Всё в рамках праздника. Пока стрелы не в теле — пусть летят в мишени. Толпа понемногу двинулась к берегу — туда, где, казалось бы, ещё ничего не происходило. Хотя на длинной платформе, пришвартованной к трапу, уже горели фонари, звенела посуда, вовсю звучала музыка. С террасы тянуло жареным кунжутом, паром, маслом, чаем… и женщинами. Очень красивыми женщинами. Но Линжуй остался. Подошёл к мишени, наклонился. И тихо выругался. — Ах ты ж, мелкий засранец… — прошипел сквозь зубы, добавив потом такие слова, которые приличному принцу знать не полагалось. — Ты нас всех переиграл. Стоявший позади Суньго, удивлённо приподнял брови, наблюдая, как господин водит пальцем по верхней части. Там, куда «по ошибке» угодила стрела Юньжу, был пробит крошечный листик. Настолько малый, что его можно было принять за пятно. Настолько точный выстрел, что в любом гарнизоне мужчины бы просто замолчали. — Он не промахнулся. Он позволил победить, — повернул голову в сторону толпы, прищурился, выискивая знакомый силуэт. — Так кто же ты, Юньжу… на самом деле? А в это время, чуть поодаль, Юньшу продолжала смотреть на мужчин. На их азарт. На то, как они празднуют, смеются, дразнят друг друга — не догадываясь, что проиграли не евнуху… девчонке. * Вино подали сразу же — щедро наливая, с переливами в чашах, — и тут же раздался звонкий женский смех, будто кто-то плеснул весельем в огонь распущенности. Праздник начинал набирать обороты. И именно в этот момент кто-то крикнул: — К реке! Кто откажется — тот сдаёт одежду куртизанкам! Река — скорее широкий, прохладный рукав, разрезающий луг и лес — манила, как искушение. Юноши засмеялись, срывая с себя пояса, сбрасывая халаты, а самые смелые — и всё остальное. Одни ныряли с разбега, другие шли неторопливо, с удовольствием выставляя напоказ загорелые плечи и мокрые бёдра перед довольными девушками. Только один остался в стороне. На камне, в тени, стоял евнух. Бледный. Сжавшийся. Покрытый холодной испариной — словно не знал, чего боится больше: обнажённости… или воды.  Заметив это, Цзюньхань уже направился к нему. Улыбка — слишком широкая, чтобы быть искренней — растянулась на лице. Настал час расплаты. — Что, евнух? Плавать не учили? Или боишься показать своё тощее тело? Тот сделал шаг назад, но было поздно. Принц крепко схватил его за запястье, рванул — вроде бы играючи, словно в шутку. — Отпустите... — прошептал Юньжу, побелев лицом, как простыня, брошенная в снег. — Не надо… пожалуйста… — Испугался? — продолжал принц, прижимая его ближе. — Ещё недавно ты с таким пылом помогал моему братцу, а сейчас — смотри-ка, весь дрожишь. Уже волоча к воде, не обращая внимания на его слабые попытки вырваться — пока путь не преградила высокая, казалось, не сдвигаемая фигура. — С каких пор ты издеваешься над теми, кто слабее? — голос Линжуя прозвучал негромко, с вызовом. Попытавшись обойти преграду, Цзюньхань не растерялся: — С тех пор, как ты стал их опекать. — Оставь мальца. Найди себе более достойного соперника. — Тебя, что ли? — в его глазах мелькнул азарт, но в этом блеске было уже меньше легкости и больше острых углов. — Боюсь, ты проиграешь в первые же секунды, — холодно ответил Линжуй, пока во взглядах у обоих виднелись молнии, готовые ударить. Неизвестно, чем бы это всё закончилось, но парни, ещё мгновение назад резвящиеся в воде, уже поспешно выбирались на берег. Спор двух принцев был как надвигающаяся буря — лучше спрятаться, чем попасть под её удар. На правах победителя первым решился подойти Ли Юйчэн. С волос, рассыпавшихся по плечам, капала вода; стараясь не выдать тревоги в движениях, почтительно склонился: — Ваши Высочества, может, лучше переместить спор за стол? Павильон в нетерпении ожидает: столы накрыты, половина куртизанок — из самого Янхуэя. Вино охлаждено, тела — разогреты.    Цзюньхань уже раскрыл рот — собирался бросить что-то язвительное или дерзкое, но осёкся. Замолчал, уловив, куда устремлены взгляды не только старшего брата, но и Юньжу — будто оба в одно мгновение узнали то, что должно было остаться тайной. Их взгляды были прикованы к обнажённой груди Ли Юйчэна, с которой медленно стекали капли воды. На простом кожаном шнуре покачивалась подвеска — деревянная, потемневшая от времени. Ручная работа: каждая линия вырезана с любовью и упрямством. Лепестки дракона — выгравированы остриём ножа, а в центре — выжженный иероглиф: 守. Защита. Такая же. До последней черточки — как та, что когда-то сорвалась и выпала из-под одежды куртизанки с родинкой на груди в павильоне Янхуэй. Та самая, что сейчас лежала среди вещей Линжуя — спрятанная, но не забытая. Девушка, носившая её, приходила в снах, полных жара, беспокойства и тоски. Он шагнул ближе: взгляд обострился, черты лица — напряглись. — Офицер Ли… откуда у тебя это украшение? Тон был не такой, как обычно. Ни хладнокровия, ни бесстрастия… слишком личный. И это почувствовала Юньшу — всем телом, всей кожей. Втянула воздух судорожно, будто его не хватало. Сердце заколотилось так, что, казалось, каждый вокруг мог его услышать. Ведь она была уверенна, что он уже давно и забыл о том случае. Юйчэн провёл неторопливо пальцем по подвеске, слегка улыбаясь — с неожиданной грустью. — Это всё, что уцелело от прошлой жизни. От той, что была до того, как я стал другим. — Кажется, я видел её раньше, — медленно, почти не веря себе, произнёс Линжуй. — На ком-то. Очень похожую. — Уверены, мой Господин? Где? Это была девушка, верно? Молчание повисло между ними. В Юйчэне Юньшу вдруг увидела слишком многое — и всё сразу. Манеру держаться. Едва заметный наклон головы. Строгую, сдержанную осанку — точно такую, как у матери. Линию бровей — как у отца. Он и есть Чжэнъюй. Стоял перед ней, дышал рядом. Не мальчик из сна, не призрак, не мольба — реальность. Настолько живая, что стало страшно. Воздух перестал поступать в лёгкие. Горло сжалось. Слова застряли — как ком из боли, радости, ужаса. А сердце нашёптывало сквозь всё это: «Он... это он... брат…» Хотелось закричать, броситься, обнять, забыв обо всём. Но она не могла — не здесь, не так. Просто смотрела. Глотая внутри себя слёзы. Молча. Потому что теперь её боль имела лицо. И имя. — Да, — тихо выдохнул Линжуй, отводя глаза. — Да. Это была девушка. Юйчэн замер, будто на миг лишившись опоры. — Я… не смею на это надеяться, но... возможно, это одна из моих младших сестёр. Они пропали очень давно. Во время пожара. — Раз уж лучшие из павильона Янхуэй собрались здесь, — Линжуй скользнул взглядом по загорающимся огням, за которыми уже звучали флейты, перемежаясь с гулким гуцинем, — возможно, кто-то из них её знает. Или хотя бы слышал имя. Там я и встретил её. Давно поняв, что интерес старшего брата к нему угас, Цзюньхань уже растворился в пёстрой толпе щебечущих девушек. Он не терпел проигрышей. Особенно таких — без схватки, без финального выпада. А Линжуй всё ещё смотрел на Юйчэна — уже не как на воина или давнего друга, а как на нечто большее. Связующее звено между чем-то утерянным и ещё не найденным. — Юньжу… Эй! — резкий голос рассёк воздух. — Ты чего застыл? Засмотрелся? Или грудь господина Ли в лунном свете свела тебя с ума? Слуга вздрогнул, словно его прожгло насквозь. В словах скользнуло нечто большее, чем насмешка. Или он просто себе это придумал? — Простите! Я… Я вовсе не… — запнулся, смутившись, но затем, не успев остановить себя, выпалил: — Это подвеска. Видел девушку с точно такой же. — Да-а?.. — протянул Линжуй, насупившись. Голос стал ледяным, лениво-острым, — Интересно. Очень. Взгляд — жёсткий, прожигающий — впился в евнуха. — Иди за мной. — И добавил остальным: — С вами встретимся внутри. Приведите себя в порядок. Пошёл, не оглядываясь — знал, что шаги за спиной будут поспешными, чуть неуверенными, как всегда, когда малец лгал или прятал правду. Они оказались под сенью деревьев, далеко от чужих глаз. Остановился резко, так что Юньжу чуть не врезался в него. — Видел, значит? — Принц опёрся на ствол, скрестив руки. — А чего краснеешь? Провёл пальцем по манящим губам — едва заметно, будто случайно, и тут же убрал. — Всё, что было между нами... — выдохнул он, медленно, точно каждое слово обжигало язык, — забудь. Мимолётная слабость. Это не повторится. Никогда. А девушку — найди. Или я опять велю тебя высечь. Слуга открыл рот… и закрыл. Ничего не проронил. Потому что язык отказывался слушаться. Потому что чувства к этому человеку давно стали чем-то опасным. Слишком живым. Слишком... настоящим. И всё же минуту спустя выпалил: — Поцелуйте меня. — Что? — отшатнулся принц. Глаза расширились, как у человека, которого ударили под дых. — Повтори, что ты только что сказал, мелкий паршивец? — Поцелуйте, — уже твёрже. — Раз я вам больше не нужен, и всё, что между нами было, — просто плотская забава… так отплатите хотя бы этим. — Ты… — у Линжуя перехватило дыхание. — Ты вообще понимаешь, что несёшь? Казалось, хотел добавить ещё что-то о чести, правилах, порядке… но ничего не вышло. Слова застряли где-то в пересохшем горле, а кровь бешено стучала в висках. — Ах ты, мелкий… распутник, — процедил сквозь зубы, шагнув вперёд, всей тяжестью тела нависая над Юньжу. — Я тебе язык вырву… В реку швырну, понял? И никто не заметит. Но мальчишка уже быстро отступал, глаза блестели, губы дрожали. И, подхватив полы одежды, он бросился прочь — к павильону, не оглядываясь, не дав принцу ни одного шанса всё вернуть. Пока тот стоял один, с лицом, где не осталось ни хищного самообладания, ни звенящего превосходства — только смятение, злость и... голод. — Какая дерзость… — выдохнул. — Ты ещё у меня будешь на коленях вымаливать прощение… Замер. Последняя фраза повисла в воздухе. На коленях. Юньжу. Перед ним. Губы сжались в тонкую линию. Он закрыл глаза: «Раз. Два. Три.» Бесполезно. Потому что уже было поздно: стояк упирался в пояс с такой силой, что захотелось выть.   — Я с ним точно с ума сойду, — вырвалось. Пальцы впились в ладони. — Почему он? Почему, чёрт бы его… В этот момент где-то в павильоне заиграла флейта, над ним шелестела листва, и всё это вдруг показалось насмешкой. Мир глумился над ним. А он — стоял, готовый рвануться за мальчишкой и нести его туда, где ни флейта, ни листья, ни приличия не имели бы больше никакого значения. Потому что если бы Юньжу не сбежал… он бы не остановился. Овладел бы им прямо здесь. В темноте. Сзади. Жадно. Жестоко. До боли. И это знание пугало куда сильнее любой государственной измены. 🌿 Под маской и сердцем Павильон был полон вина, оголённых тел и подыгрывающей музыки. Куртизанки порхали между гостями, напоминая птиц над волнами: искусные в изяществе, натренированные в улыбках. Ли Юйчэн, слегка раскрасневшийся, откинулся на подушки, принимая очередную чашу с той грацией, что приходит с опытом. Юньшу стояла за его спиной, забрав у услужливой девушки кувшин, и, склонившись слишком низко — настолько, что любой другой господин уже отпихнул бы назойливого слугу, — наполнила чашу вновь. Не смея отступить. Не позволяя себе даже прикоснуться. — Господин… а вы действительно думаете, что та девушка… с подвеской… может быть одной из ваших сестер? Задумался, подвинув чашу ближе и повернул голову. Взгляд его был ясным, трезвым — несмотря на выпитое. — Думаю… не знаю, — вздохнул. — Я слишком часто представлял их живыми, чтобы поверить, что это действительно так. — Может, мне стоит попробовать найти её? — послышалось почти шёпотом, почти без дыхания. Он смотрел долго. Дольше, чем нужно. — А ты... заботлив, евнух, — усмехнулся. — Почти как родной. Юньжу не знал, что ответить. Всё внутри сжалось, будто от внезапного холода, но снаружи — лишь вежливая улыбка. Как подобает. — Я бы хотел только знать, что сёстрам хорошо, — продолжал Юйчэн. — Если вдруг встречу… надеюсь, что удастся устроить их судьбу. Найти покровителей. Мужей. Я же возвращаться в ту жизнь не хочу. Там слишком много… грязи. Потерь. Я стал другим. У меня теперь семья. Отец — пусть и не по крови, но больше, чем многие родные. И есть она. На границе. — Она?.. — переспросил слуга едва слышно. — Да, — голос смягчился. — Женой станет. Как только вернусь. Она ждёт. Юньшу хотелось выблевать всю свою боль прямо на пол этого павильона — и пусть её вышвырнут. Потому что то, что сжимало горло, не было злостью. Это была безысходность. Такая, что не кричит — грызёт изнутри. — А как же… ваша настоящая семья? — прохрипела, с трудом ворочая пересохшими губами. — Если они вас ищут. Ждут. Не сразу ответил. Только выпил, не морщась. — Зачем мечтать о чём-то? Стоит жить днём сегодняшним. Столько лет искал хоть крупицу — всё в пустоту. Подвеска? Просто тряпка с деревяшкой. Если Небеса сжалились над ними — пусть живут. Пусть будут счастливы. Где бы ни были. Отвернулся. Взгляд скользнул в сторону, и больше не вернулся. И тут Юньшу увидела. Чуть в стороне сидел Линжуй. Рядом прильнула Мэйшао — куртизанка с репутацией ласточки, у которой под перьями всегда скрывался кинжал. Улыбка, обычно как шелк — скользкая, опасная — сейчас напоминала скорее перекосившуюся маску: уже понимала — господину не до неё. Он вслушивался. Слишком внимательно. И точно не в то, что она щебетала на ухо, поглаживая ворот халата. А потом, будто бы вовсе не замечая её, поманил пальцем стоявшего в стороне евнуха: — Найди мне эту девушку, Юньжу, — обронил, опрокидывая чашу одним движением. — У неё родинка. На груди. В форме сердца. Мэйшао застыла. В уголке рта дёрнулась улыбка — скорее судорога, чем насмешка. Но рукав господина продолжала покорно гладить, словно боялась отдёрнуть руку — и всё рухнет. Через мгновенье совершив ошибку, которых раньше себе не позволяла: — Неужто у тебя дар распознавать родинки через одежду? Или просто вкус на невидимок отточился? Не ответил. Даже не глянул. И тем молчанием рубил всё, что между ними ещё можно было назвать связью. А Юньшу кольнуло под рёбра, не зная, что сильнее — яд, капнувший в ухо из уст брата, или то, как хищно прищурился Линжуй, когда отдал приказ найти незнакомку. Всё изменилось. Они все давно стали другими, выстроив свои жизненные приоритеты. Брат отвернулся, не подозревая, что «заботливый евнух» — сестра. Та самая, чьё сердце он только что хладнокровно растоптал, даже не заметив, что держал его в руках. Но самое страшное оказалось не в этом. А в том, что он не хочет назад. Не собирается искать. Не желает вспоминать. Сделал выбор — и вычеркнул всё, что было. А она осталась. С ложью, которая теперь прилипла к коже. С подвеской, которую он счёл тряпкой. С затухающим стуком в груди — будто и не жива вовсе. И всё, что смогла, — поклониться. Ниже, чем требовалось. Дольше, чем позволено. Чтобы не застонать, удерживая слёзы. 🌿Невидимая кровь Выскочила из притворства, словно из душной клетки, — едва дыша, с вырванной из груди верой, оставшейся за решёткой. Побежала без оглядки. Без плана. Без направления. Только прочь. Как будто можно удрать от воспоминаний, смыть с себя всё: горечь, унижение, ту беспощадную ясность, с которой на неё глянуло разочарование. Он рядом. И всё же — навсегда чужой. Долго петляла по лесу, потом — среди фонарей, пьяного гогота, плеска из чаш, зычного: «Наливай!» Глотала слёзы, вжимаясь лбом в камень или царапая ладони о стволы, пока лицо не окаменело, а в груди не осталось ничего, кроме выжженного, пустого пятна — там, где раньше стучало: «Брат найдётся. Потому что жив». Ноги, точно насмешливо упрямые, вновь привели к свету — туда, где звучал смех, лилось вино, где жизнь продолжалась наперекор всему, не оборачиваясь на прошлое и не задаваясь вопросами о будущем. Там были живые. Весёлые. Те, кто решил забыться. А она, когда-то — дочь знатного рода, теперь — всего лишь один из невидимых слуг: евнух, ничем не выделяющийся среди прочих. Её путь почти завершён, но разве принёс он облегчение? Нет — только страдание. Тяжёлое, липкое, как грязь под ногами. Может, брат и прав — незачем тревожить то, что мёртво. Не стоит ворошить боль, покоящуюся на дне сердца. Жить нужно только для себя. Просто дышать. Просто быть. Только вот она не могла. Чжэнъюй — может. Он выбрал забвение. А у неё была Сяо. И память. О матери, что бежала вместе с ними, спасая. Об отце, что умер с честью. О доме, в котором стены знали её имя. Нет, она этого не забудет. Пусть никогда не станет наследницей рода Чэнь — она останется его дочерью. Юньшу села на деревянный помост, обхватив руками колени. Затем боязно свесила ноги в темноту — туда, где плескалась вода. И поняла: не река страшна. Страшнее — трещина внутри. Та, что расползлась по самому центру. Пропасть. Распахнувшаяся в том месте, где ещё недавно жило последнее «а вдруг». И тут — лёгкое, почти невесомое касание на плече. Тёплая ладонь. Женская. С запахом жасмина и лёгкой дымки благовоний. — Выпей, мастер Юньжу. Не трать слёзы зря. Ни один мужчина не стоит их. Ни один. Сбоку присела Цзиньни. Те самые кошачьи глаза. Та самая улыбка — знакомая всем, кто пытался удержаться рядом с ней хотя бы ненадолго. — Ты знаешь, кто я? — спросила Юньшу, глядя в воду. Голос едва не сорвался. — Ты ведь знаешь… Да? Она усмехнулась уголками губ: — Я видела тебя тогда. Когда Мэйшао подставила. Когда ты, в платье, неслась по террасам, как загнанная лань — только слишком уж красиво для мальчишки и слишком дерзко для евнуха. А пощёчина принцу? На глазах у всех? Бездумно храбро для слуги. Я сразу поняла: ты не из тех, кто всю жизнь приклонялся, боясь поднять голову. Просто женщина, что идёт до конца — и до последствий. Стиснув зубы, Юньшу спрятала лицо в ладонях. Слёзы подступили снова — не от слабости. От облегчения. Оттого, что хоть кто-то в этом проклятом мире видел… и молчал.     — Почему же не сказала? — Потому что знала: однажды расскажешь сама. А если не расскажешь — значит, была на то причина. В нашем окружении, мастер Юньжу, мы молчим не от страха. Из уважения. А теперь вот — ты, на мосту, в слезах. А он… кто он тебе? Брат? Кивок — еле заметный, как и вздох, вырвавшийся из глубин. — Выбрал не узнавать. Сломал, даже не прикоснувшись. Убежал туда, где проще забыть, где прошлое — всего лишь гнилой сундук, который боишься открыть. А я… — голос сорвался, — я лежу в том сундуке, рядом с воспоминаниями. Воняю вместе с ними. Цзиньни смотрела не на реку — на неё. — Он тебе не враг. Просто обычный мужчина. А ты хотела, чтобы стал героем? — усмехнулась горько. — Это разные виды. Первые пьют чай в борделях, спят с кем попало и женятся на тех, с кем удобнее молчать. Вторых — хоронят в легендах с почестями. — А что делать женщинам, которые не вписались ни в одну из этих версий? — Сначала — не сойти с ума, — серьёзно ответила куртизанка. — А потом… написать свои легенды. Помолчала и кинула ещё отчётливей: — Ты ведь не слабая. Уже добилась многого. Пусть даже для того, чтобы понять: теперь принадлежишь только себе. Мужчины боятся выбора, пока им не припечёт. А ещё... часто не видят, что теряют, пока не ускользнёт — навсегда. Взгляд Юньшу был мокрый, злой, уставший. — И что теперь? — Выпей, мастер Юньжу, — протянула чашу с янтарным вином. — Ответа в нём нет, зато есть забвение. Иногда этого достаточно, чтобы остаться наплаву. Взяла — не глядя, сделав глоток. Обожгло горло, а сердце — нет. Там пылало уже давно. Тишина на какое-то время повисла над ними. И только после куртизанка продолжила — спокойно, почти буднично: — Слышала: тебя ищет Старший принц. Ту девушку из борделя. Почему не идёшь к нему? Он не глуп, щедр в любви — по словам Мэйшао — и всегда добивается своего. У тебя будет всё, что захочешь. Постараешься — станешь его наложницей, а может, и слабостью. И болью. Я вижу: он тебе нравится. Признай это. Себе, не мне. — Насколько я ему буду нужна? — Юньшу говорила так тихо, будто боялась услышать ответ. — Месяц?.. Год?.. Он забудет, как забывают редкий узор на чашке, из которой больше не пьют. Не этому меня учили. Я — тень. Слуга. Евнух. А не женщина, в которую влюбляются принцы. — Он тебя найдёт, — Цзиньни пожала плечами. — Или Мэйшао опередит, обернув всё в свою пользу. Если не поспешишь — всё решится плохо. Сама себя загнала в ловушку. Им не составит труда сложить всё разом: евнух — не тот, за кого себя выдаёт. Чашу Юньшу сжала обеими руками, как будто та могла дать ответ. Куртизанка коснулась её руки — вначале осторожно, затем сжала настойчиво. — Если ты отказываешься от этого шанса... позволь мне одолжить его. Позволь стать тобой. Я никогда этого не забуду. В глазах её не было ни лести, ни шантажа — только мольба. И знание: это предложение — не предательство, а спасение для обеих. Та, что исчезнет сама, отведёт от себя подозрения и избавит Линжуя от поисков. А та, что выйдет из павильона, станет уже не товаром, а гостьей — для сердца, способного на великодушие.                               — Сколько уже лет ты в павильоне? — голос прозвучал хриплее обычного, но взгляд оставался сосредоточенным и цепким. Слишком уж рискованную затею предстояло провернуть. Здесь ведь и головы было недолго лишиться. Пальцы медленно перебирали узор на поясе. Перемену в тоне она не упустила, поэтому сказала всё как есть: — С детства. Меня продали за хорошие деньги. Родословная, голос, красота — знаешь же, как у нас строго оценивают товар. — Тебя ведь не знает Линжуй? — Нет, — усмехнулась коротко. — Таких, как я, держат подальше. Слишком целая, слишком опасная. Такие либо идут на аукцион, либо приберегаются под жирный кусок. Да и Мэйшао никогда бы не допустила случайной встречи. — Значит, ты... — Юньшу не договорила, но куртизанка поняла. — Да, — кивнула спокойно, хотя в глазах вспыхнули тоска и горечь. — Девственница. Последний кусок нефрита на запылённой витрине. Чем дольше не продан — тем выше ставка. Вот почему мне нужен этот шанс. Потому что просто так Старший принц меня не заметит. Он схож с ледяной рекой — идёт строго по руслу, пока сам не решит выйти из берегов. А если решусь сама… Я не глупая, мастер Юньжу. Попробую без разрешения — сгноят. Павильон не прощает дерзости, особенно такой.  — Тогда стань героиней чужого сна, — тихо сказала бывшая барышня Чэнь, приняв окончательное решение. — Того, который остаётся в памяти, даже когда давно проснулся. Их взгляды встретились. Без угроз, без жалости — только выбор, которого не избежать. — Я не забуду вашу доброту, барышня. И всё же не дарите свою печаль реке, — добавила Цзиньни. — Она капризна. А вы слишком сильны, чтобы плакать впустую. Обе поднялись. Одна — молчаливая, с неразделённой болью под кожей. Другая — с улыбкой, в которой было больше смысла, чем в любом винном тосте. Позади осталась вода. Впереди — сцена, где игра не прощает промедлений. 🌿 Отдать прошлое Тусклый свет вечерних фонарей окрашивал комнату в медное золото. Юньшу наконец открыла шкатулку с углём, воском и тонкой кистью. Против неё, полураздетая, с распущенными волосами и почти незаметной тревогой в глазах, сидела Цзиньни — уже не просто куртизанка, а та, кому теперь предстояло сыграть роль... слишком личную. — Не шевелись, — прошептала, наклоняясь ближе, чувствуя тепло чужого тела и холод собственного сердца. Линия пошла по коже, гладкой, с лёгким запахом лотоса и чего-то ещё — чуть вульгарного, чуть пьянящего. — Теперь это твоя неотъемлемая часть. Сотрётся — головы не сносишь. Ни ты, ни я. — Ты так красиво злишься, — усмехнулась Цзиньни, но тут же осеклась, заметив, как мелко дрожит кисть в её пальцах. Последний штрих. Юньшу прикусила губу, оценивая: родинка — в форме сердца. Точно такая же, как была у неё. Как в ту ночь, когда Линжуй не смотрел ей в лицо. Или — что хуже — смотрел на всё, кроме лица, и потому не запомнил. — А теперь слушай… После всех подробностей повисла тишина. Затем раздался звонкий смех, настолько лёгкий и яркий, что перехватило горло. Где-то внутри Юньшу сжалось. Как будто она отдала не просто роль, а остатки себя. Свой шарм. Свою слабость. «Даже смеётся она красиво, — подумалось с раздражением. Звонко. А я? Хриплю, как повозка с кривым колесом…» — Ты должна понравиться ему, Цзиньни. Даже не просто понравиться — зацепить. Так, как я… — выдох. — Или как мне казалось. — А если влюблюсь? Не ответила. Просто посмотрела ещё раз на родинку, пригладила локон всё ещё надеясь, что в ней — хоть что-то не настоящее. — Значит, ты тоже сгоришь. Не сразу. У тебя ведь будет время. Больше, чем было у меня. Девушка сжала её руку. Потом наклонилась, приложив к её лбу лёгкий поцелуй — бессловесный, ровный, без намёков. — Не бойся. Со мной Господин забудет всё. Я стану тобой. Только лучше. Усмехнувшись сквозь слезу, Юньшу подумала с горечью: «Вот этого я и боюсь. Он забудет меня». 🌸 Песня, которую не услышал бы никто... кроме него Темнота ползла вдоль берега, заливая холмы чернотой. Шатры переливались светом фонарей, полными смеха, вина и сладкой истомы. Молодые офицеры, принцы, приближённые — все наслаждались редкой передышкой. Куртизанки из павильона Янхуэй были особенно хороши этой ночью. Шёлк соскальзывал с плеч, открывая бледные лопатки, юбки держались на одной ленточке, вздымаясь при каждом шаге. Ни стыда, ни спешки. Только искусство: пробудить желание не телом, а деталями — каплей масла у ключицы, долгим взглядом, небрежной тенью улыбки. У реки играл струнный дуэт. Под затянутый, лениво-игривый ритм Мэйшао подливала вино. Наклонялась неспешно, грудь как бы случайно выскальзывала из складок ткани, искушая своими формами. Но в каждой детали было выверенное мастерство. Впрочем, Линжуй не смотрел. Отвечал рассеянным кивком, взгляд всё чаще ускользал в сторону. Вино горчило. Женщины — раздражали. Ночь — тянулась. — Выйду подышу. Сам, — бросил через плечо, уловив движение Суньго, идущего следом. Девушка вспыхнула, но промолчала. Лишь затаила дыхание, глядя ему в спину. Даже не разочарование — тихое, усталое понимание: её шанс — вместе с перспективой на будущее, на покровительство, на тихую жизнь под охраной сильного мужчины — уходил. Даже не оглянулся. Становиться безразличной — вот настоящее поражение. Красота, умения, хитрость больше не срабатывали. И самое страшное — она это чувствовала. * Снаружи воздух показался прохладнее, однако голоса из шатров — только назойливее. Чужой смех бил по нервам, как крик вороны в утренней тишине. Шаг за шагом он уходил в сторону деревьев — туда, где свет костров уже не касался листвы, где чернота сгущалась, становясь плотной. И откуда-то оттуда, из самой тьмы, донеслось пение. Тихое, едва слышное. Так не поют для других. Только для себя — прощаясь, тоскуя, отпуская то, что не сбылось… И, возможно, именно поэтому голос зацепил слух — как заноза, как воспоминание, которому не место, но которое не уходит. Пошёл туда, не раздумывая. В тени, под деревьями, вырисовывалась фигура. Сидела, полуобнажённая, в траве — волосы растрёпаны, грудь чуть прикрыта лёгким шёлком, который, казалось, соскользнул сам собой, оставляя открытым ровно столько, сколько нужно, чтобы остановить взгляд. Одна рука держала чашу, другая — перебирала травинки, вроде её присутствие ничего не значило, будто всё было случайно. Заметив его, девушка вздрогнула, резко обернулась — и вскрикнула. Искренне. Без сценического надрыва, без жеманства. — Простите… не думала, что кто-то услышит, — отступила на полшага. Голос дрожал, а взгляд пронзал — слишком покорный, слишком влажный. — Почему ты в тени? Всё веселье — там. — Пока что тень — мой дом, — промолвила, сжав пальцы. Кошачий взгляд. Мягкий голос. Видимая нерешительность — и… тщательно расставленные крючки. — Думаю… у меня не будет больше возможности сказать вам. Простите заранее, если покажется дерзостью, Ваше Высочество. В тот день… не хотела оскорбить своей пощёчиной. Просто… не ожидала такого резкого интереса к… моей скромной персоне. Грудь вздымалась в тяжёлом дыхании, пальцы нервно теребили край ткани, а зубы покусывали губу — не слишком сильно, но достаточно, чтобы подчеркнуть влажный изгиб. Взгляд — прямой, неотрывный. Голос лился сладостью, как те снадобья, что дурманят разум, пока тело ещё пытается сопротивляться. Шагнул ближе. Поднял ей лицо за подбородок — ощупывая взглядом, пытаясь разглядеть сквозь невидимую маску ускользающую ложь. Потом вдруг — резко, со вспышкой той самой ярости, что закипает в нём лишь в минуты слабости, — сжал её горло. Не больно, скорее властно. — Ты... — начал хрипло, — меня дразнишь? Провоцируешь? Молчала, только тело подалось вперёд едва заметно — как ответ, как согласие, как вызов. И тогда Линжуй рванул ленту на её платье: оголилась ключица, изгиб груди до тёмной ареолы — и… родинка в форме сердца. Именно в том месте, где память хранила жар прикосновения. Кровь отхлынула. Пространство пошатнулось. — Это ты... — выдохнул, но мысль оборвалась. Потому что всё было слишком выверено, слишком красиво, слишком… неестественно. Отшатнулся. Почувствовал: ловушка. И всё же не ушёл. * А на границе света и тени застыл силуэт. Почти не дышал — лишь дрожь ресниц выдавала жизнь. Оцепенение сковало каждую мышцу Юньшу. Душа — как сорвавшийся камень — полетела в пропасть. Он заметил Цзиньни. Как и следовало ожидать. Чтобы не позволить себе провалиться в эту бездну окончательно, направилась к павильону. Там, где под светом фонаря дрожала роспись по шёлку, склонилась в поклоне, отвлекая хозяйку, и протянула саше. Внутри — резной нефрит: тускло-зелёный, с изломом, похожий на осколок луны, тронутый клыками забытого зверя. — Если вы не дура, — прошептала, натянув на лицо хитрую личину придворного евнуха, — уже небось поняли: Старший принц больше не смотрит на Мэйшао. Он ищет другую. — А ты… нашёл для него её? — Лишь создал возможность. Женщина поднялась. Вышла в ночь, где поляну освещали развевающиеся на ветру огни факелов, взглянула вперёд — и увидела то же, что и Юньжу: на траве, неподалёку, — будто случайно, как призрак из другого мира, — сидела Цзиньни.    Шёлковый халат сполз с плеча, обнажив полгруди, тонкую линию живота. Ткани сбились у бёдер. Волосы рассыпались по спине. Ни жеманных изгибов, ни нарочитости — всё казалось случайным, точно её застали врасплох. Прикусив до крови губу, Юньшу, не выдержав, отвернулась — словно вырвала из груди своё сердце, трепещущее, никому не нужное, — и, сжав его в дрожащих пальцах, смотрела, как он без колебаний отдаёт своё… другой. * Сияя, как торговка, нашедшая сундук золота, хозяйка павильона Янхуэй мгновенно всё просчитала: каждое движение, каждый взгляд, запах победы — всё слилось в один мягкий, хищный жест. Она скользнула к сладкой парочке, и, склонившись чуть ниже, чем позволял этикет, прошептала, голосом бархатным, будто намазанным мёдом: — Если Ваше Высочество находит удовольствие в обществе нашей жемчужины… мы предоставим её во всём блеске. Юна — словно утренняя роса на лепестке. Она ещё не познала мужчины. Принц будет первым, если, конечно, пожелает… Из темноты всё это слышалось особенно ясно. Слова, как ножи, вонзались в кожу Юньшу, разрывая её изнутри. «Обернись. Обернись, мой принц. Увидь меня. Последний раз», — безмолвно, умоляла её душа. Но он не обернулся. Цзиньни — в своих лёгких, невесомых нарядах — взяла Линжуя за руку, улыбнулась едва заметно, уголком губ. Последний отблеск света скользнул по его плечу, прежде чем они исчезли за парчовым пологом, где уже дышала ночь, пропитанная ароматом благовоний, желания и предвкушений. Вместе с ним ушло всё. Даже то, что называлось надеждой. Оставалось лишь медленно опуститься на колени, спрятав лицо в онемевших ладонях. Ткань одежд хрустнула от натяжения, плечи задрожали. Плакала — беззвучно, без права на утешение. Так, как умеют плакать только те, кому нельзя уже даже этого. 🌸 Вино и ложь Огни фонарей отражались в глазах, в пиалах, в воде. Разгорячённое веселье выглядело настоящим. Казалось бы. Цзиньни устроилась у ног Линжуя — сидела тихо, до конца не веря в свой новый статус, и старалась не поднимать глаз, особенно в сторону Мэйшао. Та, как всегда ослепительная, уже появлялась несколько раз — в новом образе. Теперь — в серебристом шёлке, с полусотней колокольчиков на тонких запястьях, словно это была не её работа, а праздник собственного перерождение. Даже в дыхании сквозил расчёт, а походка плыла, как у змеи, нашедшей щель под дверью. Нализавшись уже достаточно, чтобы начать говорить правду, но не настолько, чтобы не помнить на утро, Юйчэн хрипло произнёс, прищурившись сквозь марево вина и сладкий дым курительных трубок: — Нет, она не моя сестра. Ни одна из них. У них был… другой взгляд. — Вы правы, Господин, — проворковала Цзиньни, опуская ресницы. — У меня с отроду не было братьев. А подвеску я нашла на берегу. Почему-то она мне показалась оберегом.    Кивнул, смотря на льющееся с красивых женских рук вино, и, будто обращаясь к чаше, а не к людям, прошептал: — Где бы они ни были… Надеюсь, им там хорошо.  Первый принц молчал. Этот голос, родинка на груди, пощёчина, да даже запах — смесь страха и алкоголя — всё срасталось в слишком узнаваемый силуэт. Всё, кроме того же, что подметил его друг — взгляда. Впрочем, он быстро отогнал сомнение, как отгоняют комара на охоте: раздражает, но не мешает убивать. «В любом случае, лучше пусть рядом будет невинная девушка, чем невинный евнух», — подумал, и уже вслух, лениво, но с той сухой тенью в голосе, за которой обычно шли приказы, произнёс: — С этого дня вино мне подаёт Цзиньни. Позади кто-то выронил веер — слишком громко, зато кстати для такой тишины. Мэйшао, стоявшая сбоку, застыла. Улыбка поползла шире — не радость, а ледяной оскал. Лицо застыло в фарфоровой маске, а глаза сузились в тонкие щели, в которых блеснули два острых клинка. Поклонилась не столько принцу, сколько собственной отраве — низко, демонстративно, с той особой грацией, что обычно приберегают для последнего глотка. А затем — крутанулась. Точно райская птица, которой выщипали перья, но она упрямо продолжает блистать, как будто кто-то ещё верит в её полёт. И исчезла за пологом шатра, оставляя за собой не столько шлейф, сколько предупреждение. 🌸Отверженная — значит, опасная Мгновение спустя уже стояла перед хозяйкой павильона — с голосом хрипловато-звенящим, с неожиданной прохладой: — Что ты себе позволяешь, старая лиса?.. Это я, Мэйшао, заманивала мужчин и платила тебе серебром! А теперь — какая-то молчаливая мышь у его ног?! Это было моё место… моё будущее… МОЙ ГОСПОДИН! Слова летели, как стрелы, срываясь с дрожащих губ, а в глазах уже плескалось не отчаяние — ненависть. Ядовитая, затяжная, как у змеи, которую пытались раздавить, но забыли отрубить голову. Хозяйка, женщина, повидавшая больше падений, чем Мэйшао — мужчин, не спешила отвечать. Потягивала вино, лениво перебирая кисточку от веера. Прошлась по ней взглядом, в котором не отразилось ни капли интереса, лишь лёгкая скука. Даже бровь не дрогнула. — Красавица, — выдохнула она лениво, без нажима, так, будто говорила с глупой ученицей, — ты слишком долго жила в иллюзии, что павильон вращается вокруг твоей задницы. А он вращается вокруг золота… и мужских взглядов. У тебя была возможность столько лет, стать кем-то большим для Первого принца. Хотя бы вцепиться в его тень, вытеснить остальных. Но сегодня он выбрал другую. Не потому, что она лучше, — потому, что ты стала предсказуемой. А это — смертельно. Пауза. — Ты — товар. Как и все мы. Не нравится? Ты выплатила свой долг — и можешь уйти. Мэйшао пошатнулась, не принимая очевидное. — Ты… пожалеешь, — прошипела, точно язык стал раздвоенным. В каждом слове — яд. В каждом вдохе — крик. — Если не заткнёшься — никто больше не услышит тебя. Ни здесь, ни где бы то ни было, — мягко, почти ласково отрезала хозяйка, поднося чашу к губам. Разъярённая. Униженная. Пылающая — и снаружи, и внутри — вылетела из шатра. В глазах плескалась злость, упрямство и жажда мести, замешанные в одну густую массу. Наряд, и без того откровенный, теперь не прикрывал ничего, кроме намерений. Волосы выбились, дыхание стало резким, сбитым. Только достоинство держалось цепко, где-то глубоко под кожей. И тут — столкновение: тело врезалось в другое, и до того как разум успел осознать, уже оказалась в чьих-то горячих, цепких объятиях.    — Осторожно, прыткая лань… — промурлыкал знакомый голос, и мужские руки без промедления легли на её талию. Прежде чем понял, кого поймал — она уже прильнула, грудью к груди, бедром к бедру. То ли к спасению, то ли к будущему. Или просто к власти. — Ммм... Второй принц чуть отстранился, взгляд скользнул по телу. По кожаным завязкам, по обнажённому плечу, по тому, что давно хотелось разорвать зубами. Хотел бы и руками, да характер Линжуя, как заноза в спине. Брат — это не просто соперник, это риск. Но вкусно же, а главное остро. Потому и прищурился, продолжая вкрадчиво: — Неужто ошибаюсь… Это та самая сладость, которую сторожили как личную игрушку моего братца? — Не ошибаетесь, мой Господин, — прошептала куртизанка, наклоняясь ближе, чтобы дыхание коснулось шеи. — Только теперь я свободна... и жажду принадлежать тому, кто достоин большего. Цзюньхань, в чьих жилах вино текло уже как весенний паводок, не стал задавать лишних вопросов. Повёл между шатрами — туда, где колебались тени от фонарей, где шелест травы звучал почти неприлично. Остановился. Прижал к деревянному столбу. Запах ладана смешался с запахом возбужденных тел, став немым свидетелем. Его грудь — её опорой. — И что же ты хочешь… теперь, когда не принадлежишь брату? — пальцы уже расплетали узел на её груди, не торопясь, смакуя процесс. — Быть наложницей. Вашей. Навсегда. А взамен… — ладонь прошлась по животу, всё ниже, чуть царапая, подыгрывая. — Я расскажу всё. О Старшем принце. И не только.  Молчание повисло — тягучее, как предвкушение. Он затаил дыхание. Рука скользнула вниз и сжала ягодицу — не спрашивая, утверждая. — Ты чертовски вовремя, Мэйшао. Чертовски... — Я не хочу больше быть игрушкой, — выдохнула ему в губы, касаясь. — Хочу быть оружием. В ваших руках. Или — против ваших врагов. Всмотрелся в её глаза — и в этих зрачках не было страха. Только расчет. Линжуй оттолкнул её. А он… хмыкнул мысленно: «Нет, я не подставлю плечо. Насажу её на себя. Не куплю — направлю». Как бы ни вёл себя Цзюньхань — холодок прошёл по его спине. Та, что шагает по головам даже таких, как они, не спотыкается случайно. * Полумрак вокруг становился густым, как вино, которое она только что выхватила у него из рук. Мэйшао, не сводя глаз, медленно начала развязывать тесёмки. Наряд, один за другим, падал с тела. Сначала лёгкий верх, затем тонкая накидка, наконец — нижняя ткань, оставив на ней лишь тончайший пояс, украшенный серебряной цепочкой, легко покачивавшейся на обнажённых бёдрах, и несколько драгоценных подвесок, сиявших на коже, будто капли огня. Её грудь вздымалась высоко, живот блестел в мягком свете фонаря, а лоно прикрывала лишь капризная полутень. Подошла медленно, грациозно, будто скользила по воде — и, встав прямо перед ним, подняла кувшин. — А если испить… не из чаши? — прошептала, и, запрокинув сосуд, позволила густому, терпкому вину литься прямо на себя. Багровые струйки побежали по телу, минуя затвердевшие от прохлады соски, скользя по животу вниз — туда, где плоть уже пульсировала нетерпением, а сам он стоял, не зная, куда деть руки, куда спрятать бешеное желание, выпирающее из-под одеяний.     Сглотнув, Цзюньхань без колебаний опустился на колени. Язык скользнул по внутренней стороне бедра, губы припали к влажной коже — жадно, пьяно, без тени стыда. Пальцы бесстыдно раздвинули складки и тут же задвигались, ритмично, жёстко, не отрывая взгляда от её лица, исказившегося в экстазе. Женская ладонь одобрительно скользнула по его щеке, зарылась в волосы, потянула голову ближе, подталкивая к большему. Только хмыкнул и подчинился. Захватил набухшую вершину — сосал, втягивал, облизывал, будто хотел вылизать из неё собственную похоть. Будто забывал, кто он, где, ради чего живёт. И зачем — она. Мэйшао запрокинула голову и выгнулась, позволив себе стон — звонкий, хищный, точно колокольчик на шее рабыни, возомнившей себя императрицей. И именно в этот момент, краем глаза, заметила фигуру у валунов. Линжуй. И не просто наблюдал — нет. Стоял, как тот, кто всё знал. Кто позволил этому случиться. Словно сам дал разрешение на первый ход. Он не слушал её стоны — лишь медленно ублажал себя одной рукой, сжимая другой край скалы. «Ты никогда не хотел держать мою жемчужину… А вот он — держит. Лижет. Сосёт. Без просьб. Без обещаний. Просто… потому, что я захотела. Или ты захотел, Линжуй? Знал, что я отдамся. Знал — и позволил». — Да… Да, так, мой Господин… только вы умеете так… — протянула нарочито громко, выгибаясь до предела, чтобы каждый изгиб тела ловил лунный свет. — Никто… никто не сравнится с вами, ммм… ни по силе, ни по вкусу… Кончив быстрее их, Линжуй не сдвинулся. Ни шагу. Ни слова. Только лёгкая, немного жалостливая усмешка — и короткий, глухой хмык, будто всё увиденное давно обесценилось. Затем, бросив взгляд на звёздное небо, повернулся и растворился в темноте. Внутренне сжавшись, Мэйшао всё же сохранила маску блаженства на лице, хоть холодок и прошёлся по позвоночнику. «Не тебе меня осуждать. Ушёл? Ну и проваливай…» Подняла ногу выше, упёрлась в камень. Жар разлился по коже, тиски удовольствия сдавили изнутри. И всё же она, не прекращая думала о нём. О Линжуе. Даже сейчас. Пальцы скользнули к груди, вцепились в соски с остервенением. Бёдра задрожали, вжимаясь в лицо принца — и он пил её, как одержимый, самозабвенно, голодно, до последней капли. Пока хлюпающие звуки сливались с глухим рычанием внизу, пока рука Цзюньханя натягивала свой член, а пальцы вбивались в её лоно, она — между стонами, с хрипами, рвущимися из горла — в самой кульминации, на грани, пробормотала: — Смотри, как меня берут… вместо тебя! 🌸Под куполом звёзд. Ночное небо, безоблачное и густое, словно вытяжка из чернильного ореха, раскинулось над горами. Шелест деревьев был едва уловим — кроны, утомлённые дневным зноем, теперь будто впали в полудрёму, покачиваясь под усыпляющий шёпот ветерка. Где-то внизу, в лагере, звенел пир: пьяные возгласы, хриплый смех, вскрики удовольствия, хлюпанье вина и похрустывание сладостей, исчезающих быстрее, чем принцы успевали облизать пальцы. Дворцовая кухня, по приказу Императрицы, работала в три смены — чтобы угодить наследникам, пока те напивались до забвения и теряли достоинство между ножек наложниц.   Только одного человека это веселье угнетало. Юньжу сидел на камне у подножия хвойного дерева. Смотрел вверх, где звёзды, рассыпанные Небесным Писцом, поблёскивали как монеты на дне бездонной чаши. Ни вопроса в глазах, ни молитвы на губах — просто тишина. Он любовался природой — вечной и безмолвной — пытаясь вспомнить, зачем вообще люди говорят. Именно в этот момент нечто неожиданное шлёпнуло его по лбу. Шишка. Вздрогнул, поднимая взгляд... а потом ещё и брови, когда в поле зрения попало знакомое лицо. — Ваше Высочество, Четвёртый принц... — пробормотал, вскакивая и кланяясь как-то лениво, очевидно отдавая долг из вежливости, а не из страха.  — Да брось ты, малец, — непринуждённо отмахнулся Вэньлинь, плюхаясь рядом и похлопав по камню. — Садись. Хоть кто-то трезвый со мной звёзды посмотрит. У всех, понимаешь, либо наложницы, либо куртизанки, либо обе сразу. А у меня, видишь ли, ни дамы сердца, ни даже приличного собутыльника. Катастрофа, да? У него на коленях оказался лакированный ларец, который он раскрыл с видом древнего путешественника, нашедшего сокровища. Внутри — засахаренные плоды личи, сливы в медовом сиропе, кунжутные пирожки с красной фасолью и нечто похожее на скрученные трубочки, начинённые сладким кремом из бобов мунг. А запах… восхитительный. Уставившись на протянутую в его сторону трубочку, потом на принца, потом опять на сладость, лицо Юньжу выражало глубочайшее подозрение. Потом шмыгнул носом — всё ещё заплаканным, не дышащим — и сдавленно прогундосил:    — Снова хотите, чтобы я стал похож на раздувшуюся жабу?   — Ага. Именно. Иди-ка сюда, моя жаба, — хихикнул Вэньлинь, мотнув головой и подталкивая ларец поближе. — Думаю, тебе и без того сегодня досталось. Ешь. Не отравлю. Пока не собираюсь.  Сказано было весело, но с тем особым намёком, который у всех Чжао звучал одинаково: если отравлю, ты всё равно не узнаешь, когда чем и зачем. Поэтому осторожно взяв угощение, евнух медленно откусил. Сладость разлилась по языку: мягкая, липкая, с лёгкой горчинкой — как ирония судьбы. Он задумался на миг, а потом, словно забыв про все титулы и приличия, просто вздохнул и произнёс: — Знаете, вы сегодня первый, кто предложил мне хоть что-то просто так. Без «потом», без «если». — Гм... Может, потому что у меня этих «если» и так в голове слишком много. Одну мысль выгоняешь — две влезают. Как женщины. Или как демоны. Только одни требуют комплиментов, а другие — крови, — вздохнул, закинув руки за голову, лениво раскинувшись на камне. — Все думают, что я весёлый идиот. Только потому, что не сижу с лицом Нефритового Будды, как Линжуй и Тяньжи. Взглядом цепляясь за случайную звезду, Юньжу кивнул. — А вы знаете, каково это — быть евнухом среди принцев? Особенно когда ты на самом деле... — он запнулся, — ...ни то, ни сё. — Может, ты просто не торопишься выбрать сторону, — пожал плечами Вэньлинь. — Иногда проще быть «никем», чем тем, кем быть заставляют. Затем повернулся, подперев голову кулаком: — Только помни. Держи своё сердце высоко, Юньжу, а голову низко. Так легче выжить.  Они замолчали, слушая стрекочущих кузнечиков и наблюдая за россыпью звёзд. Сладости постепенно исчезали из ларца. Вдалеке кто-то хохотал, кто-то взвизгнул — пир продолжался, как положено. А здесь, под деревом, время чуть замедлило шаг, чтобы прислушаться к двум голосам, потерянным среди шума леса. — Ваше Высочество... — евнух запнулся на мгновение. И всё же приняв окончательное решение, продолжил: — Я хотел бы попросить кое о чём… личном.  Принц приподнял бровь, не спеша доедая засахарённый миндаль.   — Скоро я покину столицу. Вернее, меня увозят — с Наследным принцем. Но есть человек, который должен знать, что со мной всё в порядке. Моя... сестра. Та, с характером тигрицы. Тонкие пальцы нащупали на поясе саше — скромный мешочек, расшитый мелкими цветами. — Просто передайте ей это. Харчевня «Дым у воды», вы не ошибётесь. Юньшу не знала, что ей теперь делать. Думала: найдёт брата — и всё наладится. Исчезнет из дворца, они заживут большой семьёй, может быть, даже вернут доброе имя дома Чэнь. Но тот, став Юйчэном, ясно дал понять: жизни девушек его не волнуют. И вот снова одна — с непосильной ношей ответственности не только за себя, но и за Сяо. Девушке без рода, без имени — куда? В куртизанки? Хотя и для этого уже стара. В наложницы? Но ещё нужно, чтобы кто-то захотел — с таким голосом и исполосованной спиной. Может, так и остаться во дворце? Иногда взгляды на жизнь, обещания, данные себе, меняются в одночасье. Так случилось и с ней этой ночью. Что-то внутри подсказывало: стоит доверить судьбу Сяо этому взбалмошному парню. Если младшая сестра и правда зацепила Четвёртого принца — возможно, у неё появится хоть какой-то шанс. Потому что о собственной жизни Юньшу пока даже не осмеливалась думать.      Между сёстрами был давний условный знак: если вышивка на саше оставалась прежней — всё хорошо. Если менялась — беда.  Замерев с последней сладостью у губ, Вэньлинь смотрел не на мешочек, а на лицо перед собой. В нём вдруг проступила такая щемящая человеческая тоска, что даже он, искушённый наблюдатель чужих страстей, на миг растерялся. — Сяоли... Сестра? — переспросил негромко. — Ты назвал мне её имя. Ту, которую я ищу уже столько месяцев — выманивая у тебя его то угрозами, то подкупом. А теперь — вот так просто? Почему?   Отведя взгляд, Юньжу в эту секунду перестал быть евнухом или чьим-то шпионом. Просто Юньшу — старшая сестра, понявшая вдруг: игра, в которую она добровольно влезла, давно вышла из берегов.  — Потому что вы… вы хороший человек. Я бы хотел, чтобы она встретила кого-то, кто хотя бы чуть-чуть был лучше всех мужчин, которых я знаю. Вэньлинь усмехнулся, но в глазах его мелькнула тень — не привычная, насмешливая, а тревожная. — Странный ты, Юньжу. Странный и... опасно добрый. Такие не выживают. Развернул саше, заглянул внутрь, вдохнул аромат душистых трав — не таких, как во дворце, а как в далёких лугах на краю земли и положил его себе в рукав. Потом молча протянул засахарённый личи, тот самый, что почти донёс до своих губ. — Возьми. Слишком сладкий. Как надежда. Не люблю ни то, ни другое. И, быть может, именно это было единственным настоящим здесь— разговор двух одиночеств под куполом небес, над шумом воды и звоном чужих голосов. В то время как прочие утопали в вине, шелесте одежд и разгорячённых тел, Тяньжи сидел в тени шатра, не притронувшись ни к одному из кубков, поданных с такой деликатной заботой. Он смотрел на них — на две фигуры у подножия дерева, где один принц кормил евнуха как равного, а тот без оглядки делился историями, забывая, кто перед ним. Когда Вэньлинь поднялся, потянувшись, подбросив в ладони сухую шишку, Юньжу плёлся следом — с опущенной головой, не от усталости, а от той давящей неизвестности, которая следовала за ним по пятам.  Вздохнув, Тяньжи провожал их тяжёлым взглядом, не признаваясь себе в главном: больше не хотелось делить мальца — ни с братьями, ни с офицерами, ни с этим беззаботным принцем, что и сам не знал, чего хочет.   Потому что, может быть, в этом мире и существует любовь. Только не для того, кому выпала честь стать наследным. А тем более не для того, кто однажды засмотрелся на невзрачного юношу — и не смог отвести взгляд. 🌸Греховный идеал Позже, под утро, Цзюньхань, раскинувшись на подушках у воды, лениво перебирал волосы Мэйшао, прикрывшей глаза и дышавшей тяжело, сытно и довольно. Их разгорячённые тела напоминали раскалённый пар, вырывающийся из устья вулкана. Взгляд его упал в сторону — на старшего брата, что, при помощи верного Суньго, сбросив всё одеяние, вошёл в прохладную реку. Рассвет ложился первыми бликами на тело Линжуя, подчёркивая каждый изгиб — от широкой грудной клетки до узких бёдер, от напряжённых плеч до плавной линии спины. Взмах крепких, жилистых рук — и вода заструилась по коже, точно по гладкому нефриту; лёгкие мурашки скользнули следом, будто подчеркивая, сколько жизни — яростной, несгибаемой, беззвучной — кипит в этом теле. Сейчас он был воплощением чего-то древнего и пугающе совершенного — безупречного, молчаливого, почти неосязаемо далёкого. С трудом подавив тихий вздох, Мэйшао опустила руку Цзюньханя себе между ног — там вновь завязался тугой узел желания, а лоно запульсировало от одного лишь вида этого, теперь уже чужого, мужского тела. Даже некоторые куртизанки, притихшие после бурной ночи, не могли удержаться: косились в сторону реки, переглядывались, перешёптывались. — Вот же повезло этой Цзиньни… Чем она лучше? — пробормотала одна, с завистью и еле скрытой обидой. Хозяйка борделя, устроившаяся неподалёку с тонкой фарфоровой трубкой — с той самой, в которую клали ароматную смесь с лепестками лотоса и высушенными травами — пошикивала на расхрабрившихся под утро девиц. Но сама… сама не сводила взгляда. Пепел давно упал на её колени, оставив тёмный след, но она даже этого не заметила. — Такой, чёрт подери, один на тысячу… Нет, даже больше. Прирождённый император, не иначе, — прошептала она себе под нос, будто боясь, что кто-то услышит. — И всё же… где-то в нём должен быть изъян. Не может человек быть настолько идеален. Так что в нём не так? До неё доходили слухи. Болтали, будто Старший принц предпочитает мальчиков — якобы скрывает свой вкус за бронёй неприступности. И ей платили — звенящей монетой — чтобы раздобыть хоть крупицу грязи. Один раз, в пьяном угаре, она отвела за руку Ли Цзюня — того самого казначея, мастера запутанных махинаций и денежных потоков, что хранил тайную страсть к подглядыванию за принцами… и к их триумфу. В ту ночь они вдвоём подсматривали, как Линжуй брал Мэйшао сзади — с напором, с чувственностью, с таким изощрённым знанием тела, что даже повидавшая многое хозяйка судорожно сжала трубку одной рукой, а второй, не переставая массировать мошонку Ли Цзюаня, довела его до точки, где он, разгорячённый донельзя, сорвался: потащил её в соседнюю комнату, где и исполнил всё, чему успел научиться из Книги Нефритового Ложе. С энтузиазмом начинающего, мужчина принялся было за позу «Белоснежного журавля, парящего над сосной», но хозяйка, гибкая как пьяная лиана, неожиданно изогнулась в непредусмотренную трактатом спираль. Ли Цзюань пошатнулся, едва не приложившись лбом о лакированный столик с благовониями. Пыхтя, как слуга на побегушках, он решил не рисковать репутацией и перешёл к надёжной «Медленно плывущей лодке на озере утреннего тумана» — проще, спокойнее, безопаснее. Однако даже здесь его ждало предательство: кровать под ними скрипнула с таким трагическим надрывом, точно от лица всех скромников Поднебесной молила о пощаде. Потея, как рисовальщик фресок в летний полдень, он всё-таки не растерялся — стянул своё увесистое тело вместе с куртизанкой на пол, перекатил её на себя и, устраивая поудобнее, втянул в лёгкие побольше воздуха — про запас. Пока она прыгала сверху, получая заслуженное внимание к своей давно не девичьей, но по-прежнему вызывающей груди, он завершил дело с благородной грацией уставшего, но старательного мастера — под её крики: — Давай, «художник»! Мажь последней раз своей кисточкой!.. — прямо в ухо, со стоном, в котором путались восторг, удивление и лёгкое недоумение. Ли Цзюнь же, распластав руки, уставился в потолок с выражением «не подвёл!», а затем пробормотал: — Всё-таки не зря я читал Книгу Нефритового Ложе… хоть страницы теперь и слиплись. Позже, конечно, пришлось платить: за треснувшую ширму, за порванный пояс и за то, что в порыве страсти он наступил на редкий шёлковый чепец времён ещё династии Сун. Впрочем, оно того стоило — особенно, когда хозяйка в полусне прошептала: — В следующий раз... покажешь мне позу «Обезьяна, крадущая персик»? * Всё это вспомнилось сейчас, пока Его Высочество, не спеша, выходил на берег, блистая своей наготой. Струйки воды стекали по кожи, будто само небо лизнуло его. Второй принц, не сводя взгляда со старшего брата, не удержался, хотя ещё секунду назад смачно прикипел к губам возбуждённой куртизанки:  — Ну что скажешь? Теперь она моя. Вся. И телом, и душой. Ты её упустил, брат, а я собираюсь сделать эту женщину своей. Даже не замечая, как в этих словах прозвучала гордость мальчишки, не в силах поверить, что смог отобрать игрушку у старшего. Линжуй не ответил сразу: провёл рукой по волосам, сбрасывая капли с глаз, и только потом, принимая ткань из рук своего евнуха, бросил мимоходом: — Ты всегда будешь вторым, брат. Неважно — по рождению или в чём-то ещё. И, чуть повернув голову, глядя поверх плеча, с ледяным спокойствием добавил, мимоходом встретившись с наглыми глазами Мэйшао: — Мне всегда сосут. Кто бы это ни был. А ты... на коленях вылизываешь. Вот в чём наша разница. Даже не обернулся, оставляя за собой лишь сырой след босых ног и тяжёлую тишину, в которой звенел не стыд, а поражение. Однако знал: Мэйшао этого не простит. Ни сейчас, ни потом. Ни за унижение, ни за равнодушие. Но игра стоила того. Став наследником, Тяньжи оставался тем же — болезненным, неуверенным юношей, от которого не веяло победой. И потому Линжуй выбрал путь в тени — не открытого бунта, не завоевания, а умного, практически незаметного шага. Цзюньхань, как всегда, не понимал ничего, кроме собственной похоти да развлечений. Наблюдая, как тот годами облизывается на его куртизанку, старший брат отдал ему её — как приманку, как ядовитую наживку. Мэйшао приняла это за предательство. А он — знал, что делает её своей самой ценной разменной монетой. Потому и не давал обещаний, хотя щедро одаривал. Через неё вливал в уши Цзюньханя нужные имена, тонкие намёки — зная, что тот тут же потянет их к себе, начнёт вербовать, строить собственную «сеть влияния». Только вот это были не союзники, а ловушки — заранее подкупленные или скомпрометированные фигуры. Распыляя энергию на неподходящих людей, лишённый времени и ясности, Второй принц сам себя выведет с игровой доски. И даже не поймёт — когда и как. Да, Линжуй сделал шаг назад. На деле создавал себе поле, где станет незаменимым. Не трон — а влияние. Не корона — а сила. Пока. До нужного момента. Он принял поражение, спланированное матерью и закреплённое отцом, чтобы начать новую партию по собственным правилам. И если Мэйшао когда-нибудь схлестнётся с ним, если попытается отомстить — это будет справедливо. Он и правда её бросил. Использовал. Не дрогнув. Но то была не любовь. То была политика. А с любовью во дворце и вправду было печально. — Суньго, — бросил Линжуй, доедая остатки завтрака после купания в компании новой куртизанки. — Найди Юньжу. Мне нужно с ним поговорить. — Простите, мой Господин, — с поклоном отозвался евнух, — он отбыл вместе с Наследным принцем. Челюсть Линжуя свело. Он даже не успел выругаться — только хрустнуло, когда зубы вдавились друг в друга. Пальцы, сжимавшие чашу, побелели, по фарфору медленно поползли тонкие трещины. Никто не заметил. Никто, кроме Цзиньни — она осторожно опустила на тарелку ломтик персика, не говоря ни слова, словно прикрывая его гнев собственным молчанием. «Снова он. Опять он с ним. Почему с ним?» Взгляд устремился вдаль, но видел не красоты этих мест, а совсем другое. Вспомнил, как велел себе забыть евнуха, стереть из мыслей: «Но только при одном условии — пусть будет рядом. В поле зрения. В пределах досягаемости, как вещь, к которой можно не прикасаться, но знать: она твоя». Теперь же — он исчез. Тяньжи мог приказывать кому угодно. «Он ведь не его. Не его! Но и не мой». В груди стало тесно. Не от ревности — от чего-то пострашнее. От осознания, что всё ушло из-под контроля. Что он уже не может сказать: «Приди». Вдоль берега мелькали силуэты: кто-то плыл, кто-то смеялся, кто-то обнимался в мокрых одеждах. Фигуры, лица, касания. Всё — не то. Всё — не тот. Тот, кто имел значение, уже ушёл. Без слова. Без взгляда. С другим. А Линжуй остался — с персиком, который так и не тронул, и со злобным пульсом в висках, как весть о поражении, ещё не оформленном словами. 🌿Пыльная дорога к Резиденции.  Возвращение из лагеря было неспешным: жара нарастала, тени становились короче, а пыль, поднятая копытами и шагами свиты, стелилась по траве и камням. Солнце золотило крыши ближайшей резиденции, спрятанной среди сосен и серо-зелёных склонов. Из окна экипажа Тяньжи всё чаще бросал косые, мимолётные взгляды на сутулую фигуру, трясущуюся на телеге. Юньжу. Или то, что от него осталось: ни слова, ни вопроса, ни единой улыбки. Хандрил весь путь, будто недавно не прекрасных юношей разглядывал, а собственную могилу. Резко откинувшись на подушки, Тяньжи выругался — вслух, зло, с той глухой яростью, которую редко позволял себе даже мысленно. Супруга, перебирающая складки одеяния, не сразу поняла, что именно он сказал. Через полчаса они въехали во двор Резиденции. Всё было подготовлено — чинно, без излишеств: охрана, умывальни, еда. Сойдя по услужливо подставленным ступеням, принц не сводил глаз с евнуха. Тот шёл с опущенной головой — в шаге от остальных. Однако у входа в покои Тяньжи задержался. — Мастер Юньжу, — произнёс тихо, но с той стальной нотой, от которой все склонились ниже: гроза пряталась в тишине. Вздрогнув, словно забыв, что он вообще может быть замечен, Юньжу сделал шаг вперёд — неуверенно глянул на свиту и склонился. — Зайди, — был приказ, брошенный через плечо. Во внутренней прохладе всё казалось упорядоченным — только не в голове Юньжу. Он спешил за принцем, едва поспевая, ловя то кисти, то бумаги, которые тот сбрасывал на ходу. Это было не рассеянность, а испытание — на ловкость, покорность, страх.      Остановившись, Тяньжи обернулся. Вгляделся, как будто видел евнуха впервые — и в этом взгляде было всё: разочарование и плохо скрытая злость. — Знаешь, что я заметил? — начал мягко, и в этом-то хранилась опасность. Открыв было рот для ответа — но жест велел молчать. — Я заметил, как весь день твой нос хнычет. Как ты цеплялся взглядом: сначала за Линжуя, потом за Юйчэна, потом за Вэньлиня. Знаешь, как это выглядело? Жалко. Убого. Особенно если помнить, что ближайшие месяцы ты будешь прислуживать мне. Сделав шаг ближе, глядя сверху вниз, прошипел: — Если у тебя любовные чувства — держи их при себе. Или я сам выбью их из тебя, как грязь из ковра. Думаешь, двор — сцена для твоего мелкого страдания? Через силу сглотнув пересохшим горлом, Юньжу, казалось, не мог дышать, но и молчать не мог. — Ваше Высочество… прошу... я не... это не совсем... Я хотел сказать: тот парень… возможно, член моей семьи... — Ах, — перебил Тяньжи, вскидывая брови. — Значит, всё-таки любовь? Родственная? — рассмеялся коротко, сухо. — Это даже хуже. Значит, ты весь вечер рвался не между мужчинами, а между иллюзией и жалостью к себе. Подошёл вплотную, дыша в лицо. — Я жалею, что помог тебе найти этих офицеров. Сколько можно терпеть эту вялую, полураспадающуюся версию тебя? И уже шёпотом — от которого кожа стыла: — Ещё раз позволишь себе раскиснуть перед другими — прикажу выпороть. Не как евнуха Матери-Императрицы, а как слугу, забывшего, где его место. Кивнув, Юньжу уставился в пол: губы дрожали, в глазах застыл стеклянный блеск подступивших слёз. — Ты можете быть кем угодно, мастер Юньжу. Только не слабым. Он вышел, оставив за собой тишину и медленно оседающие на пол осколки чьей-то надежды. 🌿 Где источник крови встречает забвение На следующий день, едва небо прорезала тонкая розовая трещина рассвета, евнух уже был на ногах. Готовился к пути, на который не ступил бы ни один обычный слуга — к Храму Истока Крови, древнему святилищу у горных источников, где не прощают ни ошибок, ни сомнений. Там чтят предков — и забывают слабость. Сопровождать Тяньжи, как выяснилось, он должен был не только по разрешению Великой бабки, но и по личному повелению Императора — а уж тому, скорее всего, настойчиво шепнула Императрица. Уловки в её опочивальне действовали куда надёжнее любых императорских указов. К принцу присоединилась и его жена — та самая, что при дворе слыла белой тенью. Имя её знали лишь как титул. Рядом была и Минъи — неизменная, преданная и безнадёжно влюблённая служанка. Даже то, как молча складывала плащ своего господина, дышало трогательной верностью.  Юньжу, прежде чем ступить за порог, позволил себе лишь короткий сон — и долгий, неровный вздох, словно вырванный из самой глубины. Всё в нём протестовало. Страх. Надежда. И тихая, упрямая мысль: «Третий Принц не может быть другом. Он — будущий Император. Его путь вымощен решимостью, а не привязанностями. Пусть и помог увидеть брата. Пусть и вызволил однажды. Но это не делает его ближе». Когда же через несколько минут Юньжу появился в покоях господина, на лице уже лежала привычная маска: вежливая, услужливая и пуста. Он склонился в глубоком поклоне: — Ваше Высочество. Свитки с родословными линиями, храмовыми преданиями и копия жертвенных текстов собраны. Всё необходимое для омовения и обряда также доставлено, — произнёс с тем холодным достоинством, за которое его едва выносили все евнухи старше тридцати. Тяньжи кивнул — сухо, без тени эмоций. В груди у него после вчерашнего разговора всё ещё остались только горечь и стыд. 🌿 Тени у источников Ближе к вечеру, когда закат залил вершины гор медным светом, процессия наконец достигла цели. Среди вековых сосен, меж источников и выщербленных каменных лестниц, как вынырнувший из старинной притчи, возвышался Храм Предков — без окон, без звука, без времени. Здесь слышно было только дыхание камней. И сердца. Пахло горячей водой, мхом и засушенной грушей. Тишина обволакивала одежду, проникала в уши, оседала в лёгких. Усталые лошади фыркали, слуги молча разбирали поклажу, будто боялись разрушить чары. Тяньжи был мрачен, даже по его собственным меркам. Когда Юньжу молча протянул ему свиток с родословной, принц глянул вскользь и хрипло пробормотал: — Вот уж не хватало мне ещё здесь развлекаться с этой фарфоровой статуэткой… Зачем она вообще поехала? Он наблюдал, как его жена, разминая затёкшие ноги, с любопытством разглядывала мхи на камнях и пар у воды. На лице Юньжу не дрогнул ни один мускул. Он знал: Императрица не просила — приказывала. Сблизить. Сделать этот брак не просто надписью на табличке у алтаря. Вот только приворотные отвары были исключены — организм принца не забывал даже следа прежнего зелья, испробованного на нём однажды. Да и храм, где лягушки квакают вполголоса, явно не располагал к романтике. Как женщина, Юньшу поняла сразу: дело не в Тяньжи. Его жена, Чжао Ланьчжи, не была ни глупой, ни скучной. Скорее — не нужной. Позабытой. Она родом из древнего рода, воспитана по всем канонам, с приличным приданым и безупречными манерами. И с голодным сердцем, которому давно никто не дарил ни тепла, ни ласки. Нужно было с чего-то начинать. Поэтому на следующий день, зачерпнув кристально чистую воду из источника, евнух отнёс её в укромную беседку — ту самую, где Чжао Ланьчжи, прячась от полуденного зноя, сидела в одиночестве, строя маленькие башенки с камней. — Госпожа, — осторожно начал, поднося воду, — я заметил, как вы смотрите на лошадей. Умеете ездить верхом, верно? — Когда-то, — вздохнула и, не глядя, сделала глоток воды. Холодная свежесть заставила чуть дрогнуть пухлые губы. — В юности я побеждала в женских скачках у Нефритового озера... А потом — мне запретили. Для невесты принца это было недостойно. С этого разговора всё и началось. Сначала — неспешные прогулки, короткие беседы. В первый день они вернулись запылённые, смеющиеся. На второй — до самой темноты не слышно было ни шагов, ни голосов, будто растворились в чащобе. А на третий… На третий Тяньжи вышел во внутренний двор и вдруг застыл: его супруга смеялась. По-настоящему — звонко, немного хрипло от ветра и пыли, с той интонацией, в которой живёт свобода. А рядом стоял Юньжу, с платком в руках и виноватой улыбкой, словно пойманный с поличным. Принц не пошевелился. — Нет… Я что, ревную?.. Ревную Юньжу к собственной жене? Или наоборот?.. Превратиться в Линжуя мне только не хватало, — пробормотал, вжав слова в зубы. Мысль, до этого просто возникшая казалось ниоткуда, теперь пульсировала как больной зуб. Позже он зашёл в зал, где двое играли в вэйци: Ланьчжи, раскрасневшаяся, сосредоточенная, и евнух, отступающий ход за ходом, будто нарочно. Вспыхнув, Тяньжи не удержался: — Простите, моя супруга, но, пожалуй, я поправлю за Юньжу его позицию. — Ах, вы сражаетесь за его честь? — она рассмеялась и, как девочка, захлопала в ладоши. — Если выиграю я, хочу награду! Сейчас, в этом простом одеянии, без украшений и шелковой напыщенности, она казалась иной. Не тем благородным силуэтом с дворцовых обрядов, а живой — почти родной. За пять лет брака он видел в ней только отголоски хорошего воспитания. А теперь… теперь ему хотелось сорвать с неё это скромное платье и забыть, кто они, где и зачем. — Что бы желала моя супруга в награду? — спросил он уже другим голосом — чуть мягче, чуть ниже, с той интонацией, что пугает и волнует одновременно. Ответ был неожиданным. Пожалуй, даже оскорбительным. — Прогулку. Завтра, на рассвете. Только с мастером Юньжу. Кулаки Тяньжи невольно напряглись. Обещание есть обещание. Позже, оставшись один, он долго смотрел в звёздное небо — тёмное, как мысль. — Он слуга… Никто. И всё же... почему не могу просто отвести взгляд? 🌿Где корни, там и боль   Они выехали на заре, когда солнце ещё лениво поднималось, медленно растекаясь по туманным вершинам. Камни под копытами были холодны и скользки от росы, а из долины доносилось тонкое утреннее пение. Тропинка от храма петляла между редкими соснами, пока не вывела к оврагу, заросшему плющом и дикими травами. Охрана застыла в нерешительном страхе, и, если бы не евнух, воспитанный шаманкой, туда бы не ступил ни один. — Здесь? — переспросила Ланьчжи, держась за поводья, когда Юньжу помог ей спешиться возле полуразвалившейся беседки. — Да, моя Госпожа — коротко кивнул, пытаясь сдержать подступившие к горлу воспоминания. Место хранило не только след бедствия, но и что-то большее. Оно не было мёртвым — скорее, притихшим. Слишком много запахов. Слишком много знаков. Слишком многое — помнило. Доски почернели от времени и огня, но кое-где ещё держались. На одной — вырезка в виде полумесяца. Ниже — едва заметный орнамент из заклинаний. Почерк, знакомый до дрожи. — Говорят, здесь жила ведьма, — усмехнулась Ланьчжи, стряхнув с плеча листву. — Или богиня. Смотря кого спрашивать. Кивнув, Юньжу шагнул вперёд. Мягкий мох под ногами заглушал звук, как будто земля сама не хотела тревожить покой. Он опустился на колени, разгребая завалы руками: сухие ветки, потрескавшаяся посуда… и — ниша, за которой скрывались лепестки, высохшие до хруста, и сломанный амулет, чьё значение знал только он. Остальные мужчины безмолвно отступили вглубь леса. Кто-то сложил ладони в молитве, кто-то зашептал, обращаясь к своим богам. Но Юньжу знал: никто не услышит. Ланьчжи замерла: — Это место… — Не бойтесь. Здесь обитала та, кто когда-то позволила мне жить, — прошептал он, не поднимая глаз. — И всё же её прегрешения были слишком велики. Её настигли Небеса. Хотел бы сказать больше — о родителях, о детстве, о страхах, но не мог. Вместо этого поднял взгляд — и увидел её: смелую, живую женщину, с открытым лицом и теплом в глазах. Будущую Императрицу. И в тот самый миг во двор влетел всадник. — Что вы здесь делаете?! — голос Тяньжи сорвался. Он резко спешился, не дожидаясь помощи, не дав ни секунды на объяснение, шагал между воинами, не глядя по сторонам. — Ты, — указал на Юньжу, — мой слуга, а не шут моей супруги! — Мой Господин, я... — начал было тот, но не успел. — Без моего ведома уезжать так далеко было запрещено! — Тяньжи не спешил вспоминать, что накануне сам же и разрешил прогулку. — Это место осквернено. Здесь исчезали люди. Здесь вершилось зло.    Ланьчжи прижала ладонь к груди — пульс дрожал в висках. Юньжу побледнел, сжимая пальцы до боли. И только теперь, хрипя и захлёбываясь, из тропы вывалился евнух Ло. Пытаясь отдышаться, прохрипел пересохшими губами: — Господин… Ва-ваше… Ве-ли-чество… сюда нельзя…     — Уже поздно, — бросил Тяньжи тихо. Глаза не отрывались от них двоих. — Всё, что не должно было случиться, уже случилось. Он медленно обходил остатки строений, будто искал нечто ускользающее — то, о чём не осмеливался спросить. Наконец подошёл ближе, остановился перед Ланьчжи и, немного замявшись, взял её руки в свои: — Простите… за вспышку. Это место… вы не должны были здесь оказаться. — Мы просто гуляли, — тихо сказала она, не отводя глаз. — Я не знала. Смотрел на неё — и впервые за долгое время видел женщину не рядом с собой, а напротив, как равную. Стойкость в голосе, ясность в лице, тишина, в которой звучала сила — всё это не мог не признать. Всё чаще ловя себя на мысли, что, быть может, выбор был не случайным, хоть и навязанным. И всё же — именно в этот миг его душа отозвалась на нечто иное: на дыхание, на тень под ресницами… совсем другого. С трудом отвёл взгляд, выпрямился и снова заговорил уже официально, обращаясь к жене: — За ужином... хотел бы видеть вас рядом, Тайцзыфэй. Как и многое между ними, это осталось без ответа. Только ветер подхватил слова, унося в чащу — туда, где уже исчез слуга. Лес будто вновь принял его, спрятал в тени и травах. Он ушёл неспешно, к старому дубу, чьи корни вгрызались в камень. Там, под корой, когда-то прятались его детские сокровища — листы с выцветшими рисунками. Последние лица, что ещё не стёрлись из памяти. Путь наверх не пощадил: ветви цеплялись за волосы, кора царапала кожу. А путь вниз и вовсе оказался ловушкой. — Во дворце я, видно, совсем размяк, — буркнул, повиснув на сучке, прикидывая, как не свернуть себе шею. — Держу, — донеслось снизу. Чьи-то руки крепко обхватили его под колени. Не успел даже подумать, просто доверился, замерев. Слишком близко. Слишком тепло. И — пугающе желанно. — Ваше Высочество… — прошептал, сбиваясь на полуслове. — Вы же с Тайцзыфэй… — Стоило отвернуться — и ты уже куда-то встрял, — выдохнул он, без злости. В голосе — только усталость. И надлом. Руки не отпускали — намного дольше, чем позволено приличием, долгом, здравым смыслом, и даже тем невысказанным страхом, что с рождения вшит в кожу каждого, кто осмелился взглянуть слишком близко на запретное. Близость, от которой другие бежали, как от огня, казалось, лишь крепче укоренилась в нём самом. И когда вдруг понял — пальцы разжались, словно сам в себе что-то оборвал. Глухо ударившись о землю, Юньжу зашипел сквозь стиснутые зубы, с трудом поднявшись на локоть, машинально потирая ушибленный бок — не столько от боли, сколько от того, что всё произошло именно так. Падение. Потому что в тот момент — ещё до того, как его оттолкнули, до того, как свитки посыпались на землю, — он, нет, она, уже смотрела на Наследного принца иначе: не как на Повелителя, не как на собеседника, пусть даже редкого, а как на единственную тропу, по которой ещё можно было пройти в этой жизни и не исчезнуть. Не союз, не шанс — зависимость. Продолжение собственной жизни в тени всех, для женщины в этом мире слишком часто выглядело как услужливость. Даже если в ней был ум, стойкость, воля. Особенно тогда. Именно ему — Тяньжи — она собиралась признаться, не Линжую, чьё молчаливое презрение, если бы правда вышла наружу, могло стать ей приговором. Наследного принца она не воспринимала как мужчину, как возможного покровителя или любовника — нет. Быть его слугой — не больше — казалось допустимым. С Линжуём было бы иначе. Он не простил бы. Никогда. Ни обмана, ни дерзости — того, что какая-то девчонка, скрыв лицо за маской евнуха, годами водила за нос, слушала, наблюдала, дышала рядом. Она боялась представить себе, какой была бы его ярость. — Вот же… — начала, но фраза повисла, оборвавшись где-то между горлом и сердцем. Принц уже отвернулся, словно ничего и не было. А потом всё смешалось: свитки рассыпались, порыв ветра унёс очертания, линии, образы — родителей, детства, памяти. Пальцы метались, хватая обрывки, отказываясь принять, что ничто из этого уже не спасти. — Не всё в жизни можно удержать, — мужская рука легла на плечо, сжала крепко, без лишних слов, требуя — нет, умоляя — подняться, не застывать в пепле.  Ничего не оставалось как возвращаться назад. Шли молча, избегая взглядов друг друга, продираясь по заросшей кустарником тропе, где шипы хватали за одежду, словно сама земля пыталась удержать. Юньжу поглядывал вскользь на оставшиеся развалины. На сером, потрескавшемся дереве вырезанный знак — простой, точный и слишком знакомый: именно такой носила у сердца Императрица, скрывая под одеждой, как клеймо. Подойдя ближе, Тяньжи провёл пальцами по выцветшим очертаниям, будто проверяя собственную догадку. Что-то в нём давно уже знало, предчувствовало — и всё же теперь, в этот миг, будто прорвалось: изнутри, из самой глубины, вырвались слова, не сдержанные страхом: — Ты вырос здесь… Знаешь больше, чем говоришь. Моя мать… Она последовательница ведьмы? И с ней — Мэйцзин? Вопрос повис в воздухе, тяжелея с каждой секундой — наполненный сомнением, осознанием, сколь кровавым был путь к трону и сколь многое скрыто от него. — Есть истины, Ваше Высочество, которые ломают крепче стали, — прозвучал наконец голос, чужой и отстранённый. — Иногда незнание — не слабость. Милость. А над головой, в ленивом качании ветвей, шумел голос ветра — тот самый, древний, что шепчет иногда подсказку: молчи… не время… не здесь. 🌿 Клятва на крови Наследный принц стоял, не отводя взгляда от земли, где только что был найден пучок ключей — затянутый выцветшими шелковыми нитями. Он висел под корнем поваленного дерева, казалось сама земля отвергла этот секрет. Затаив дыхание, Юньжу наблюдал, как тот касается поверхности металла, который в заходящем солнце светился зловеще; каждая бороздка на старых зубцах словно звала: найди, открой. Не сундук, не замок — судьбу. Рядом, под грудой старого камня, отыскались и свёртки — в вощёной ткани, с отпечатками древних печатей и символов, связанных с давно забытыми людьми. Некоторые — обожжённые, другие — исписаны мелким почерком, явно женской, знакомой рукой. Слуга сразу узнал ключи: один — вытянутый, другой изогнут, третий — плоский, но с потайной осью. Их было три. Во дворцовой оранжерее, за высокой вазой, что стояла в глубине, была тайная дверь. Когда-то Мэйцзин пыталась открыть её, и тогда, прячась, он видел: руки её дрожали, а губы шептали не молитвы, а формулы. Алхимические триады. Дерево с корнями, волны, огненный дракон — всё совпадало. Но привлекло не это. Один пергамент развернулся, за ним — другой. Взгляд пробегал родословные знатных домов, заметки о великих умах, выцветшие от времени портреты — лица мужчин, красивых и уверенных. Тяньжи с тревогой поглядывал на мальца, словно тот находился где-то далеко. Читал вслух, вытирая пот со лба. Когда глаза метнулись вверх, в них уже плясало что-то болезненное. Прошептал: — Почему эти свитки здесь?.. Почему их так много?.. Дом Чэнь… — Побелевшие губы едва вытолкнули последнюю фамилию — ту самую, потерянную вместе с жизнью семьи. — Это ты мне скажи. Почему шаманка собирала такую информацию? Почему в чаще забытого леса — описания элитных родов, умов империи?.. О, узнать бы. Юньшу всё бы отдала — только бы понять, зачем всё это скрывалось. И если за той дверью, во дворце, действительно что-то спрятано — тогда разгадка близка. Тогда станет ясно, почему сгорел дом, почему исчезли родные. Молчание растянулось. Охрана — где-то вдалеке, не решалась подойти. За деревом мелькал евнух Ло, то исчезая, то появляясь, явно переживая за Господина. Ни Юньжу, ни Тяньжи не нарушили тишину. Дыхание у принца сбилось, крепче сжались ключи в пальцах. Затем, негромко, почти без эмоций, но с той особой силой, которая прорывается только в по-настоящему важных словах, прозвучало: — Эта находка — наша с тобой. О ней никто не должен узнать во дворце, особенно мои братья и мать. Ты меня понял? Найди дверь. Мы откроем её вместе. Обещай. Поклянись… на крови. Пульс становился громче ветра. Тот, кого звали Юньжу, смотрел, не мигая, пока в голове не возник простой, пугающий вопрос: А где взять кровь? Ни кинжала. Ни булавки. Ни даже заточенной заколки. У принца при себе не было оружия. Только воля. И взгляд — с той самой искрой, за которой обычно приходит хаос. Один шаг. Потом второй. Мужская ладонь коснулась шеи — не резко, властно. Ворот халата слегка сдвинулся, открывая бледную кожу. Пальцы прошлись по ней медленно, точно читали древний текст, и оба ощутили, как странное, нездоровое возбуждение зашевелилось глубоко внизу живота. Неожиданно Тяньжи склонился и вонзил зубы в плоть — с такой силой, которую не ожидал даже от себя. Солоноватый вкус хлынул на язык. Хрип сорвался с губ, но принц не отстранился: только крепче сжимал, втягивал кровь, слизывал капли, рычал тихо — то ли защищая, то ли теряя остатки воли. Крик сорвался с губ Юньжу — резкий, хриплый, как вспышка тока, пронёсшийся по их телам, а взгляды вспыхнув, столкнулись. Приоткрытые губы евнуха, влажные, кроваво-красные, манили — почти как приглашение. Чтобы отогнать наваждение, Тяньжи прошептал, с трудом сдерживая себя: — Теперь ты… Твоя очередь. И мы будем связаны. Навсегда. Отказ не обсуждался. Ворот одежды с лёгким рывком съехал с плеча, обнажив ключицу. Рука уверенно, без колебаний, направила голову. — Кусай. Я приказываю. Губы коснулись нерешительно. Однако вкус, запах, биение выпуклой вены, гоняющей разгорячённую кровь — всё звало. Укус. Приглушённый стон. И больше ни одного лишнего слова. Только двое, замерших в лесной тени, между страхом и чувством, которое не осмеливались назвать любовью.    Первая отпрянула Юньшу, тяжело дыша. В глазах стоял тот же необузданный блеск, что мгновенно вспыхнул и в его взгляде: смесь ужаса, вожделения и чего-то первобытного. Воздух дрожал, будто и сам не выдерживал напряжения между ними. Вот он шанс — остаться, забыться в его объятиях. Рассказать всё — о себе, о боли, о лжи, в которой живёт. — Мой Господин… — Молчи, — пальцы мягко, бережно коснулись припухших губ, где всё ещё темнела капля крови.  Прикрыл глаза. Когда открыл — лицо было ровным, спокойным, в голосе вновь появилась ирония, как будто ничего и не произошло: — Что ж, евнух Юньжу… наш договор скреплён. А теперь — кто первым доберётся до храма, получит сладости. Он усмехнулся. Она — ответила тем же, и в этой улыбке была бравада, похожая на вызов. — Боюсь, Ваше Высочество, вы уже проиграли. В следующее мгновение Юньшу сорвалась с места, рванув к своей лошади, вскакивая в седло с той грацией, которой могла бы позавидовать даже дочь полководца. Стройное тело мелькнуло между деревьями — и исчезло в лесной гуще. Тяньжи остался стоять, проклиная слабость в коленях и пульсирующее, неукрощённое желание в паху. Конечно, он проиграл, и уже давно. Никогда ему не догнать этого мальца. Но никогда — не значит не пытаться. 🌿 Вкус запретного Вкус крови не исчез. Смытый с губ, он остался внутри. На языке. В дыхании. В венах. Будто Юньжу впустил его в себя не укусом — заклятьем и теперь любая мысль, неважно о чём начиналась, всё равно сворачивала в ту чащу, где чужие губы оставили след — на теле, в разуме. Силой воли наследник держал лицо непроницаемым. Ни один мускул не дёрнулся, когда Ло молча подал веер с вышивкой: голубой феникс в сосновом облаке — чтобы Господин мог ловко прикрыть свою эрекцию. Он поднялся. Осанка — безукоризненная. Шаг — уверенный. Взгляд — направленный вдаль. А внутри пламя, дым и хриплое: «хочу его».  На каменном дворе его уже ждала Ланьчжи. Светлая одежда мягко обтекала фигуру, подчёркивая изгибы шеи и тонкость запястий. Ни браслетов, ни драгоценных заколок — только румянец и решимость в движении. — Не знаю, какие чары ты использовал, мастер Юньжу… — шёпот едва коснулся воздуха, — но они действуют безотказно. Наблюдая украдкой из-под опущенных ресниц за своим Господином. Знала: он не принимал ванны с лепестками, ни благовоний, ни масел. Никто не втирал зелья, не готовил тело к страсти. Всё происходящее рождалось само: желание — обнажённое, бесстыдное — проступало слишком отчётливо для этих сдержанных покоев. Тяньжи остановился на полпути, почувствовав, как тело вновь дало слабину. Всё это ненормально. Совсем недавно она была ему чужой. Слишком кроткой. Слишком правильной. Союз по воле рода, не по зову сердца. Несколько неловких ночей — и только осадок стыда. Но сейчас... Видел, как смотрит. Как медленно поправляет подвеску у выреза, позволяя груди чуть приподняться в дыхании. Ждёт. Думает. Жаждет. Хотя рядом никто не шепчет заклинаний, никто не склоняется над ней с зельями и наставлениями. Лишь слуги невидимо замерли, да евнух, занеся поднос со сладостями, замечая румянец на щеках госпожи, ушёл бесшумно, скрывшись в ночи. «Что ты с нами сделал, Юньжу? Что ты сделал со мной?» — Тяньжи облизал губы, неторопливо присев, при этом не выдав ни одной мысли. Поднял чашу с тёплым рисовым вином и сделал глоток. — Прекрасный вечер, — выдохнул, когда вино обожгло горло, не узнавая свой голос. Она улыбнулась, покраснев сильнее. Опустила глаза, но на миг — только на миг — её зрачки метнулись в сторону, туда, где исчез Юньжу. Проследив за взглядом, принцу подумалось: «И ты… о нём думаешь?» Привкус вернулся — не вина. Не сладостей. Крови. Внизу не переставал пульсировать стояк — болезненно, настойчиво желая наконец-то оказаться внутри лона. — Оставьте нас, — прозвучало глухо, повелительно. Слуги исчезли за ширмами, ни один не осмелился оглянуться. Осталась только тишина, да воздух словно пропитался мускусом желания, нетерпением и чем-то ещё... неосознанно опасным. Тяньжи не сразу подошёл. Смотрел, как супруга сидит, опустив ресницы, сжимая пальцы, будто не ласки ждёт, а приговора. Подушечки его пальцев скользнули по шее — прохладной, гладкой, как обожжённый фарфор. Чуть отодвинул ворот платья: тонкий шёлк оказался тёплым, пропитанным запахом тела. Узел на спине поддался без усилия — за тонкой тканью прятались плечи, изгиб ключиц, безмолвно манящих быть укушенными. Губы легко коснулись кожи. Затем — чуть настойчивее. Зубы прикусили, оставляя след, ощущая как девушка вздрогнула, но не отпрянула — напротив, прижалась ближе. — Смелее, мой Господин, — шепнула, и это были не просто слова. Зов. Разрешение.  — Тайцзыфэй… Вы действительно хотите меня? — Заглядывая в лицо, ища хоть тень обмана. Встала. Уверенно. Без стыда, которого прежде было слишком много. Взяла за руку, подвела к креслу, усадила. Пальцы — без дрожи — потянулись к завязкам. Одежда, лёгкая синьи цвета цветущей сливы, почти невесомая, уступила под прикосновениями. Узлы один за другим распустились, и ткань, шелестя, стекла с плеч и бёдер. Под ней — ничто не прикрывало тело. Ни дудоу, ни повязка, ни стыд. Только кожа, пахнущая травами и ветром, и изгибы, в которых было всё: юность, память, одиночество, гордость с вызовом. Она наклонилась, не отводя взгляда, и положила его ладонь туда, где уже бушевал огонь. Вздохнула с дрожащим выдохом, когда пальцы погрузились в истекающее, горячее лоно, и стон вожделения сорвался с её губ. — Этого хватит вместо доказательств?.. В ответ раздался едва слышный рык. Не дожидаясь приказа или слов, сама взобралась на него — как на трон, вжимаясь ближе, елозя вверх и вниз по стоящему члену сквозь ткань штанов, с удовольствием слушая его тихие редкие всхлипы, наслаждалась от давящих ощущений. Но ей хотелось большего… Колени Ланьчжи обняли бедра, тело скользнуло, охватило, приняло его всего. Горячие ладони Тяньжи на её ягодицах активно помогали двигаться, периодически выдавая звучные шлепки. Слишком жадно, излишне быстро — как для неё, ведь нормального секса не было уже очень давно. А его движения внутри приносили сладкое облегчение, сливая дыхание и вскрики в единую пульсацию. Губы принца вновь нашли шею. Но целовал он теперь иначе — с укусами, с засосами, намереваясь оставить больше отметин. И когда её голова запрокинулась, закричала — не от боли, от освобождения. Такой женщины ещё не было у него. В ней он растворился: телом, яростью, похотью, которую даже себе не признавал. — Скажи мне, — потребовал, опаляя дыханием её ухо. Но ответить не дал — впиваясь в пухлые губы. Оргазм настиг, точно потоп — обрушился, распластал, обжёг до костей. Грудь бешено вздымалась. Ни мыслей, ни слов. Только фраза, да крик, прокатившийся под сводами: — Дааа, мой Император…  — Да… да… дааа! После — хриплое дыхание, вспотевшие виски и её волосы, прилипшие к его лицу. Прижавшись к мужской груди, Ланьчжи прошептала почти беззвучно: — Была уверена, что я вам безразлична. Не ответил. Потому что сам уже не знал, о ком в этот миг думал… и кого представлял. 🌿 Слепое пламя Ткань на полу ещё хранила следы их бурной близости. Тяньжи стоял у окна — обнажённый по пояс, с растрёпанными волосами, испариной на коже и рассеянным взглядом. Всё в теле отзывалось на прошедшее, но разум блуждал в другом месте. Не с ней. Хотя всё было… более чем. Пальцы машинально коснулись шеи — там, где остались следы зубов Юньжу. Натянув лёгкий халат, вышел в прохладный коридор, туда, где журчали источники под каменными плитами, туда, где можно было ненадолго стать не наследным принцем, а просто мужчиной, потерявшим себя. Собирался уже свернуть за угол, как замер. В тени стояла Минъи — тонкая, как тростинка. Пальцы дрожали, лицо побелело от смущения и чего-то ещё, не поддающегося определению в полумраке. — Что ты здесь делаешь, Минъи? — голос прозвучал неожиданно хрипло. Та опустила голову, словно под тяжестью вины, но всё же сделала шаг вперёд. — Прошу… не считайте это дерзостью, Ваше Высочество... — слова дрожали, как пламя свечи перед сквозняком. — Но... я вас люблю. Давно. Больше жизни. И готова на всё. Ненадолго молчание повисло тяжёлой завесой. Она подошла ближе. В темноте её лицо терялось, только отблеск влажных глаз и сбившееся от волнения дыхание выдавало в ней живое, страдающее существо.  — Позвольте мне... хоть на миг быть полезной. Не как служанка. Прошу… — Минъи опустилась на колени. — Хоть бы в этом. Ни капли расчёта. Просто обожание. И отчаяние. Смотрел на неё, сжав кулаки до хруста, потому что внутри бушевало полуслепое возбуждение — остатки недавнего желания, ещё не угасшего. А перед ним — девочка, для которой случайная улыбка была как луч солнца посреди зимы. Поднял бережно, почти по-братски. Руки скользнули по её плечам… и остановились. — Минъи, — прошептал он, — твоя преданность — это проклятие. Ты не должна хотеть того, чего я не могу дать. — Но вы же… мужчина. А я — люблю. Почему нет? Склонился к самому уху, шепча: — Потому что, если позволю… разрушу тебя. А мне и так достаточно того, кого разрушил уже. Поцеловал её в лоб — резко, точно извинение, — и ушёл, растворившись во мраке сада, оставив стоять наивное создание на коленях, не понимающее, почему и зачем он ушёл. Как объяснить ей, юной и верной, что его годы давно сочтены?..  🌿 Где нет имени Ночь ещё не успела лечь на каменные плечи храма, а в груди затаилось ощущение чуждости — будто под рёбрами свернулась кольцом змея, замерла и ждала. Позади осталась сцена, которую не должен был видеть даже ветер. В каменной нише, где факелы гасли от сырости, перед Наследным принцем стояла на коленях служанка — и явно не для покаяния. Глаза Тяньжи — всего на миг — скользнули в сторону, туда, где в тень уже уходил евнух, и в этом взгляде вспыхнуло то самое выражение: смесь загнанного желания, одиночества и болезненной ясности. Створки двери закрылись неслышно — не только вдалеке, но и где-то в глубине души. Тепло очага, которого никогда не было, предназначалось не ему. Любовь — слово чужое, не написанное на его странице жизни. Имя… быть может, окажется на свитке, и то — если успеет оставить след. Юньжу, натягивая ворот халата повыше — не столько от холода, сколько чтобы не чувствовать жжение под повязкой, — брёл к заднему двору. Свежий след на шее, укрытый платком с узлом, жёг болью, не давая забыть. И не только о его зубах. — Вот же ж... ненасытные мужчины, — пробормотал едва слышно, но скорее чтобы не закричать. Сославшись на недомогание — вполне искренне: душа болела сильнее тела, — он покинул пределы внутренних покоев. Шёл, не разбирая дороги, прочь от лестниц, прудов, ритуальных площадок, пока взгляд не уткнулся в низкую изгородь. За ней — «Обитель покоя». Ложь в двух словах. На деле — золотая клетка для тех, кого нельзя было убрать, но и отпускать опасно. Безмолвие, чистые дворики, несколько сановных лиц... и слишком много сломанных судеб. На верхнем этаже, за полуприкрытым окном, дрогнула занавесь. Кто-то смотрел. Не в первый раз. Скользнув мимо стражи, евнух остановился у колодца: наклонился — будто зачерпнуть воды. Именно тогда слух уловил лёгкий топот. Из-за кустов вынырнула фигура и почти врезалась ему в грудь. — Вы... вы же евнух Юньжу?.. — прошептала женщина, озираясь с таким отчаянием, словно боялась, что тот исчезнет прямо сейчас. — Подождите. Прошу. Это… касается Пятого принца! Холодная ладонь на секунду вцепилась в его рукав, и тут же отдёрнулась, успев вложить ему в руку узкий свёрток, завёрнутый в шёлк. За спиной уже показались силуэты стражников. — Сегодня. Час быка. У пруда, за восточным садом. Исчезла так же, как и появилась — в темноту, оставив за собой аромат корицы, страха и чего-то такого, что когда-то называлось надеждой. Спрятавшись под соснами и развернув первый слой, Юньшу увидела записку. Несколько иероглифов. Почерк простой, похожий на детский, но каждая черта дрожала — будто выведена в последний раз. «Если не встретимся… умоляю, отдайте это юному Господину. Пусть убережёт его». То, что оказалось в пальцах, заставило прикрыть рот ладонью. Маленькая подвеска. В точности как та, что хранили дети семьи Чэнь. Тонкий шнурок. Иероглиф: 守. Защита. Слова сорвались сами, едва шевельнув губами: — Сколь же ещё тайн мне предстоит узнать, отец?..  

***