Часть 6 Тайны не вписанные в летописи

***

🌿 Красная печать, липкие пальцы Когда Гуань Рэй вызвалась лично доставить запечатанный приказ в Храм, никто особо не удивился. В её распоряжении оказалась охрана и письменное поручение от Великой бабки: провести негласную оценку морального состояния войска, выяснить, нет ли в нём «настроений к мятежу» после неожиданного объявления Тяньжи Наследником. Согласно приказу, он сам должен был явиться в лагерь и проверить лояльность воинов.  — Конечно, — произнесла она, обращаясь к Юньжу перед тем, как войти к принцу, — формально приказ касается Его Высочества. Но неофициально ты нужен там как глаза и уши. Понаблюдай, поговори, послушай, чем дышат солдаты. Может, невзначай прошепчи о болезни Наследника... и о славе Старшего.  Говорила тихо, как говорят те, кто давно привык скрывать остриё под шелком. С виду — верная служанка. На деле — игрок, умеющий ходить не только вперёд, но и вбок. Юньшу это знала. А потому понимала: за этим поручением — чья-то чужая игра. Только чья? Госпожи, Матери-Императрицы... или самой Гуань Рэй? Та вплетала свои тонкие нити в уже разросшееся древо дворцовой интриги, и понять, где чья рука, становилось всё труднее. Впрочем, девушка не возражала. Ей самой был нужен повод покинуть Храм — особенно после встречи в Час Быка, когда «одержимая» наложница Императора, томившаяся в запертой обители Покоя, раскрыла ей нечто такое, что перевернуло все прежние планы. Теперь ей было просто необходимо встретиться со старшим братом, рассказав всю правду. Тем временем Гуань Рэй уже склонилась перед Наследником, передав запечатанный приказ и холодные слова Великой бабки; но Тяньжи не спешил сломя голову бросаться в осиное гнездо, отлично понимая: воины, особенно прошедшие походы под началом старшего брата, вряд ли воспримут с воодушевлением мысль о его, болезненном и слабом, теле на троне. — Найдите кого-то, кому можно доверять, — бросил, не поднимая взгляда.  Говорил он неторопливо, с той самой ленцой, что появляется, когда сладость жизни стекает по пальцам, — держа в руке плод личи и поднося его к губам Ланьчжи. Она, приоткрыв рот, мягко облизала фаланги своего господина, вызывая у него лёгкую дрожь, и аккуратно приняла фрукт губами. Евнух Ло, стоявший в стороне, едва заметно усмехнулся, вытер пот со лба и исчез за занавесью. — Пусть будет тот, кто не задаёт лишних вопросов… вот он и доставит, — добавил принц уже вслед. И вскоре свиток, перевязанный алой лентой, оказался в руках у Юньжу. Личная печать Великой вдовствующей Императрицы — знакомая, холодная, как лёд с Хребта Дракона, — красовалась в самом центре.  * Однако путь Гуань Рэй лежал вовсе не к принцу и не к военному лагерю вместе с евнухом. Оставив позади храм, страсть, Наследника с липкими от личи пальцами и взглядом, затуманенным сытой усталостью, она направилась в совершенно ином направлении — туда, где даже птицы забывали петь. Проводнику заплатила не только серебром, но и обещанием: — Молчи — и будешь жить долго, а заговоришь — научишься дышать без языка.  Целью были забытые развалины у подножия гор — место, о котором старались не вспоминать, где некогда жила шаманка, чей след теперь лёг на саму династию. Там, по её предположению, могли быть спрятаны не просто тайны, а ключи. Не к дверям — к судьбам.  И хотя генерал Бао Чжэнхуэй — старый, облезлый волк, но всё ещё с острым взглядом — уже давно там всё обыскал, пытаясь найти нечто, Гуань Рэй была уверена: он не нашёл ничего. Потому что не знал, что именно нужно найти. Она — знала. Или, по крайней мере, надеялась, что знает. И если где-то в этой трухлявой древесине, среди корней, мха и старых костей был шанс, хотя бы призрачный — она возьмёт его. Даже если придётся заплатить кровью. Или честью. Или обеими.  Тропа уходила в тень — туда, где когда-то стояли строения, а теперь — лишь почерневшие балки, вросшие в землю, напоминая гнилые зубы, да спутанные ветви, задушившие всё, что когда-то называли запретным. Сердце Рэй билось слишком быстро — не поймёшь, от страха или от предвкушения. Сведения, добытые из воздуха — мимолётных взглядов Мэйцзин, её странных исчезновений, из того, как она раз за разом пыталась открыть потайную дверь за вазой в оранжерее, — вели именно сюда. Если интуиция не подвела, ключ должен был скрываться под одной из досок. Или — что более вероятно — под чьими-то костями. Вот только одного не предусмотрела — за такими, как она, рано или поздно начинают следить. Не посыльные, не евнухи с записками — а старые воины, те, чьё чутьё оттачивалось на крови. Бао Чжэнхуэй, пахнущий потом, смертью и железом, уже ждал, стоя за деревьями. Стоило лишь женщине шагнуть — земля хрустнула под его ногой, будто под ней не мох с ветвями, а сухие кости. Удар прилетел быстро, без предупреждения: лицо вспыхнуло болью, лёгкие захлебнулись воздухом, колени подкосились, а мир поплыл перед глазами.  — Слишком уж хитра, чтобы быть просто шавкой, — мужской голос, натянутый, как сухожилье, прошёл по нервам холодным лезвием. — Думаешь, не понял, что ты вынюхиваешь что-то? Кровь, слизываемая с губ, имела вкус железа и унижения. Возражать Гуань Рэй не стала. Молчание затянулось паузой, в которой трепетали листья, а в зарослях, казалось, шевелилось что-то невидимое, живое. Глаза не отводила — следила, как тот, не торопясь, шарил в её вещах: вытаскивал свёртки, бросал их в грязь, хмурился, не находя ничего, что могло бы показаться важным. Лишь спустя несколько мгновений, точно приняв решение, медленно опустила взгляд, позволив себе слегка склониться — признавая власть сильного, будто готова покориться. Знала: промолчи дольше — и выбьет из неё душу вместе с секретами. Но скажи слишком много — не оставит даже воспоминания. Значит, нужно перемешать правду с недосказанностью. — Я… я всего лишь хотела послужить Госпоже. Но покамест не тревожить зря. Знала, что даоска от неё что-то скрывает. Думала… проверить. Веры в этих словах он не нашёл. Ни грамма. Улыбка всплыла — жирная, сальная, мерзкая — заставив Рэй, поёжившись, сжаться. Зато, оказывается, воспоминания не выгорают — особенно те, как она в своё время, юная и гладкая, ластилась к нему в коридорах дворца. Не взял тогда. Хотя память затаила, ведь солдатская похоть — злопамятна, и, когда власть рядом, совесть всегда молчит. Двое его людей исчезли за деревьями — обученные ничего не замечать в нужный момент.  А она — оказалась в грязи, с его зловонным дыханием у самого лица. Он развязал штаны, от которых сразу же повеяло потом, сыростью и чем-то кисло-старым. — Раз сама пришла… — в голосе зазвучало что-то липкое, растягивающееся между мерзостью и удовольствием, — верная, послушная… значит, сгодишься сейчас и мне. Отвращение у Рэй было не только физическим — желудок сжался от омерзения. «Боги, он пахнет как подвальная тряпка. Где у него там…» — разглядывала она сморщенные гениталии, пытаясь рассмотреть нужное. — «Помилуй Будда, это и есть?..» Попыталась поднять двумя пальцами отвисшее, сморщенное, как переспелая хурма, достоинство. Тщетно. Оно реагировало лениво, подёргиваясь изредка точно умирающий уж. «Поднять его — это как вдохнуть жизнь в дохлого карпа», — подумала, еле сдержав рвоту. — «Ничего… потом я сожгу всё, даже эти воспоминания». Сжав веки до боли, не дыша носом и подавляя спазмы, она принялась за дело. Облизывала вылезшую головку, посасывая: опыт — какой-никакой — имелся, и пригодился. В голове лихорадочно удерживала недавно увиденную картину — пальцы Наследника, по которым стекал сок личи, — образ, казавшийся неуместным даже для воображения в такую минуту.  Подключив обе ладони — иначе член бы просто не ожил, — с притворным причмоком, с неприличными стонами, на какие была только способна, наконец-то подняла. Пусть и не до конца, но всё же… Её резкие движения вверх-вниз, его похотливое сопение, горловое бульканье и одобрительное рычание говорили сами за себя: движется в нужном направлении.  На удивление самой себе, довела начатое до конца — генерал кончил быстро, со странными звуками похожими на порванный мех. Выплеснул своё тухлое семя ей в лицо — щедро, размазывая тепло, от которого веяло падалью и безнаказанностью. А внутри Рэй росло только одно — список имён. Те, кто ещё заплатят. Все. «После нашей Госпожи и Мэйцзин — ты, ублюдок, будешь следующим. Я доберусь до Императора, дам ему то, от чего он не заснёт ни ночью, ни в следующей жизни. Ведь это ты затягивал шёлковый платок на шее его отца, исполняя волю Матери-Императрицы. Пусть живёт с этим. Пусть сам расплатится с тобой по счетам». Остаться живой — уже было много. Похлопав её по щеке с фальшивым умилением, Бао Чжэнхуэй изрёк, завязывая штаны:  — Жаль, что раньше не понял, какой ты цветок, Гуань Рэй. Ничего. Во дворце ещё встретимся. Может, выпрошу тебя у Императрицы. Сделаю наложницей. А пока что ищи, на благо нашей Госпожи. — И уже уходя, пробормотал скорее себе: — Ведь говорил же Её Величеству: даоска давно отбилась от рук. Когда густые заросли поглотили его тушку, больше похожую на двуногого падальщика, рвотный спазм всё же взял верх. Согнувшись в траву, она вывернула из себя всё — содержимое желудка, остатки страха, клочья омерзения. Между сотрясающими тело вдохами, не голосом, а скорее сухим хрипом, выдохнула проклятие: — Будь ты проклят Небесами… ты и твоё потомство, если оно у тебя вообще есть. Последние слова прозвучали тише, потому что сколько бы ни пыталась выведать информацию о Бао Чжэнхуэе, узнала немногое: предан Императрице без меры, с неестественной, почти болезненной самоотдачей. Словно не служил, а жил ради неё. Тот, кто боготворил, как родную кровь. И вот тогда, как змеиный язык в тёмную щель, вкралась мысль — мерзкая в своей возможной правде: «А что, если всё не случайно? Что, если Её Величество — не просто для него повелительница... а его дочь?» Ведь ту, что стала супругой будущего Императора, ещё в юности выбрала лично Мать-Императрица — по, казалось бы, безупречной рекомендации генерала, человека, слишком часто бывавшего в её покоях. Если верить придворным шёпотам, то ещё до императорства сына, она уже правила — не как серая тень, а как полновластная Хуантайхоу, вдовствующая Императрица-Мать, та, что не побоялась уничтожить мужа, лишь бы обеспечить себе власть. Тогда кем была настоящая мать нынешней Императрицы? Разве можно было посадить рядом с единственным сыном кого-то, чья кровь не безупречна? Или — наоборот — ту, чьё происхождение следовало скрыть, как яд в чаше?  Вот только догадка эта, раз пробравшись в сознание, уже не отступала. Доказать её она не могла. И опровергнуть — тоже.  * Копаясь в развалинах, не удавалось избавиться ни от тошнотворного запаха, въевшегося в кожу, ни от вязкого привкуса чужого семени, который не ушёл даже после того, как она разжевала горькую траву — ту самую, что, по слухам, росла под защитой духа шаманки и несла в себе заклятье. Но какое это теперь имело значение для той, кто давно перестал бояться и проклятий, и богов? Слишком многое пришлось пережить, чтобы забыть, зачем вообще явилась во дворец, почему столько лет оставалась рядом с Императрицей, чьё имя с трудом могла произнести без отвращения. Тот, за чьим взрослением она молча, неприметно наблюдала, уже стал мужчиной. А дальше, с её помощью, именно он должен будет взойти на трон. Если в этом мире и оставалось нечто достойное веры — то только он. Точнее, замысел, которому Гуань Рэй отдала почти всё. Провозившись до самого заката, перебрав каждый обугленный угол, заглянув под каждый камень и так ничего не найдя, она, наконец, сдалась — обессиленная, опёрлась на сухой ствол поваленного дерева, позволив себе на миг закрыть глаза и бросить в пустоту беззвучный крик, обращённый к тем, кто выше: к богам, духам, к любой силе, способной услышать. Обещала всё — кровь, жертвы, тайны, даже собственную душу, если потребуется. Лишь бы они не молчали.  И то ли это был ответ, то ли просто вспышка интуиции, которой она всегда доверяла больше, чем молитвам, но взгляд сам собой скользнул вниз — к подножию корней, где в тени деревьев земля оставалась влажной. Там, в липкой грязи, едва проступали следы. Свежие. Человеческие. Кто-то был здесь совсем недавно.  Присев, осторожно коснулась обрывка нити — тусклой, потрёпанной, выдранной в спешке. Затем, даже не дыша, провела пальцем по отпечатку, вдавленному в древесину. Чёткий контур, оставленный чем-то тяжёлым. Знакомым. Ключи были здесь. А теперь — у кого-то другого.  🌿 Тот, кто держит приказ Почему у ворот лагеря вдруг повисло странное оцепенение, Юньжу уловил не сразу. Казалось бы, обычная утренняя смена караула, но стражники, завидев знакомый чёрно-алый флаг, вытянулись, а в их глазах промелькнуло то, что ни с чем не спутать — ожидание неприятностей. Ловко спрыгнув с седла и перекинув за спину тубус со свитком, евнух направился к старшему дозорному. Аккуратная причёска и скромный плащ цвета вываренного мха не вызывали подозрений, но походка выдавала в нём нечто странное: в её лёгкой, почти плавной поступи — слишком тихой для мужчины и слишком летящей для евнуха — проглядывала та самая хрупкая грань, которую он всю жизнь пытался скрыть. Так глубоко Юньшу вжилась в роль евнуха, что даже не подумала, насколько быстро может быть раскрыта — ведь движения, повадки, запахи были просчитаны до мелочей, но не взгляд, не та женская прозорливость, от которой не спасают никакие отвары. И, казалось, всё складывалось привычно, пока из-за спин конных стражей, охранявших подступы к лагерю, не выехали двое. Не просто всадницы, а воины в тёмных доспехах, перетянутых поясами с ножнами и увешанных подвесками, подозрительно похожими на ядовитые мешочки. Одна, с копной тёмных волос, заплетённых в сложную косу, остановилась ближе всех. На её губах играла улыбка, в глазах — оценивающий огонь. — Герой со свитком и без меча, — с напускным почтением склонила голову. В следующую секунду где-то сбоку, в рядах, раздался смех — открытый, наглый, слишком искренний. Вздрогнув — то ли от слов, то ли от этого смеха, прозвучавшего слишком неподдельно, взгляд Юньжу скользнул по женщине и невольно задержался. Тонкие запястья, стройная осанка — и вместе с тем особая жёсткость, свойственная не тем, кто защищается, а тем, кто привык убивать. — Разве не слышал? — вторая, более сухощавая, с лицом, точно вырезанным из меди, спешилась и подошла ближе. — В этом лагере даже крыс проверяют, прежде чем впустить. А уж посланников — так и вовсе разбирают по косточкам. Особенно если от них несёт свежими одеждами и дорогими благовониями, как от куртизанки в доме песен. В этот раз евнух промолчал, хотя в животе неприятно заворочалось. Женщины в армии уже сами по себе были редкостью, а тут сразу две, да ещё с таким взглядом, будто давно научились отличать в человеке правду от вымысла. Самое странное — они служили под началом Линжуя, которого он считал холодным, рациональным и до отвращения практичным. По логике Юньжу, такой человек держал бы женщин подальше: в гареме, борделе, хоть в пещере — но только не здесь, среди копий и крови. Однако всё оказалось иначе: перед ним стояли не украшения — охотницы. Пришлось опустить глаза — не из страха, скорее из осторожности. Женщинам не нужны приказы, чтобы заметить дрожь в пальцах или фальшь в улыбке. Их зрение обостряется там, где мужское останавливается, особенно когда под ногтями не лоскуты шелка, а капли засохшей крови. Но Юньжу прибыл не как вестник одного из принцев, пусть и Наследного. Он нёс знамя куда более грозной власти. Поэтому выпрямился, вскинул подбородок и, чуть приглушив голос, чтобы в нём зазвучал сухой, обволакивающий хрип — тот, который всегда заставлял людей вслушиваться, — сказал: — Можете обнюхивать хоть каждую жабу у ближайшего болота… Я здесь по воле Великой Матери. И в ту же секунду, словно по знаку, из-за спины евнуха выступили посланные с ним дворцовые воины. Они не гремели бронёй и не носили вычурных знаков отличия, но именно в этом и была их угроза: чёткие движения, одинаково выбритые затылки, плащи цвета чёрной смолы, обшитые изнутри мягкой кожей, чтобы не шелестели при ходьбе. Их руки не трогали мечей — в этом не было нужды. Их присутствие говорило само за себя. Подъехав с флангов, они встали клином, оттеснив воительниц, чьи глаза метнули злые искры, словно те, впрочем, и ожидали подобного. — Совсем холёные обнаглели, — процедила одна сквозь зубы. — Держите языки за зубами, — буркнул старший дозорный, уже не столь самоуверенно. — Пока вам многое сходит с рук от лица нашего Господина… однако с правящей Бабкой шутки плохи. Лагерь оказался не просто укреплённым сборищем воинов — это был выстроенный с умом военный город: строгий, живой, дышащий силой и выучкой. Воздух резал смесью запахов — пота, навоза и раскалённого железа. Широкие улицы из утоптанной земли тянулись ровно, словно линии в уставной каллиграфии, между ними возвышались полевая кухня, тренировочные площадки и ровно расставленные шатры. На перекрёстках — пирамиды копий и арбалетов, на холмах возвышались сигнальные башни. Слышались переклички, удары молотов, сухие выкрики командиров. Шагавший Юньжу вровень с офицером, чувствовал на себе взгляды — сперва скользящие, оценивающие, как на чужака, которого сюда никто не звал. Один молчаливый великан со шрамом у рта даже сплюнул в пыль, не отрывая взгляда. Правда всё изменилось, когда откуда-то из глубины, из-под навеса одного из центральных шатров, прозвучала фраза — брошенная громко, с особым оттенком насмешки, которым обычно говорят только о тех, кто действительно заслужил интерес: — Это тот, что едва не уделал Ли Юйчэна? В мгновение словно ветер сменил направление: взгляды, что крались за ним, стали другими — азартными, настороженно-восторженными. Кто-то тихо шепнул имя, кто-то хмыкнул, а один из молодых солдат, подпоясанный точно на смотр, вспомнив, как с треском вылетел в первом же круге соревнований, вдруг потянулся к ремню на доспехах и украдкой осмотрел себя, будто бы размышляя, достаточно ли внушительно теперь выглядит. — Быстро вы набрали популярность, мастер Юньжу, — заметил сопровождающий офицер: мужчина с негромким голосом и глазами, в которых слишком часто отражался пепел чужих костров. Во дворце он бы не осмелился говорить в такой манере, но здесь, в отдалении от столичного лоска, в пыльном лагере, даже уставной чин становился чуть человечнее, потому что евнух уже давно перестал быть для них просто носителем приказов. Он мелькал рядом и как тот, кто знал, где у кого болит, и каким отваром ту боль унять. За долгий путь став не просто доверенным лицом, а почти частью их отряда. Поэтому, поколебавшись всего лишь секунду, молодой страж, шагавший сбоку, выдал вопрос, который, судя по его голосу, уже успел засесть в голове, как заноза под ногтем: — Скажите, офицер… кто эти две воительницы? Тот ответил не задумываясь: — Женщинам в армии не место. Я в этом уверен. Хотя Старший принц считает иначе: воспринимает их равными нам. Поэтому они здесь и подчиняются только ему, — в голосе прозвучала смесь недоумения и уважения. — В столицу их почти не берёт — Император, Императрица, весь этот воск в шелке — не одобряют. Чтобы не раздражать, оставил их в лагере. Вот и распоясались. — Но он щедр и на награды, и на наказания, — вмешался другой. — Особенно к своим. Чжоу Шаньин, та, что с косой — не вздумай дёрнуть за неё: скорее всего, там яд. Она из северных степей, дочь кузнеца и торговки зельями. Семью перебили налётчики, выжила одна. Говорят, опекает Его Высочество будто старшая сестра. Или тень, идущая впереди клинка. — Почему? — Потому что эта стерва убивает быстрее, чем меч. Специалист по ближнему бою и скрытому проникновению. С ней лучше не шутить.  — А как попала к Господину? — не выдержал Юньжу, переживая, что одна из них всё же что-то заметила. — Он встретил Чжоу Шаньин в пограничной крепости: охраняла склад оружия и сама чинила доспехи. После того как поймала шпиона без единого крика, вызвали лично к Его Высочеству — и больше он её не отпустил. — А вторая? — Ван Цзыин, бывшая наложница… не будем уточнять какого генерала. Той ещё сволочью был, особенно по отношению к женщинам. Сбежала после его загадочной смерти — скорее всего, она его и уделала. Лично прошла через допрос у Господина. Предложила свои навыки, но сразу предупредила: «Предадите — узнаю раньше вас». Волосы у неё с шелковыми нитями, пропитаны чем-то горьким. Никто не знает: яд ли это, приворот или просто предупреждение. — Ходят слухи, она любовница принца... — подал голос кто-то сзади. — А другие нашёптывают, что он её боится. — Давай без догадок, — прикрикнул старший. — Девчонка что надо. Многие её пытались подкупить, переманить и приручить. Бесполезно. Седло ей не нужно — верхом скачет и стреляет с двух рук. Уж не знаю, где она училась, похоже, монахи из гор Суншань приложили руку. Не выдержав, Юньжу стиснул зубы: «Только бы не на Линжуе скакала. Хотя от таких — чего угодно можно ждать. Может, он держит их при себе именно поэтому?» Словно уловив его мысли, один из молодых бойцов вздохнул, ведя коня под уздцы: — Если они в бою такие... что же тогда в постели вытворяют? — Они никому не принадлежат, — резко отозвался офицер. — Когда-то принц взял их с собой в павильон. Молод ещё был, зелёный. И увидел, как одну ублажали два красавца. Сказал потом серьёзно так: «Чувства — самый коварный враг. Если полюбите — отпущу. Но если предадите ради члена — прирежу сам. Медленно». Шатёр впереди выделялся — и размерами, и вытянувшейся вдоль входа охраной. Больше никто не проронил ни слова. Все поняли: и так наговорили лишнего. Над входом в штаб размещалась потемневшая от времени табличка с именем командира гарнизона. Юньжу вошёл, не замедляясь ни на шаг. Главный управляющий лагерем — не генерал, но старший боевой командующий — сидел за низким столом, заваленным картами, планами и тяжелыми печатями. Мужчина был крепок, лысоват, с глазами острыми, как наконечники стрел. На удивление его уже успели предупредить, поэтому он поднялся не из вежливости, скорее — чтобы разглядеть получше того, кто принёс весть. Евнух молча протянул свиток с печатью Матери-Императрицы. Пока тот читал, шатёр погрузился в гулкую тишину. Разве что с наружи трепыхнулась ткань, да прокатился окрик по близости. Мужчина дочитал до конца, свернул пергамент и, не отрывая взгляда от свитка, спросил: — А Госпожа, случаем, не передавала ли... чего на словах? В этот момент Юньжу понял: бумага — лишь предлог. Все здесь давно привыкли к официальным приказам. А вот устное — это совсем другое. Это личное. Это то, что может склонить чашу весов. Именно сейчас решалось, примет ли армия Наследного принца… или укроется в тени, дожидаясь другого ветра. Где-то глубоко сердце ударило резко и гулко. Никто не подскажет. Никто не вытащит. Только он — один, стоящий перед этим воином на пыльном ковре, может озвучить волю той, кто держит столицу за горло и лжёт даже демонам, не моргнув глазом. Юньжу медленно поднял голову. — Госпожа велела сказать, — голос прозвучал тихо, но чётко: — «Принц уже не мальчик. Армия, не признавшая его сегодня, будет повинна в крови завтра. А в этом случае… никто из командующих не вернётся в столицу: ни с честью, ни с головой». Губы старшего командира дёрнулись: сначала — в улыбке, затем в неясном одобрении. Он отложил послание, сложил руки за спиной, прищурился: — Это и правда всё, что она сказала? — Остальное... взглядом передала. Хриплый смех сотряс его грудь — настоящий, с каким-то треском, казалось шрам на лёгком дал о себе знать. — Ну что ж, малец. Пусть и принц тогда приезжает. Посмотрим… кто кого: он — войско или войско его.   * Останется никому не ведомо. Ни в летописях, ни в донесениях, ни в устных славословиях не отразится факт, что несколько фраз переодетой девчонки, скрывавшейся под личиной евнуха, склонили одну из самых надёжных частей армии признать Наследника. Ни меч, ни приказ, ни знамя, а голос — тихий, хрупкий, чужой — стал первым шагом к трону. 🌿 Тень будущего разговора Юньжу вышел из командного шатра с безмятежным лицом — внутри же всё гудело, будто колокол ударил прямо в грудь. Сделав свой выбор вслух, публично, он не оставил себе пути назад. Вэньлинь ошибался. Евнух выбрал сторону. Не потому, что поверил в Наследного, а потому что увидел в нём того, кто ещё может удержать мир от последней трещины именно сейчас. Пройдясь по центру лагеря, свернул в сторону, где земля была усеяна следами — чьими-то тяжёлыми и мимолётными шагами, копытами, пятнами гари. Воздух всё больше пах дымом и потом. Среди голосов, грохота, лязга тренировок он брёл, будто сквозь наваждение. Мысли не шли чередой — они наслаивались, путались, кололись изнутри. «Тяньжи — не вечен. Это знает каждый. Даже он сам. Слишком тонкое пламя у него внутри, слишком мало времени. Десять лет? И то, если звёзды сложатся. А потом?.. Кто встанет между обнаглевшей знатью, разъярённой армией и пустым троном? Второй? Нет. Старший мог бы. Но Линжуй не хочет трона, даже под давлением бабки. Или просто ждёт, выжидает, потому что знает: если бороться сейчас — первым упадёт невиновный, и тот, кто окажется рядом». Внутри всё сжалось. В этом выборе не было ни романтики, ни героизма — только холодная логика и жестокая воля выжить. — А чего ты хочешь, Юньжу? — прошептал, не разобрав, обращается ли к себе или к той, кто ещё помнила, как звали её на самом деле. Ответа не было. Просто шаги да взгляд, выискивающий среди сотен лиц — его. Ли Юйчэна. Прошёл мимо шатра, где кто-то методично затачивал меч; мимо солдат, втянувшихся в спор о припасах; мимо новобранцев, хохочущих и сражающихся за право остаться на подиуме для рукопашной. С каждым поворотом лагерь всё больше напоминал живой организм — но только на первый взгляд. Здесь управляли иные законы, и даже шаг в сторону мог стоить жизни. — Эй, ты кого ищешь? — окликнул юноша от кухни, где у стенки вразвалку сидели воины. Не сразу поняв, что вопрос адресован ему, Юньжу обернулся. — Офицера Ли, — голос прозвучал твёрже, чем ожидал. — А, Юйчэна. У них тренировка у озера, — указал тот в сторону холма. — Видишь дым? Там и будет. Как обычно: крики и упрямство. Не пропустишь. Поблагодарив коротким кивком, зашагал дальше. Ступал медленнее, чем хотел, словно груз предстоящего разговора уже лёг на плечи, — не представляя, с чего начнёт. Захочет ли старший брат хотя бы слушать? Просто шёл. Туда, где мужчины кричат не от боли, а от живой силы. 🌿Родная кровь Солнце, как безжалостный соперник, било сверху прямо в темя, и всё вокруг, казалось, гудело от жара, металла, усилий тел. Равнина за лагерем, примыкавшая к озеру, превратилась в арену для мужчин: кто-то ещё махал деревянным мечом, отрабатывая навыки; кто-то валялся на земле, пытаясь отдышаться; а кто-то уже бежал к бочкам с водой. Обнажённые тела, разгорячённые, блестели от пота и пыли. На бойцах — только широкие холщовые штаны, подпоясанные ремнём или тканью, заканчивались немного ниже колен. Торсы обнажены. По телам стекали капли, огибая ключицы, рёбра, выпуклые мышцы, старые шрамы. У многих — повязки на лбах: завязывали их для впитывания пота или просто по привычке. Волосы — кто заплетал в длинную косу по танской моде, кто собирал в пучок, а у кого-то они были распущенные и спутанные, мокрые, свисая по плечам. Тренировка подходила к концу. Один за другим воины направлялись к бочкам и, не стесняясь, обливали себя прохладной водой, стягивая даже штаны — одни быстро, другие лениво. Для Юньшу это было словно удар по глазам: перед ней — десятки крепких, живых мужчин, и ни один не стеснялся быть собой. Она стояла, не зная, куда деть свой взгляд. Или нервно сжимающиеся пальцы. Или вообще себя. — Эй, малец! Ты чего сюда припёрся? — окликнули слева. Среди тех, кто уже натягивал штаны, всё с тем же самодовольным выражением стоял Чжоу Мушэн. Он пригладил волосы, выбившиеся из косы, и впился хищным, блестящим взглядом. — Вот это встреча. Сам евнух Юньжу пожаловал, — ухмыльнулся, подтягивая пояс, но грудь его всё ещё оставалась открыта — широкая, загорелая, мускулистая, будто вылепленная для сражений и любования. — Ишь, какой румянец у тебя на щеках. Припекает?.. Хочешь воды? Сглотнув, юнец отвернулся, потому что взгляд Чжоу обжигал сильнее солнца. — Мне... мне бы поговорить с офицером Ли, — выдавил хрипло через плечо. — Ого! А ну-ка, ребята, — крикнул Мушэн, — найдите-ка Юйчэна! Тут у нас юный посланник, небось с серьёзными вестями. Или с признанием в любви? Хохот прокатился над полем — не злой, скорее такой, каким смеются те, кто многое видел и ничему уже не удивлялся. Ли Юйчэн появился почти сразу. Вышел из тени с напряжённым лицом, губы сжаты в линию, буравя взглядом евнуха. — Это ты за мной? Не подходя вплотную, остановился с пренебрежением, в котором уже сквозила угроза, — словно решал, стоит ли вообще тратить дыхание. — Хочу поговорить с вами, Господин. Лучше в отдалении, — короткий кивок в сторону холмов, за которыми дубравы скрывали от глаз и лагеря, и мужчин. Свет там был мягче, воздух — тише. — В отдалении?.. — губы офицера едва скривились. — И что же такого секретного хочешь мне передать? Как ты вообще здесь оказался — за столько миль от дворца? Казалось, он не ждал ответов — только провоцировал. В спину им неслись хохотки, слышались колкие фразы, и это раздражало ещё больше. Тем не менее, глядя, как евнух молча поворачивает и начинает уходить прочь, Ли всё-таки тронулся следом. — Если опять речь про трон, про чью-то честь, про этих твоих принцев — разворачивайся и катись обратно. От него словно тянуло жаром гнева, и Юньжу едва поспевал, семеня рядом. Было трудно дышать. Мысли путались, язык цеплялся за нёбо, отказываясь сам произнести то, ради чего начат этот путь. Но он всё равно шёл. Первое же дерево, что заслонило их от взглядов, словно само подтолкнуло Юйчэна сорваться. Не дождавшись ни объяснений, ни оправданий, рывком схватил евнуха за локоть и резко повернул к себе. Лицо его было иссечено раздражением, которое он, похоже, не считал нужным скрывать. — Послушай, — прошипел сквозь зубы. — Я уже тогда понял, как ты на меня смотришь. Не надо. Не пытайся. Я не могу ответить взаимностью. Не знаю, какими интригами или уловками ты пробрался сюда, но скажу прямо: это того не стоило. Слова падали, как щелчки плетью по лицу. Юнец едва не качнулся от натиска — не столько физического, сколько того, что за ним стояло: холодная, режущая неприязнь. — Вы… — голос дрогнул, сорвался, скатился на сильный хрип. — Вы не так поняли, Господин. Я… я здесь не только из-за вас. Меня прислала… Мать-Императрица. Я — посланник. — А-а… — мужчина откинул голову назад, давясь горьким, натянутым смехом. — Конечно. Как же иначе. Пришёл с посланием. И что там? Приказ соблазнить офицера? Уже развернулся, намереваясь уйти, но остановился, услышав: — Впрочем, вы правы. Я сделал всё, чтобы увидеться с вами. Тогда, на том празднике… не смог. Нет — не смел. Даже просто назвать своё имя. От этого признания что-то болезненно сжалось в животе. И не у Юньжу — у Юйчэна. Стоял, не оборачиваясь, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Не хватало ещё, чтобы какой-то евнух оказался влюблён в него. И это не было лестью — скорее неудобным, скользким, опасным. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? — процедил наконец. — Мне ещё только любви мальчишки не хватало… И вдруг замер, уставившись на руку собеседника — точнее, на то, чего там не должно было быть. Подвеску. Простую, с вырезанным вручную иероглифом: «守». Защита. Такая же точно висела сейчас у него на груди. Цвет ушёл с лица. Он сделал шаг вперёд, выхватывая украшение из чужой ладони, шипя, точно схватился за раскалённый металл. — Это ещё хуже. Что теперь? Кого ты хочешь подсунуть мне в сестры? Что знаешь? Кто тебя надоумил?.. — Украшение полетело в листву — без взгляда, без сожаления. — Выбрось эту безделушку. И исчезни. Развернулся, уже собираясь уходить, когда за спиной окликнули: — Чэнь Чжэнъюй, остановись! Имя не просто прозвучало — оно резануло клинком по душе. Тело застыло. Ни один мускул не дрогнул, но плечи выдали: пробежала едва уловимая дрожь. Тем временем в траве, на четвереньках, металась фигура, шаря вслепую. Пальцы нащупали подвеску — всё ещё тёплую, а найдя, обхватила её, как самое драгоценное в жизни. — Нашему отцу, Чэнь Яньгуну, было бы стыдно за такого старшего сына, — выдохнула хрипло, почти беззвучно. — А матушка… небось, на небесах обливается горькими слезами. Мужчина развернулся с такой яростью, что трава у ног, казалось, вжалась в землю. Мгновение — и его рука сдавила её горло. Мир потемнел. В глазах пошли круги. Воздух закончился мгновенно. — Кто ты?!.. — орал в лицо с гневом. — Говори. Или я сверну тебе шею. Хрипела. Боролась за каждый глоток. Язык шевельнулся, срывая с губ не защиту — истину. — Юньшу... брат... я — Юньшу… Отпрянул, точно увидев призрака. Дыхание оборвалось, как от удара под дых. В глазах — всполох ужаса, растерянность, испуг… отвращение? Попятился, но не ушёл. — Я… — заговорила торопливо, захлёбываясь, явно боясь, что ещё миг — и он исчезнет снова, как исчезал в ночных кошмарах: — Не утонула. Меня тогда вытащила Сяо. Я дышала — еле-еле, но жила. Потом нас нашёл человек… отвёл к шаманке. Она… не спасла, нет, — позволила жить. Пожалела нас… если то, что собирались принести в жертву, можно назвать жалостью. Слова срывались с губ, как лепестки с отцветшей хризантемы — неумолимо, слишком быстро. — Потом — дворец. Юньшу исчезла, когда появился евнух Юньжу. Ведь только возле сильных я могла отыскать тебя. Узнать… о семье. Однако брат молчал. Белее рисовой бумаги под дождём. Глаза шарили по её лицу — не веря, выискивая след той девочки, что бегала по аллее с охапкой лотосов, и качаясь на качелях в их саду, визжала от восторга, когда ветер задирал подол. — Ты не можешь быть ею... — прохрипел. — Ты… евнух. Юноша. Голос не тот, лицо чужое... Тихо усмехнулась. Не злобно — с усталостью. С горечью. — Видать, я добилась высшего мастерства. Даже ты — мой родной брат — не можешь узнать. Голос? Его унесла река, та, в которой ты тонул. Я кричала, пока горло не стало камнем. Пока не иссяк звук. До последней надежды. Солнечный соловушка замолчал — навсегда. Но река не забрала нас. Ни меня. Ни Сяоли. Ни тебя. Сначала она сорвала пояс с вышитыми саше — подарком Сяо, трепетным, любовно шитым. Следом с плеч соскользнул халат евнуха. Затем дрожащие пальцы распахнули полы рубахи. Не чтобы соблазнить — чтобы показать. Доказать. Вернуть правду, которую он отчаянно не хотел принимать. Под тканью виднелась не худощавая мальчишеская грудь, а плотно перетянутая тканью женская плоть, с жёсткими бинтами, от которых остались вмятины. Талия, замаскированная специальным поясом, чтобы убрать точёные изгибы, а ещё с горьковатыми мешочками трав — заглушить запах женского тела. Запах боли. Запах выживания. — Я — не евнух. Я — Юньшу. Та, что выжила и приняла условия игры, подкинутые судьбой. Юйчэн стоял, не шелохнувшись, точно его прошибли насквозь, пригвоздив к земле. Судорога прошла по лицу — между смехом и криком. — Юньшу… — выдохнул неслышно. Сделал шаг. Затем другой. И встал совсем близко. Рука потянулась к её щеке, но застыла на полпути. — Я… видел, как тебя уносит течение. Я… — проглотил слово. — Ты была моей самой любимой сестрой. Самой светлой. А теперь… я не узнаю тебя. Голос чужой. Тело — чужое. Но глаза…       Пальцы всё же коснулись. Осторожно. Будто боялся, что она испарится, если тронет сильнее. — Глаза те же… Мой любимый старший брат… — не выдержала. Слёзы — злые, горячие, упрямые — хлынули, как у той девчонки, что слишком долго играла в сильную. И тогда он обнял. Крепко. Так, как обнимают тех, кого потеряли, и нашли, и не понимают — радоваться этому или бояться. Как родную кровь. Они говорили наперебой: споткнувшиеся фразы, дыхание, хрип — всё спуталось. Здесь нельзя было кричать. Делиться горестью. Поэтому Юньшу сразу перешла к главному: — Моя подвеска… Она у Первого принца. Не спрашивай, как — это долгая история. Может, когда-нибудь… — замялась, тяжело сглотнув. — Но вот эта… — сжала в пальцах вторую, — это совсем другое. Что-то в её тоне уже не предвещало добрых вестей. Юйчэн напрягся. — Сопровождая Наследника к Храму Предков, я встретила там одну женщину. Изгой. Забытую. — Может, поговорим сначала о нас? Всё остальное подождёт… — перебил, жадно всматриваясь в лицо сестры. — Не подождёт. Это для нас яд. Она — наложница Повелителя. Та, о которой он, возможно и не помнит. Её тихо вывели из дворца — Императрица постаралась, — Юньшу оглянулась, инстинктивно: даже ветер не должен был слышать произнесённых слов. Рубаха снова скрыла её грудь. Юйчэн, будто в бреду, не пропускал ни единого движения, пытался рассмотреть в ней реальность — женщину, не мираж, не подделку. — Самое страшное… — продолжила уже шепотом. — Она родила мальчика… От нашего отца. — Что?.. — голос брата сорвался. Но она тараторила, не останавливаясь: — Мальчик… Это Пятый принц. Чжао Яньшоу. Бывший наследник семьи Чэнь не закричал. Не выругался. Просто побледнел до синевы — до цвета мертвеца, стоящего перед собственной судьбой. — С ума сошла? Или тебя приложили чем-то по голове в покоях принцев? Отец бы никогда... особенно с чужой наложницей! Да ещё кого… Императора. — Сама не верю… Его заманили обманом, опоили, уложили насильно. Зная замысел своей Госпожи, женщина оставила ему послание — клочок ткани, привязанный… ну, туда, куда точно посмотришь, раздеваясь. Написала: «Если через девять месяцев разнесётся весть о рождении принца — твоя погибель близко. Беги». И сняла с него подвеску. — Юньшу… Это уже абсурд. Почему они выбрали его?! — Не знаю. Но всё сходится. В день, когда объявили о рождении Чжао Яньшоу, на нашу семью напали. Это была не просто резня — это была охота. Очищение. Чтобы от рода Чэнь не осталось ни души. Начиная нервно ходить туда-сюда, он растирал ладонями лицо, будто хотел стереть всё услышанное. — Забудь. Просто забудь. — Что? — Единственный выигрыш, что дала нам судьба, — мы живы. Ты можешь остаться с Первым принцем. И как последний мужчина из рода Чэнь я на этом настаиваю: стань его женщиной. — Что?! После всего услышанного ты смеешь такое говорить?! Если ты — Чэнь, почему не ищешь правду? Почему не защищаешь имя отца?! — Я был там. В Цзяннани. Возле поместья. Искал ту сливу, про которую мать твердила, что цветёт дважды. Хотел срубить от злости, но местные прогнали. Не узнали. Я был для них — никто. — Не может быть… Она точно что-то оставила. Это же мама. Умная. Осторожная. А отец… он мог… — Перестраховаться?! — гаркнул, перебивая. — Если бы сделал так, то матушка была бы жива, пока он развлекался на стороне! — Ты не мой брат! — крик разнёсся между дубов. — Ты — Ли Юйчэн, сын Ли Фансяня с болот Фэнчэна! Ты не Чэнь! Нас осталось трое: я, Сяоли и мальчик, которого они нарекли Яньшоу! Она била кулаками в его грудь — яростно, в слепом отчаянии, пока не выдохлась. Пока он не прижал к себе — сильно, не давая пошевелиться. Молча. Без слов. Без оправданий. Но и без возвращения. Где-то рядом хрустнули ветки — возвестили о приближении людей. В стороне, на границе тени и света, застыл Чжоу Мушэн, впервые без своей ухмылки. Рядом с ним Чу Минцзэ пробормотал: — Да ну нахрен… — Потом громче: — Офицер Ли, отпусти его. Ты забыл? У тебя скоро свадьба. Положение было более чем неловким: он — обнимающий царапающуюся, кричащую, полуголую фигуру, что явно сопротивлялась. И скрывать от друзей стало бессмысленно. — Так… все успокоились. Это одна из моих сестёр, — выдохнул Юйчэн резко, сбрасывая навалившуюся тяжесть с плеч. — Да. Настоящая девушка, не евнух. Без согласия. Без объяснений. И без единого взгляда в её сторону — принял решение за двоих, объявив это фактом. Всё, что она выстраивала с такой осторожностью, рухнуло за один миг. И сделал это тот, кого считала самым надёжным. Мужчины молчали поражённые, с полуоткрытыми ртами, переваривая сказанное. Первым очнулся Чжоу Мушэн, вернув себе привычную наглость и блеск в глазах: — Значит, ты видела меня голым… причём дважды. Придётся на тебе жениться. Не реагируя на его колкость, Юньшу прикусила губу. Во взгляде — боль и предательство. Пальцы дрожали, завязывая пояс на одежде евнуха. — А ничего, что я всё ещё жива и умею говорить? — процедила сквозь зубы. — Или ты, как и все мужчины, уверен, что лучше знаешь обо всём, Юйчэн? — Прости, — отрезал жёстко. — Но у меня не было времени играть в интриги. Если нас раскроют, они не будут спрашивать, кто кому что разрешил. Мушэн подошёл ближе. Его взгляд скользнул по её одеянию, по опухшим глазам, а потом вернулся обратно к другу, в котором теперь видел не только воина, но и нечто гораздо более опасное — родство с тенью неизвестного прошлого. — Ты хоть понимаешь, во что ты вляпался? — спросил тихо. — Если правда всплывёт, вас обоих не просто казнят. Вас посчитают скрытой угрозой, подосланными шпионами. — Именно, — кивнул Юйчэн. — Теперь ты ей это объясни. Недолго думая, девушка окинула ледяным взглядом всех троих и прошипела — благо хриплый голос позволял, а заодно уже не раз пугал окружающих: — Я воспитана самой Шаманкой. И принята на службу во дворец самой Великой Императрицей. Посмеете хоть заикнуться о том, кто я на самом деле, — превращу вас всех в раздувшихся жаб. — Наблюдая, как Чу Минцзэ хмыкнул, добавила: — Не боитесь колдовства? Ну что ж, может, хоть страх остудит вашу мужскую самоуверенность. У меня, как у мастера Юньжу, куда больше власти, нежели у вас. Так что — захлопните рты. А ты, братец… катись к своей невесте. Старший наследник семьи Чэнь утонул в реке давным-давно. Она оттолкнула его неожиданно сильно и прошла между мужчинами, будто их не существовало. Злая на весь сильный пол, на весь этот проклятый мир, шагала в сторону лагеря. Поручение выполнено. Пора возвращаться к Наследному принцу. 🌿Когда флаг чёрно-синим горит Как только по дворцу прошёл слух, что Мать-Императрица через своего посланника передала некий указ, сопровождавшийся чёрно-алым флагом — символом, откровенно враждебным интересам законной супруги Императора, — любое промедление стало бы слабостью. Позволить чужому голосу, пусть и обёрнутому в шелка формальностей, приблизиться к сердцу армии — значило рискнуть не просто влиянием, а самой нитью равновесия, которую Линжуй годами переплетал между генералами, кланами и страхами. Его поездка к элитному полку не была ни внезапной, ни рутинной: сейчас каждый взгляд, каждый кивок, каждый выбор спутника или стража — всё имело вес, словно рис в голодный год. Официально — он собирался помочь Наследному принцу ознакомиться с войсками. Жест доверия. Улыбка для сановников, знак для полевых командиров. Но кто во дворце ещё верил в простые объяснения? Даже материнские уши, приученные к интригам, уловили скрытую ноту быстрее, чем успела остыть чаша чая. Слишком уж «вовремя» старший сын вспомнил о брате. Слишком рьяно настаивал сопровождать его лично. Однако здравый смысл всё же перевесил: лучше — под присмотром Линжуя, того, кто держит в узде генералов, — чем в одиночку среди тех, кто и поныне склоняется перед бабкой и шепчет ночью у костров. Но Великая Мать не уступила. Молчаливое негодование звучало громче крика: Первый внук снова отказался встать под её знамя, отверг её планы на престол, снова выскользнул из-под её воли. Императрица же пошла другим путём. Не сразу, но без истерики. Сыграла привычную роль. В ту же ночь, прижавшись к Его Величеству, шептала ему в полусне о мире в семье, о покое в столице, о сыновнем согласии, что так важно для будущего династии. Стареющий муж, измученный снадобьями, женским телом и тяжестью власти, кивнул. Наутро, без лишних вопросов, был отдан приказ — и путь открылся. Сборы прошли стремительно, напоминая боевой темп. Взметнулся его штандарт — чёрно-синий, с серебряным восходящим драконом. Цвета, утверждённые ещё Великим Советом, когда о Старшем принце говорили не как о наследнике, а как о будущем генерале. Один из лучших полков, формально подчинённый Императору, давно внимал только голосу Линжуя. И шёл под тем же флагом. Однако в этом походе был некий отличительный штрих. Цзиньни. Ещё недавно — куртизанка, ныне — наложница. Когда-то проданная в бордель, она долгие годы не покидала пределов столицы. Но не теперь. И в этом не было ни прихоти, ни слабости. В отличие от младших братьев, Линжуй редко позволял себе женское утешение в походах. Не потому, что был из железа, а потому, что одна история врезалась в память так глубоко, что с тех пор «случайные красавицы» перестали казаться удовольствием… Девушка оказалась редкой красоты: глаза светились притворной стыдливостью, голос змеился песней, тело будто выточено из нефрита. Прислана — якобы в награду за победу, а на деле чтобы незаметно подчинить. Не ножом, не ядом. Она не пришла убивать: смерть — слишком невыгодное средство. Задуманное было тоньше — растопить волю, переписать желания, так чтобы каждое слово, каждый поступок казались его, но вели к чужим приказам. Не уничтожить — переплавить. Сделать из полководца безупречного вассала. Без подозрений. Без сопротивления. Без выбора. Разум плыл, как лодка в шторм, тело отзывалось не на волю, а на прикосновение. Если бы не случайно зашедшая Шаньин — его личная стражница, чья ревность была ближе к звериному инстинкту волчицы, — последствия могли бы быть необратимы. Он успел отдать лишь один приказ — и тот пришлось тихо отменять. Оказавшись не промах, девица царапнула воительницу отравленной заколкой. Потом её искали в соседних деревнях, а самого принца три дня отпаивали, вытаскивали из забвения. Шаньин выжила лишь благодаря другой стражнице, разбиравшейся в ядах лучше, чем в оружии. Тогда он понял: смерть может великолепно пахнуть и шептать голосом ласки. С того времени своё тело кому попало не доверял — даже если ночь была длинной, а кровь — слишком горячей. Болезни, заговоры, соблазны — чрезмерно дорого обходились ошибочные связи. Но Цзиньни… В ней было то, что не поддавалось объяснению. Поначалу сопротивлялся, проверял, ждал, когда сорвётся маска. А она её не надевала. Смела улыбаться там, где другие плакали, и молчать, где остальные торопились заговорить. Не строила глаз, не вилась поодаль, не ломалась под взглядом — просто стояла. Порой даже так, словно не ждала ничего взамен. Прошла испытание — не раз. Вызвала ревность у других наложниц, получила их презрение, хотя вместе с ним и молчаливое признание: ни одна из них не делала того, что она. Не из-за отсутствия умения — из-за отсутствия смысла. Они не понимали, зачем. Рядом с ней Линжуй не чувствовал тревоги даже во сне — а это уже значило слишком много. И потому взял. Не ради удовольствия, хоть и в нём она превосходила других. Не для демонстрации. А потому, что знал: если начнётся разбор, если поступит приказ до того, как он успеет, если кто-то рискнёт перевернуть выстроенное — рядом должна быть та, кому можно доверить даже бессонницу. * За сутки до лагеря стало ясно — времени не осталось. Дорога измотала, обоз растянулся, подчинённые теряли сноровку. А чем ближе войско, тем острее накатывало ощущение, что их опередили. Практически не сомкнув глаз, сознание Линжуя цеплялось за обрывки разговоров, слухи, случайные фразы. Главное — бабка отправила гонца. Формально — обыденность. На деле — всё зависело от того, что и как тот передал на словах. А значит, рисковать было нельзя. Сначала Цзиньни ехала покорно. Однако после привала всё изменилось: заметив, как отдаляется конный отряд, не дожидаясь каравана, как флаг сливается с облаками на горизонте, она без приказа вскочила в седло — хотела появиться рядом с Господином не как утешение, не как служанка, а как спутница. Когда до лагеря оставалось не более чем пол-ли , воздух разорвал протяжный звук рога. Дозорные заметили их раньше пыли, оседающей от копыт.  Остановив коня резким рывком поводьев, Линжуй, щурясь, вглядывался в шатры. И тут его щека дёрнулась: на ветру плясал знакомый чёрно-алый флаг. — Проклятая старая ведьма… Только бы не опоздал, — прошипел, спрыгивая на землю. Доспехи отозвались звоном, на груди играли солнечные блики. — Наследник? Женщины-воины склонились в поклоне. Шаньин первой подняла взгляд, но ответила Ван Цзыин, уловив направление его взгляда: — Пока не прибыл. Только евнух. От Матери-Императрицы. — Какой? — Щуплый, дохлый. Как его не сдуло по дороге — загадка, — пробурчала Шаньин, хотя взгляд её уже прилип к слишком женской фигуре. Та стояла недалеко, не прячась. — Не спеши судить по шелухе, — отозвался кто-то из мужчин. — Стреляет конечно… — замолчал, подбирая слово, — …странно. Правда точно в цель. Сердце принца на мгновение сбилось с ритма, а мысль обожгла резким всполохом: «Юньжу?..» Если это действительно был он — бабка не просто вмешалась, она бросила кости. — Неужели Тяньжи отпустил свою игрушку?.. — произнёс вслух, скорее самому себе. А вокруг него всё больше завязывались узлы: Цзиньни, пусть и добра, слишком отчаянно рвалась быть единственной; Шаньин с Ван Цзыин — оберегающие, словно в нём сосредоточен центр их мира, и каждая — готова вцепиться в любую, кто приблизится; евнух — если это действительно он — совершенно не к месту, и в то же время… слишком важен. — Сопроводите наложницу в шатёр, — произнёс наконец. Повернувшись к ней, добавил холодно, устало: — Это не дворец, милая. Будь умницей. Лишь кивнув, девушка злилась на себя за то, что не осталась в экипаже. В итоге наряд казался совсем поношенным: платье из жёлтого шёлка, короткий плащ и узкие штаны всадницы были измяты, пропитаны пылью. Спина горела, лицо обветрено, губы потрескались, причёска распалась на тёмные спутанные пряди, а взгляд Шаньин нагло прожигал до костей. Сжав зубы, она гордо выпрямилась и пошла за провожатой. Линжуй же двинулся к шатру командующего. Не доходя несколько шагов, ещё мысленно хваля лагерь за дисциплину, получил неожиданную «награду» — вылетевшее из-за угла тело с размаху врезалось в его грудь. — Да чтоб тебя демоны по пяткам грызли... — процедил сквозь зубы, инстинктивно схватив и сжав плечи нарушителя, готовый свалить его на землю. Впрочем, под руками чувствовалось слишком тонкое тело. Слишком хрупкое. И запах — не мужской: не тяжёлый пот или запах костров, а горечь полыни, терпкость чабреца и что-то мимолётно-сладкое — будто весенние травы, срываемые в детстве прямо у края воды. Отстранив на расстояние вытянутой руки, Его Высочество увидел знакомое лицо. Перед ним мальчишка — нет, уже не совсем юнец: тело вне дворца за последние месяцы успело набрать вес, напитаться новой уверенностью, но остаться прежне-лёгким. Только глаза метнулись в сторону, пряча больше, чем нужно. Вдохнул — и сердце дернулось на полтакта, потому что губы этого евнуха он помнил лучше, чем лицо наложницы, которая осталась где-то неподалёку. Едва переведя дыхание, Юньжу склонился: — Прошу прощения, Господин… Я спешил… Не знал, что вы здесь. — Значит, ты, посланник Тяньжи? — Да, — коротко кивнул. И тут в спешке показались трое офицеров: на повышенных тонах спорящие, глупо приостановившиеся, как гончие перед хозяином. Увидели его — замерли растерянно. Окинув всех цепким взглядом, Линжуй прищурился. Решение родилось, как обычно, мгновенно: — Юньжу — за мной. Остальные — привести себя в порядок. Шагая вперёд, слыша поспешные, явно провинившиеся шажки, внутри всё металось. «Надеюсь, он всё сделал правильно. Конечно. Иначе и быть не может. Наши взгляды совпадали — пусть Птенчик вслух не говорил, но это и так понятно. А бабка?.. Неужели не учла? Или — наоборот — продумала всё до крошки, до вдоха, до желания?..» Они просчитались оба — и Мать-Императрица, даже не задумываясь, что евнух ослушается её приказа, и Первый принц, не ожидавший, что тот открыто поддержит Наследника, подставляя себя. Ведь Юньжу был уверен в одном: Линжуй не будет бороться за трон сейчас, потому что не собирался проливать невинную кровь. Ни ради тронных игр, ни ради чужой злобы или выгоды. У шатра их встретил командующий. Докладывал быстро, со сдержанным уважением: — Евнух прибыл по всем правилам, предал приказ оглашению, донёс всё до лагеря… «Хорошо. Чёрт побери, хорошо». От сердца отлегло. Правда, младший брат… «Почему всё ещё не прибыл? Боится? Армия такого не прощает». Не показал тревоги. Кивнул. — Шатёр мой готов? Командующий подтвердил: — Всё, как было указано. И... женщина сопровождена в отдельное помещение. — В какое? — В южное крыло лагеря, где размещаются благородные сопровождающие. Рядом с термальным источником, за южной балочной линией. — Отлично. Пусть отдохнёт. «И пусть поймёт — она не центр моего мира». Когда тяжёлые кожаные пологи открыли перед ним, принц коротко бросил: — Все останьтесь снаружи. Юньжу — со мной. Окутывающая прохлада шатра встретила их после удушливого солнца. Внутри царил полумрак; только резные светильники, подвешенные к перекладине, едва мерцали, отбрасывая мягкие отблески на сброшенное оружие, карты, приготовленную еду. Линжуй не стал ходить вокруг да около: — Так что тебе на самом деле приказала Мать-Императрица? — Передать указ, мой Господин, — ровно ответил слуга. — А ты осмелел, пока я тебя не видел. Почувствовал вкус власти рядом с Наследником? — голос его был всё тем же — спокойным. — Я просто старался служить, — сделав шаг назад, увеличивая расстояние между ними. Слова ещё не успели улечься в воздухе, как принц, ринувшись, схватил его. Рука сомкнулась резко на шее, придавив то самое место, где недавно оставил след Юйчэн. Сжал с такой силой, что евнух вскрикнул, не сдержавшись. И вот тогда увидел. Под светом качающегося пламени — пятна, лиловые подтёки, явно разъярённые пальцы прошлись по шее. — Кто? — хрипло выдохнул, звуча угрожающе. В глазах евнуха мелькнуло — нет, не страх, что поразительно — смятение. Будто не знал, как трактовать это выражение на лице господина. Забота? Гнев? Или собственничество? — Тяньжи?.. — Линжуй смотрел на то как Юньжу закусил губу, почти машинально, пытаясь придумать ответ. — Нет. Ты был в пути. Значит, не он. Императорская охрана? Нет?.. Мысль дошла быстро — всё сложилось. — Офицеры?.. Они посмели тронуть тебя? Вот это оказался удар. И нужно было срочно выводить из-под него брата. — Нет-нет, мой Господин, — поспешно, чересчур. — Я… я просто был слишком настойчив с Ли Юйчэном. Он… сорвался. Ложь была плохая. Даже по-настоящему жалкая. И сам знал это. Его Высочество видел: взгляд бегал, ища выход, дыхание сбилось, руки сами себя выдавали. А затем ещё хуже, пальцы Юньжу чуть дрогнули, рефлекторно касаясь шеи. Той самой точки, где, если приглядеться, оставался след… зубов. Вот только он успел среагировать. Одним движением принц притянул к себе желанное тело. Плевать на обещания. Плевать на то, что клялся — не прикасаться. Рука легко расстегнула верхнюю пуговицу ворота одежды евнуха. Потом — ещё одну. Под тканью показалась бледная кожа. И след. Уже не Юйчэна. Слишком... давнишний. — Смотрю, ты не терял времени зря, похотливый мальчишка. Что, с Наследником развлекался? Юнец вздрогнул, точно от пощёчины. — Вы не смеете так… меня… — прохрипел, не договорив. — Смею, — Линжуй произнёс тихо, и оттого страшнее. — Я тебе ещё тогда сказал: служить можешь кому угодно. Но твоё тело, как и твоя душа, — мои. И прежде чем Юньжу успел выдохнуть, зубы господина вонзились в то же место, перекрывая чужие следы своими. Сладковатая плоть — с привкусом соли и крови, но что-то ещё… словно его действительно околдовали. Как будто в теле этого мальчишки — с тонкой шеей и острыми ключицами — таилось нечто, обнажающее всё, что он так отчаянно прятал. — Птенчик, что ты со мной делаешь?.. — выдохнул полушёпотом, с ненасытным рыком, потираясь колючей щетиной о нежную щеку. Евнух — уже не евнух — обвил его, прижимаясь от боли, от желания; тонкие руки сомкнулись за спиной, пытаясь забрать его всего себе. — Я только ваш, мой Господин… Я так скучал. Ладонь властно легла на затылок; пальцы жадно впились в волосы, притягивая ближе — так, чтобы взгляды встретились, без возможности сбежать. Губы сомкнулись в поцелуе — горячем, требовательном, затмевающем всё. Тихий стон растворился в нём, как в крепком вине — вместе со вкусом, дыханием, безумием. «Мой первый… долгожданный… поцелуй. Спасибо вам, Небеса», — мелькнуло где-то на грани сознания, прежде чем оно утонуло в жаре. В свои двадцать лет она не знала, как правильно целоваться с мужчиной — и, пожалуй, не хотела знать. Всё её тело отвечало само, доверившись его движениям: губам, что умели взывать к желаниям, рукам, скользящим по спине, обводящим изгибы, спускающимся к округлым ягодицам. Напряжение росло с каждой секундой — в его теле, в её голове, в животе, где свивался опасный, предательски сладкий комок. Всё внутри кричало в унисон с этим сбивчивым дыханием, пока одна-единственная мысль не ударила в виски, как ледяной поток: «Ты же евнух, Юньжу… Очнись, Юньшу!» Она резко оттолкнула его — своё счастье… или свою погибель — и, не дожидаясь слов, выскочила из шатра, спасаясь от того, что не могла себе позволить. А он остался стоять. Один. Обожжённый желанием, расплавленный жаждой, разъярённый… и охваченный странным, тревожно-сладким чувством, в котором не осталось ни капли страха. — Чёрт… — выдохнул, проводя рукой по губам. Снаружи воительницы обменялись взглядами, не скрывая кривой ухмылки: на воротнике Юньжу они заметили размазанную кровь. Значит, малец уже допрыгался, попав в немилость. Только евнух Суньго, скользнув тенью за полог шатра, застыл в поклоне, пытаясь предупредить, уберечь: — Ваше Высочество, вы рискуете слишком многим, сближаясь с ним. Особенно здесь. — Знаю, — рявкнул Линжуй, наклоняясь над чашей, плеснув в лицо воду, будто пытаясь смыть чужой запах, чужой вкус, самого себя. — Принеси воды. Обмоюсь. И пусть никто не беспокоит. Мне нужно… подумать. * Бежал Юньжу не разбирая дороги. Палатки сливались в сплошную линию, чужие лица — в одну сплошную угрозу. Сначала пытался идти наугад, но каждый поворот лагерной дорожки норовил выбросить его в новое вонючее корыто с помоями или прямо под нос охраннику. Влажный воротник резал кожу. На губах ещё чувствовался вкус — не крови, а вожделения. Когда краем глаза заметил знакомую спину. Мушэн. Офицер Чжоу стоял у кухни, держа в руках кувшин с рисовым вином, и что-то негромко говорил повару. Бежать дальше? Прятаться? Поздно — он уже обернулся. Евнух замер, потом выдохнул всё разом: — Проводите меня. Я не… я не могу найти свой шатёр. Глаза Мушэна сузились, явно собираясь выдать колкость, но ничего не последовало — лишь короткий кивок. Только на полпути, поравнявшись, тихо пробормотал: — Пришлю что-нибудь… помягче. На ужин. Не военную похлёбку. Всё же... — запнулся, но договорил, не глядя. — Вы— девушка. Пришлось резко остановиться, метнув испепеляющий взгляд к нему: — Я — евнух. Запомните это навсегда, офицер Чжоу. Не дав возможности ответить, скрылась в своём шатре. Отдельном, тесном, зато чистом, спрятанном за южной балочной линией лагеря — рядом с термальным источником, и в стороне от глаз. Внутри её ждала лежанка из жёстких шкур, пустое ведро да ветка с персиком, оставленная кем-то из южан, как чужой привет из мира, в который никто не звал. С усталостью плюхнулась на шкуру, подогнула ноги, ладонью проводя по лицу. Оно горело. Всё тело звенело от злости, стыда, воспоминаний, где в ушах ещё жило его: «Хочу тебя». Впрочем, хуже всего — неутихающее, предательское возбуждение, влага между ног, смешанная с усталостью от дороги и женской болью. Лунные дни подкрались раньше срока. Значит, уйти отсюда придётся уже утром. Даже если Наследник решит явиться, теперь это не имеет значения. Ведь она сделала всё, даже больше, чем должна была, и ещё поплатиться за это, как только прознает Мать-Императрица. Но об этом стоит думать позже. А сейчас — лишь тёплая вода. Схватив ведро, вышла за шатёр. Ночь становилась прохладной, однако от источника шёл лёгкий пар. Искупаться было бы счастьем. Попарить кости, смыть с себя грязь и запах прошлого дня. Только подобная роскошь — не для евнуха. Не для того, кто не числится в лагере. Ходить поздним летом было удобнее в тканевых башмаках на шнуровке, но ноги всё равно ныли от тесноты. Сняв обувь, выдохнула с облегчением, осторожно заходя в воду, позволив себе роскошь пройтись босиком по горячим камням дна. И вдруг рядом несколько камушек упали в воду, подняв брызги. Резко развернувшись, Юньшу ожидала увидеть кого угодно — офицера, патруль, даже Линжуя. — Цзиньни?.. — едва слышно сорвалось с губ. — Тс-с, — девушка прижала палец к губам. — Мастер Юньжу… скорей сюда. Натягивая байцзяо на мокрые ноги, поспешила к ней. — Ты… ты что здесь делаешь? — голос дрогнул от неверия. — Сопровождаю Господина. То есть… Первого принца. — Лёгкая, и всё же победная улыбка озарила её лицо. — Он теперь берёт меня с собой. Чуть ли не всегда. — Ты… наложница? — А что в этом такого? — тон стал капельку обиженным. — Я ведь говорила: стану лучше вас. — Шепелявость, с неприкрытым триумфом пробивалась в каждом слове. — Сейчас я в его милости. Даже любимицей звать начали. — Быстро… — А ждать зачем? — пожала плечами. — Нужно уметь ловить шансы. Они редко выпадают в жизни. На этом обе замолчали. Потом вместе дотащили тяжёлое ведро к шатру. Пока Цзиньни выглядывала из-за полога, следя, чтобы никто не вошёл, Юньшу смыла с себя всё — кровь, пот, вкус. Постирала ту тонкую, нижнюю одежду, которая ещё могла держать форму. За её спиной, словно нескончаемый ручей, текла болтливая речь: о принце, его привычках, дворце и женщинах, о старшей супруге, которая, кажется, понесла. В груди будто застрял костяной осколок. Дышать — больно, вынуть — страшно. Да и бессмысленно. Сама же оттолкнула. Сама позволила ему уйти. Лодка уплыла слишком далеко. И теперь чужая девушка держит в руках вёсла. 🌿 И всё ещё евнух Внутри шатра было душно, как в раскалённой печи. Слишком тесно, слишком тихо — даже свеча не потрескивала, точно боялась выдать чужое присутствие. Наложница Цзиньни металась от стены к стене, как пойманная птица: то поправляла выбившийся локон, то хваталась за пояс, вроде тот мог скрыть её нервное дыхание. Она не знала, куда приткнуться в этом треклятом куске ткани, в котором даже шёпот звучал криком. — Он идёт, — прошептала одними губами, и глаза округлились от ужаса. Спокойный, отстранённый Юньжу уже был на ногах, вновь облачаясь в свою привычную роль. Расправил платок под воротом, скрывая рану, выровнял плечи и шагнул наружу. Евнух Суньго, не ожидавший появления мальца, остановился. — Господин хочет тебя видеть. — Тон был вежлив, однако глаза говорили другое: там читалась тревога, может быть, предостережение. Впрочем, Юньжу не отвёл взгляда, лишь произнёс всё тем же ужасным хрипом, который появлялся, когда был на пределе: — Ну что ж… пора всё прояснить. Пошёл за посланником, не оборачиваясь. Цзиньни так и осталась стоять у стены, в тени, сжав кулаки, — не знала, от чего больше дрожит: от злости, страха или… ревности. В шатре Линжуя горел всего один фонарь; свет от него играл на скулах и тенях его лица. На низком столике — скромная еда, какой угощали военных в степи: что-то горячее, что-то мясное и рис. Хотел отказаться, правда. Но желудок предательски сжался: евнух не помнил своей последний нормальной еды. — Сядь, — сказал Линжуй, уже доставая баночку с мазью. — Не стоит… — Я сказал: сядь. — И пальцы, уже властные, отодвинули ворот вместе с платком, нанося мазь на укус — тот самый, оставленный им же. — Это мой след. Я его и сотру. — Дальше подтолкнул к столу. — А теперь ешь. Как вдруг с улицы раздался голос: — Наложница Цзиньни к Его Высочеству! Выругавшись вполголоса, тот всё же махнул рукой: — Впустите. Явно собираясь продолжить колкостью, но Юньжу опередил: резко поклонился, подчёркнуто низко: — Приветствую любимую избранницу Господина. Такие слова для принца прошлись точно пощёчина — вежливо и ощутимо. Гостья лишь приподняла бровь, изучающе оглядев слугу, будто видела впервые. Тем временем хозяин успел нацепить на лицо ласковую маску: — Не спится, милая? Может, разделишь с нами трапезу? Хоть в голосе мужчины звучали нотки неодобрения, всё же перевес остался за ней — мнимый, но оттого ещё более сладкий. Они ужинали, иногда даже смеялись, ведя пустые разговоры. Линжуй напоминал хищника, который играет с добычей, давая ей иллюзию безопасности — причём сразу двум. Наблюдая как юнец ест мало, почти клюя по-птичьи, понимал: расстроился из-за присутствия наложницы. Значит, чувства всё-таки были — это легко читалось по лицу. — Господин, моя миссия в лагере окончена, — наконец сказал Юньжу, поднимаясь. — Я возвращаюсь к Наследному принцу. Сейчас… я в его распоряжении. Намёк был что ни на есть прозрачным: не тронь, не твоя собственность. Получив в отместку кривую ухмылку и холодный взгляд. — Уверен, твой временный Хозяин уже в пути. Только вот не знаю, что его подгоняет сильнее — блеснуть перед армией… или желание забрать свою игрушку. Их взгляды столкнулись, как клинки в поединке, а Цзиньни, уловив нарастающее напряжение, вспыхнула оживлением, рассыпаясь в улыбках и щебеча с мягкой, певучей интонацией: — Может… я вам сыграю, мой Господин? Вон, гуцинь пылится. Мастер Юньжу, вы знали, Его Высочество — великолепный музыкант? Нет, конечно, не знал. И не хотел знать. Хотел исчезнуть. Раствориться в тени, уйти до того, как станет поздно. — Я тебя не отпускал. Подойди, — глухо бросил принц, откинувшись на подушки и явно намереваясь продолжать мучение. — Я устал. Подчинился. Подошёл ближе, опустился на колени, позволив пальцам коснуться вытянутых ног. Под ладонями ощутилось тепло, упругая жёсткость мускулов, поэтому пришлось прикусить губу, чтобы не выдать себя взглядом. К счастью, глаза принца были закрыты… хотя резкий выдох, сорвавшийся с его губ, на миг обнажил в нём не бездушного господина, а практически обычного человека — с чувствами, которые он привык прятать. Суньго возник бесшумно, поставил рядом глиняную чашу с водой, передал сложенную ткань и — взглядами, выражением лица, всей сутью — выразил то, чего не решался сказать вслух: молчаливое несогласие. — Ты ведь разбираешься в травах? — спросил Линжуй, не открывая глаз. — Поможешь собрать запасы. Завтра выдвигаемся в город. Необходим кто-то… сведущий. — Я не… — Не перебивай. Или мне нужно спросить твоего согласия? Слова застряли в горле. Пальцы продолжали скользить — от стоп к икрам, по напряжённым мышцам и выше… пока сильная ладонь внезапно не накрыла худые кисти, направляя дальше. Гораздо дальше — прижав к бедру, а потом, будто случайно, перемещая меж ног, на мошонку, слегка сжав. Ткань брюк под рукой уже не скрывала нарастающую тяжесть, не требующую пояснений. Дыхание мужчины изменилось — стало чуть чаще, чуть прерывистее. — Вот так. Не бойся. Я ведь не мальчишка неопытный, — тихо бросил он. Такого массажа Юньшу ещё не доводилось делать, но приходилось признать — ей самой нравилось перекатывать эти странные, плотные шарики, изредка поглядывая, как в полумраке по лицу принца пробегала тень удовольствия. Сжать крепче собственные бёдра оказалось единственным способом справиться с предательской влагой и ненужными образами, мешавшими сосредоточиться. А за шёлковой перегородкой, тихо перебирая струны, Цзиньни украдкой бросала взгляды: не видно, не слышно — лишь зыбкие тени колыхались на тонкой ткани, отделявшей её от этих двоих. Полы халата расползлись по циновке. Узел на завязках штанов поддался, и пальцы скользнули внутрь, туда, где эрекция говорила громче любых слов. Линжуй наслаждался не только движениями, дарящими удовольствие, но и каждой реакцией евнуха — розовеющими щеками, сбившимся дыханием, дрожащим взглядом, который упрямо возвращался к нему, даже если скользил в сторону. Не выдержав, принц сам дотронулся — не к себе, а к Юньжу. Лицо. Нос. Губы. Длинные пальцы погладили скулу, затем, с нажимом приоткрыли рот и медленно вошли внутрь, вспоминая, насколько он мягкий, податливый. Насколько принадлежит ему. Смотрел, как дрожит кожа, как горло судорожно сглатывает, когда блеск влаги медленно растекался по фалангам. Улыбнулся. — Смотри. Не прячься. Ты далеко не первый, Птенчик, кто стоит на коленях передо мной. Но, возможно, останешься дольше всех. И тот смотрел в глаза — чёрные… наверное, так и выглядела бездна. Его Высочество тянулся ближе, впрочем, не для поцелуя, а лишь проверяя, подчинится ли. Пока рука евнуха, не останавливаясь, ублажала, натягивала, ласкала смело член, вызывая весьма непристойные звуки. Бёдра подёргивались, поддаваясь ритму, словно само мужское достоинство умоляло ускориться. — Ты останешься… правда? — хоть голос был с хрипотцой, в нём сквозила не сколько страсть, сколько власть. Он не станет торопиться: будет брать медленно, приучая, пока не превратит мальчишку в привычку. В тихую зависимость. В собственность, принадлежащую только ему. — Я тебя озолочу… исполню каждую твою мечту. Хрупкая ладонь коснулась его губ — прохладная, прося не говорить, а слушать. — Прежде я должен… сказать вам кое-что. Возможно, после этого вы перестанете ко мне так относиться. Мой Господин… Ведь Юньшу знала, что не стоит признаваться, что это всё испортит, и всё же решилась. Вот только Линжуй не слушал. Покрывал поцелуями прижатую ладонь, другой рукой сжимал пульсирующую плоть, направляя худые пальцы — вверх, вниз. Чётко, с силой, в ритме, которому подчинялись дыхание, желание, нарастающее напряжение. И тут — в разгаре этой почти-близости — раздался звук рога, возвещающий прибытие. — Будь ты проклят, Третий брат, — прошипел он, резко откинув голову и ударившись затылком о циновку. — Всегда невовремя. Так и застыв с членом в руке, Юньжу остался на коленях, не зная — убрать ли ладонь, закончить ли начатое, или просто исчезнуть, сгорая от мучительной ясности момента. И всё же прибытие Наследного остудило их обоих. Через несколько секунд малец скользнул за полог — будто и не было ничего. * Поднявшись практически сразу, Линжуй пересёк небольшое расстояние до ширмы в два широких шага, подхватывая наложницу на руки. Не было в этом ни капли нежности — лишь глухая, плотная до ломоты необходимость, мужская жажда сбросить накопленное, пока кровь ещё шумит в висках и пульсирует в члене. Певучий, но сбившийся смех Цзиньни утонул в складках её одежды, когда опустив у высокого лакированного стула, коротко приказал: — Разденься. Чуть задержала взгляд, ища в его лице хоть крошку мягкости. Не найдя, пальцы осторожно сняли накидку — шелк стекал по плечам медленным, тягучим движением, оставляя на коже ощущение прохлады. Следом лёгкий, нижний слой упал к ступням. От обнажённого тела исходил аромат сладкой ванили, смешанной с кисловатой, как от переспелой сливы, ноткой. Кожа подрагивала от сквозняка, а маленькая, упругая грудь словно сама тянулась вперёд, просясь под ладонь. Ей казалось, что принц коснётся — проведёт пальцами по шее, по затвердевшим соскам, наклонится, вдохнёт запах волос. Но вместо этого развернул её спиной: тяжёлая, тёплая ладонь легла на поясницу, прижимая к краю сиденья. Прогиб стал таким глубоким, что промежность ощутила прохладу, обволакивающую разведённые бёдра. Наложница едва слышно судорожно проглотила всхлип, готовый сорваться и нарушить тишину шатра. И сразу же тугая, влажная головка скользнула по губам её плоти, мазнув медленно, словно дразня. Он задержался на миг, чувствуя, как в ней нарастает ожидание, и вошёл — резко, до конца, не щадя. Дыхание у девушки перехватило, пальцы вцепились в подлокотники до побелевших костяшек, колени дрогнули. Толчки шли глубокие, сильные, каждый — с влажным, звонким шлепком паха о бёдра. Пальцы всё сильнее впивались в бока, будто Линжуй намеревался вдавить её в дерево сиденья. Пыталась что-то прошептать — «мой принц» или «не так быстро» — но слова тонули в рваных вдохах. И пусть он использовал её как сосуд, в который с силой выливают всё лишнее, пока внутри не воцарится тишина, — знала: это и есть её роль, единственное место рядом с ним. Полгода, несмотря на обилие женщин, он не игнорировал Цзиньни, и это была не столько привилегия, сколько результат её собственных усилий удержаться. Ведь роль женщины при таком мужчине быстротечна: сегодня он рядом, а завтра появится другая, затмит всех — и круг начнётся снова. В какой-то момент, сделав несколько глубоких фрикций, замер, выдохнув сквозь стиснутые зубы, и дрожь пробежала по его телу. Затем, не глядя, вышел из неё, потянулся к халату и обтёрся, словно стирал не только пот, а и сам порыв. Умывальная чаша звякнула о край столика, когда зачерпнул воду. Из-за полога раздался спокойный голос Суньго: — Вас ждут, Господин. Нужно поторопиться. Сухо усмехнулся — и так знал. — Убирайся, — бросил через плечо наложнице. — И пусть тебя не видят. Всё ещё тяжело дыша, поднялась, ощущая жар в местах, где недавно оставили след его руки, и неудовлетворённость внутри, но молча повиновалась. Тем временем Линжуй, уже в чистой одежде, без помощи застёгивал пояс, выравнивал складки, проводил ладонью по волосам. Минуту назад в нём бурлила ярость, страсть, а теперь перед зеркалом снова стоял Первый принц — безупречно улыбающийся и готовый ко встрече. 🌿На грани показного Лагерь шумел гулко и беспокойно. Разнёсся приказ строиться, зажигались факелы, командиры метались между шатрами. Воины, поднятые среди ночи, за несколько минут приводили себя в порядок и выбегали на построение, словно не спали вовсе. Холод приближающейся осени цеплялся за кожу, клубившийся туман оседал мелкими каплями, но дисциплина выпрямляла спины. У заставы уже встречали Наследника. Перед самым въездом он пересел на коня, сойдя первым. Под взглядами бодрых, но ещё сонных офицеров кивнул сухо, с полуулыбкой и тенью усталости, оглядывая строй, который как раз расступался, пропуская Первого принца. Тот двигался без спешки, а на фоне брата выглядел живее и свежее, хотя о нормальном отдыхе и не помнил, а недавнее соитие не в счёт. Лишь глаза горели глухим, утопленным в себе огнём. Поклон получился лёгким — разве что чуть ниже, чем требовал протокол, — со стороны это казалось уважением, на деле же подлинного признания в нём не было. — Старший брат, ты как всегда вовремя, — с этими словами Тяньжи обвёл взглядом окружение. — Впрочем, не стоит устраивать показное приветствие посреди ночи. Войско устало, и я, признаться, тоже. С этим можно подождать до утра. Сейчас всем нужен отдых. Командиры переглянулись. Кое-кто уже собирался подхватить приказ, но в этот момент Линжуй шагнул вперёд. Двое стражей Наследника мгновенно напряглись: руки легли на оружие. Тот лишь скосил на них взгляд с холодной насмешкой, похожей скорее на одолжение. «Не того ты остерегаешься, младший брат. Захоти я убрать тебя — никто бы и не заподозрил». Дальше слова прозвучали негромко, без нажима, спокойно и вежливо, так, чтобы слышал только будущий правитель: — Ваше Высочество, воины подняты. Это не бордель, где по желанию можно ложиться или вставать. Здесь дисциплина, устав и ожидание от вас — быть выше личного удобства. Уловив, как у Тяньжи дрогнули ноздри, заговорил ещё тише: — Кроме меня, вряд ли кто-то решится сказать тебе такое. Твой выбор — слушать или нет. Но если и дальше будешь оттягивать шаги, требующие решимости, армия не поверит. Она признаёт не слова, а силу. Медленно выдохнув через нос, Наследник лишь крепче сжал пальцы на поясе, давая понять, что принял слова во внимание. — Пусть построятся, — бросил коротко. В ответ не последовало ни кивка, ни одобрения — старший брат просто отошёл в сторону, оставив пространство для приказа. Только тогда один из командиров осмелился заговорить: — Все уже на месте. Ждут распоряжений. Взмах руки — и факелы двинулись по рядам. Всё снова зажило своим ритмом: без криков, без суеты, будто в едином дыхании хорошо отлаженного механизма. А в самом центре его стояли двое, и оба понимали: для одного момент настал — вопрос лишь в том, хватит ли сил удержать, не разрушив. Другой же оставался в тени, и то, коснётся ли его когда-нибудь небесный луч, зависело во многом от него. 🌿Ни шагу без приказа Ткань шатра колыхнулась от порыва ветра, впуская Юньжу. Наследный принц стоял всё ещё в дорожном плаще. Под глазами легли тени усталости, но взгляд полыхал. — Кто позволил тебе покинуть храм? — голос был негромким, однако в нём закипало раздражение. — Но вы же сами... — тихо начал слуга, выпрямившись. — Доверили мне эту миссию. — Я? — брови Тяньжи взлетели. — Да. Сказали: «Найдите кого-то, кому можно доверять. Пусть будет тот, кто не задаёт лишних вопросов…» — И где в этих словах твоё имя? — он начал шагать по коврам, пока в углу шумно наливали воду в большой таз. — Ты мой слуга? Я лично тебя посылал? Приказывал? — с каждым вопросом становилось жарче. — Теперь ты понимаешь, почему я его выпорол, — раздался спокойный, слегка насмешливый голос. Линжуй, появившийся бесшумно, как всегда без предупреждения, вошёл с корзиной фруктов. Не дожидаясь приглашения, опустил её на стол, при этом выбрав гроздь винограда. — Не бойся. Не отравленные. Я сам ел по дороге, — лениво бросил, будто речь шла не о безопасности, а о пустячном деле. — Я устал. И не хочу с тобой сейчас что-либо обсуждать, — буркнул Тяньжи, не глядя на брата. — Тогда зачем задерживаешь евнуха? Только что сам не хотел поднимать войско, а его не отпускаешь. Ни жалости, ни логики. Ты Наследник, намешало бы самому начать с дисциплины. — А тебе бы не мешало перестать вмешиваться в чужую жизнь, — вскинул голову тот. — Он мой слуга, и я его накажу, как сочту нужным. Тем временем евнух замер, глядя в пол. Живот ныл, мысли метались: «Снова у этих двоих разгорается ссора. Если не остановить... Одно необдуманное слово — и кто-то вспыхнет, точно сухой хворост, тогда как упрямство второго доведёт до беды. А я... я посередине. Чужой. Мешок с секретами. Ещё одного наказания моё тело точно не выдержит». Поэтому, едва успев поймать паузу между их взглядами, он низко поклонился и почти шепотом произнёс: — Наследный принц, я знаю, где нужная дверь. Тишина опустилась резко. Оба брата уставились на него: один — с подозрением, другой — с любопытством. Линжуй изучал лицо евнуха, затем — реакцию Тяньжи, который помедлил, задумавшись, однако быстро взял себя в руки и холодно сказал: — Уходи, брат. Мне нужно кое-что обсудить с евнухом наедине. — Надеюсь, не до утра, — буркнул тот, и всё же отступил к выходу, бросив напоследок: — Юньжу завтра едет за травами для воинов. Если решишь его выпороть — не усердствуй. Когда за ним закрылся полог шатра, Наследник опустился на скамью, сдавив пальцами виски. — Проклятый. Думает, что может командовать даже мной. Думает, я слабый. Думает... чёрт. — Потом повернулся к редкому свидетелю своей злости и, задержав взгляд, задал вопрос, который теперь интересовал его больше всего: — Так где… где ты её видел? 🌿 Незримая грань На рассвете, едва бледная полоска света прорезала восток, ворота лагеря распахнулись, пропуская небольшую кавалькаду. Евнуха, устроившегося на ослике между двумя лошадьми, сопровождали офицер Ли и неугомонный Чжоу Мушэн — оба самозвано напросившиеся «оберегать доставщика». Перед выездом уверяли командира, что выведают у Юньжу рецепт той самой легендарной настойки — «чтобы от одной капли женщина пылала и набрасывалась, словно тигрица», или, по версии Мушэна — «чтобы не могла ходить три дня от мужского стояка, но довольно улыбалась». Узнав о составе «эскорта», Линжуй сжал зубы. Скрип был еле слышен, впрочем успел зацепить слух одного человека — Наследного. Тяньжи не удержал усмешку: приятно, когда кто-то теряет самообладание от твоих действий. Особенно хладнокровный брат. Тем более — из-за евнуха. * До места они добрались к полудню. Городишко жил привычной суетой: крики торговцев, аромат рыбы, лотков с приправами и дешёвыми благовониями. Юньшу, позабыв о своей сдержанности и о прикрытии, с замиранием глядела на лавки — особенно с женскими нарядами. Невесомый шёлк, сложная вышивка, рукава, в которых можно утонуть… Всё это давно осталось в прошлом. Она боролась с чувством, задержаться ли подольше у витрины или отвернуться, пока Чжоу Мушэн не толкнул локтем Ли Юйчэна: — Ты глянь… Сестра твоя смотрит, как на колодец в пустыне. Купи ей что-нибудь, обрадуй. — Какая ещё сестра? — не понял тот. — Болван… Та, которую жизнь от тебя скрыла. Смотри, глаза на мокром месте. Он только недоумённо взглянул, окликнул её и ничего не купил. Позже, уже в комнате постоялого двора, куда их проводила хозяйка с натянутой улыбкой (двое красавцев с молоденьким евнухом — подозрительно, но серебро решает многое), Мушэн исчез. Вернулся через час, ввалившись с холщовым тюком. На пол посыпались диковинные ткани, шёлковые пояса, украшения, веер с расписным лотосом и даже пара вышитых туфелек. — Твой брат… просто не решился. Боялся ошибиться, а не потому, что не хотел, — почесал затылок офицер, опуская глаза. — Так что дурак, наверное, здесь я. Надеюсь, не рассердишься. Просто… хотел увидеть твою улыбку. Примеришь? — Но… я… я не умею… — Умеешь. У тебя в крови — быть красивой. А всё остальное — ерунда. Исчезнув за ширмой, Юньшу долго шелестела тканью, а когда вышла — чуть смущённая, с покрасневшими щеками, в новой одежде, с длинной косой, заплетённой кое-как, — в ней было что-то иное. Лицо, скрытое до сих пор за суровостью двора и маской слуги, светилось чем-то тёплым, настоящим. Ли Юйчэн, всегда знающий, что сказать в любой ситуации, теперь онемел — ни слова, ни жеста. Только смотрел: «Похожа… на мать… даже взгляд… словно она здесь — и снова жива». Подошёл Мушэн, спрашивая дозволения: — Можно поправить? Кивнула. Став за спиной, его пальцы начали ловко укладывать волосы, прикрепляя украшения, делая простую, зато изящную причёску. — Откуда ты… умеешь? — выдохнула она, наблюдая, словно куколка, спящая в коконе, превращается в бабочку. — Старшие сёстры, — усмехнулся. — Трое. Когда мелкий был, заставляли причёсывать. Если плохо — драли мои волосы гребешком в отместку. — А что здесь? — Ах, это? — достал расписную коробочку с румянами и сладко пахнущим порошком. — Тут всё нужное для завершения образа. Ну разве что бровки выщипать, подправить… — Давай без этого. — Да-да… понимаю. Стараясь не замечать её неухоженные руки, спрятанные в рукава, он осторожно касался лица, добавляя штрихи, пока отражение в бронзовом зеркале не заставило её всхлипнуть. Плакала — сама не поняла когда. Просто так. От внезапного ощущения себя. Дальше вечер прошёл за разговорами и редким смехом. Никто не спрашивал о прошлом, не задумывался о будущем. Юньшу впитывала каждый миг, как иссохшая земля — первый дождь. «Так вот как это — быть женщиной. Не звеном в чужой цепи, не тенью, не слухом. А просто… собой». Утром походка сразу выдала в ней новичка в тонкостях женской грации, но было всё равно. Даже когда Мушэн смеялся, подражая напыщенным барышням — слишком ловко, будто тренировался всю жизнь. А потом всё обрушилось. Тепло в животе сменилось резью, ноги подкашивались, в горле вставал ком, рвота накатывала волнами. Спину сводило, а низ живота сжимало спазмом, не давая шагнуть. Слишком долго она пила отвары, пряча женскую природу. Сдерживая стоны, выдохнула, встретив их обеспокоенные взгляды: — Всё в порядке… я не отравлена. Просто… природа вспомнила, что я женщина. Мушэн и Ли суетились по комнате, пока она сама, бледная, не развернула припасённые мешочки, заваривая снадобье — горький настой с корнями, мятой, пижмой и чем-то ещё. Выпив, зарылась в постель.  — Мне… нужно поспать, — прошептала. А мысль в голове свербела, как заноза под рёбрами: «Слишком хорошо, чтобы долго длиться… и всё же я унесу это с собой, даже если завтра вернусь во тьму». Никто не спорил. В ту ночь они сидели рядом по очереди. С тревогой и без слов подавали отвары, поправляли подушки, просто держали холодную ладонь. Два дня она почти не поднималась с постели, а мужчины за это время сумели достать всё необходимое — даже больше, чем планировали изначально. Однако вернуться в лагерь к назначенному сроку не вышло. Мушэн, скрипя зубами, оставил покупки на попечение лавочников и, пришпорив коня, пустился в обратный путь. По дороге сочинил легенду: мол, недалёкий евнух переел сладостей и слёту слёг с несварением. История могла бы показаться правдоподобной для военачальника, но никак не для Линжуя. К позднему вечеру третьего дня Старший принц уже сам стоял у дверей постоялого двора — с Суньго и парой стражников. Хозяйку, решившую встать на пути, он отшвырнул так, что та врезалась в слугу, выронившего поднос на зазевавшегося постояльца. Позже, когда евнух Его Высочества вложил ей в ладонь серебро, надеясь вытянуть хоть крошку правды, женщина лишь фыркнула, не скрывая злости: — А что вы хотите услышать? У нас приличное заведение, а не бордель. Молодые люди вели себя чинно. — Хотя выражение её лица ясно намекало: рассказать могла бы куда больше. И если бы не затаённая обида, возможно, сказала бы то, что наверняка погубило бы Юньшу. Преодолев лестницу слишком быстро, Линжуй ворвался в комнату, распахнув дверь с таким грохотом, что та взвизгнула и повисла на одной петле. Он ожидал чего угодно — обнажённых тел, переплетённых рук, испуганных глаз или нахальной усмешки Ли, известного охотника до запретных утех. Но увиденное в миг погасило ярость и повергло в странное оцепенение. На кровати, скрутившись под одеялом, натянутым до подбородка, спал Юньжу — волосы в беспорядке, лицо бледное. Рядом, прямо на полу, с мокрой тряпкой в руке дремал Ли Юйчэн. Похоже, недавно вытирал пот со лба больного. Впервые за многие годы принц ощутил стыд, и всё же в этой тишине, в слишком спокойной близости двух юношей, что-то болезненно кольнуло внутри. Резко отвёл глаза — не от отвращения, а скорее от ощущения, будто невольно заглянул туда, куда не хотел бы заглядывать. Офицер, заметив его, вскочил, вытянувшись, однако голос прозвучал непривычно мягко: — Ваше Высочество… вы… как здесь оказались? Прочистив горло, Линжуй выпалил первое пришедшее на ум: — Наложница пожелала кое-что купить… Хотя прекрасно знал, что Цзиньни в этот час томилась скукой в своём шатре, но не стал уточнять. Вместо этого, словно между делом, бросил: — Ты ведь недавно подал прошение вернуться в имение, чтобы… связать себя узами брака? Вопрос прозвучал неожиданно резко, заставив Юйчэна машинально кивнуть. Зато принц, казалось, уже решил судьбу этого камня на доске: слишком часто он появлялся возле евнуха за последние дни. Подарки будут щедры, отъезд — скорым, а рядом с Птенчиком этот мужчина больше не окажется. — Ну что ж, офицер Ли. Даю вам отпуск. И своё позволение. А ещё… — запнулся, пристально глядя на друга, затем снял с пальца перстень и небрежно бросил на стол. — Это. И... — Из-за пояса извлёк короткий нож в серебряных ножнах, щедро украшенный, и положил рядом. Тот не успел даже возразить, прослеживая за взглядом господина, который непроизвольно скользнул по лежащему под одеялом евнуху, задержался на мягких чертах лица. «Слишком юные. Даже не мальчишеские — девичьи? Глупости…» — подумал, подавляя нелепое желание коснуться. — Как только Юньжу станет легче — мы возвращаемся в столицу, — отрезал Линжуй. — Наследник требует видеть его при себе. Могу прислать кого-нибудь на подмогу. — Нет-нет! — слишком поспешно и громко перебил офицер. — Завтра, ну максимум послезавтра мы будем в лагере. Обещаю. Задержавшись ещё на мгновение, принц развернулся и вышел в перекошенную дверь. Когда шаги окончательно стихли, Юньшу приоткрыла глаза. Хоть голос её был хриплым, совсем не подходящим для молодой девушки, зато искренним: — Спасибо, старший брат… что остался со мной. Просто выдохнул и вдруг усмехнулся устало, как человек, прошедший через бурю: — Может, хватит притворяться, сестрёнка? Даже слепому видно — Его Высочество не ровно к тебе дышит. — К кому, Юйчэн? — села, прижимая одеяло. — К евнуху? К мальчишке, которым считают меня все вокруг? Женщины для него всегда были игрушками — красивыми, дорогими или дешёвыми, но не более. Пауза повисла между ними. — Теперь всё иначе. Я нашла ключи. Такие, что открывают больше, чем тайны дворца. Он стоял у окна, глядя в ночь, словно в собственную душу: — Я не помощник тебе в этом, сестра. Подавив тяжёлый вздох, молча кивнула, глядя на его спину: — Знаю, офицер Ли. Завтра наши пути разойдутся. 🌿 Под дождём, до самых стен дворца Если днём осеннее солнце пыталось поджарить путников, то к вечеру стихия переменила нрав, решив вымочить до костей. Холодная морось стелилась низко, вползала за воротники, превращала дорогу в вязкую кашу. Возвращение во дворец шло в тягостном, промокшем ритме. Лошадей приходилось сдерживать — Линжуй мог бы добраться со своим отрядом куда быстрее, но, раз за разом отмечая усталость младшего брата, болезненный румянец женщин и медлительность евнуха, он невольно задавался вопросом, в какой момент успел превратиться в няньку? Караваном всё равно управлял он. Подбирал место для привала, если по пути не встречалось ни постоялого двора, ни храма; заставлял слуг натягивать брезенты между деревьями, разводить дымные костры, чтобы хоть немного согреть людей; решал, сколько дать лошадям передохнуть и кому поменять седло на повозку. Охрану держали в узде офицер Чу Минцзэ и Суньго — эти двое, как часовые механизмы, сменяли друг друга, чтобы никто не зевал, и держали людей в тонусе. После очередной остановки, когда под ногами хлюпала грязь, Первый принц, чуть прищурившись сквозь дождь, бросил Суньго вполголоса: — Если вздумаю ещё раз отправиться в дальний путь с женщинами, ударь. Сильно. Чтобы отбить охоту. Хмыкнув, евнух не удостоил его ответом, но уголки губ дёрнулись. Караван снова потянулся вперёд. В сыром мареве над пригородом уже тянуло дымом костров да угольной гарью, а сквозь пелену дождя мелькнул тёмный силуэт стен — будто сама дорога устала мучить путников, решив отпустить. Ворота раскрылись нехотя, и наружу хлынул холод, скопившийся за каменной оградой. Мокрые плиты двора блестели под каплями: слуги метнулись вперёд, принимая поводья, помогая уставшим. Линжуй, не задерживаясь под навесом, кинул плащ Суньго и направился к лестнице, спеша привести себя в порядок, в месте с тем выстраивая в голове план: как предстать перед Императором, не потеряв ни минуты собственного спокойствия. Только теперь, когда привычный гул коридоров начал заглушать стук дождя, стало ясно — дорога осталась позади, но её мокрый привкус ещё долго не уйдёт. За месяцы отсутствия Юньшу казалось, во дворцовой жизни не изменилось ничего. Желание увидеть сестру царапало изнутри, хотя кто знает, выпадет ли для этого случай. Если поручение Императрицы было исполнено слишком усердно, то предстоящая встреча с Великой бабкой могла обернуться неприятностями: задание провалилось. А тем временем, пока дворец принимал возвращение Наследника, словно отмеряя шаги его будущего, евнух Юньжу тихо проскользнул в свою крошечную коморку при библиотеке, выдохнув, опустился в угол и бормотал: — Ну здравствуй, милый дом. Сил хватило только на то, чтобы переодеться в свежую одежду, сбросив пропахшую сиростью. И то свежей её можно было назвать относительно, она уже здесь пылилась много месяцев. Явно Гуань Рэй не сочла нужным поменять её. Впрочем, сейчас это было не важно, даже жёсткая постель показалась блаженством после пути. 🌿 Утро с ароматом сладкого теста С первыми проблесками рассвета девушка проснулась от тихого шороха за дверью. На низком лакированном подносе, оставленном неподалёку, что-то было скрыто парчовым платком, но распространяющийся запах, заставивший её проглотить слюну чуть ли не вместе с языком, ясно говорил о присутствии вкусностей. Едва окончательно проснувшись, руки уже потянулись к пухлым паровым булочкам с медовым кунжутом, недавно испечённым и всё ещё подрагивавшим от тепла. Рядом лежало саше, вышитое разноцветными нитями: крошечные птицы среди цветущих ветвей. — У Сяоли всё хорошо. Это главное… Спасибо, Четвёртый принц, — прошептала в пустоту, вдохнув аромат нежданных яств. Как она и надеялась, он позаботился о сестре. Впрочем, сердце тянуло к другому принцу — Яньшоу. Теперь у неё есть ещё один брат по отцу, которому почти десять. Завернув булочку в платок, отправилась к нему. Мальчик не видел евнуха Юньжу полгода. Скучал, хоть и не показывал. Никому до него особого дела не было: старшие братья — в вечных заботах или весельях; лишь Вэньлинь изредка подбадривал. Но сейчас, завидев слугу, глаза его вспыхнули. Говорил без умолку — о скучных учёных наставниках, о скучных трапезах, о скучных днях — и даже когда за ним пришли для занятий, бросил через плечо: — Ты должен исполнять мои приказы. Я такой же Господин для тебя, как и остальные братья. — Можно было просто попросить, — тихо заметил евнух. Замявшись, Яньшоу подошёл ближе. За эти месяцы вытянулся, едва ли не сравнявшись ростом. — Юньжу… сможешь наведываться чаще? Улыбка пробежала по губам. Так и хотелось потрепать младшего братика за щёки, но вместо этого лишь кивнула: — Постараюсь выпросить прогулку за пределы дворца, мой принц. — Куда? — К реке за городом. Осенью там после дождей вода мутная, быстрая, шум такой, что мысли тонут. Радости мальчика не было предела. Немного подпрыгивая от радости, он последовал на скучные уроки, которые теперь уже не казались такими несносными. * В следующие дни тревога поселилась в ней липким, вязким туманом: бабка не вызывала, и это молчание было хуже любого гнева. Во дворце подобная тишина редко означала пощаду — куда чаще это был приговор, отложенный до того момента, когда жертва перестанет ждать. После приезда Юньшу избегала даже намёка на пересечение с Линжуем: слухи, как крысы, уже расползлись по всем углам — после посещения Храма Предков Тяньжи якобы благословили Небеса, и теперь он ждёт наследника. Радость придворных внезапно удвоилась, когда объявили о беременности и главной супруги Старшего принца. От этого подтверждения внутри что-то тихо взвыло — не зависть даже, а ощущение, что мир опять перестроился, нарочно подыскивая способ ударить в тот момент, когда она начнёт верить в собственное равновесие. Тем временем Гуань Рэй вдруг стала подозрительно ласковой. Но стоило женщине начать осторожно выпытывать, кто из храма мог поехать в разрушенное жилище шаманки, всё стало на свои места. — Что именно тебя интересует? И зачем? — спросила девушка прямо, с резкостью. Губы придворной дамы дрогнули в усмешке. — А ты стала смелой и ещё больше неуправляемой, девчонка. Не боишься лишиться головы? Мгновение спустя в её тоне появилась сладкая, примирительная ласка, за которой прятался расчёт: — Ты даже не понимаешь, какая тайна может скрываться совсем рядом. Послушай… Если отыщешь для меня предмет, похожий на этот, я тебя озолочу. Из складок рукава она извлекла тонкий свёрток, хрустнувший при нажатии — несколько лянов, туго перевязанных красной тесьмой, блеснули в свете лампы и исчезли, скользнув в карман у пояса Юньшу, так, чтобы жест казался невинным, но вес мешочка говорил о солидном стимуле. А вместе с монетами появилась и цель. Придворная дама развернула кусок промасленной бумаги — на нём отпечаток ключей, плохая копия тех, что теперь находилась у Наследного принца. «Так что же там спрятано, если ради этого можно отрубить руки, что тебя кормят?» — размышляла девушка, слушая, как Рэй шёпотом обещала невиданные награды за нужную находку. Позже, при свете одного фонаря, Юньшу, присев на корточки среди потрескавшихся досок стеллажей и пыли, осторожно достала свёртки, найденные в развалинах: вощёная ткань хранила отпечатки древних печатей, узоры, связанные с именами давно забытых людей. Одни свитки обуглились по краям, другие — исчерчены мелким, нервным почерком, женской рукой, слишком знакомой, чтобы сердце не сжалось. Там шаманка записывала лучшие и худшие стороны этих людей, словно собиралась купить жеребцов без изъяна. Так последующие ночи стали сливаться в одну: тени лампы дрожали, когда она, склонившись, изучала портреты мужчин с тонкими, почти живыми чертами. Среди них — взгляд отца, такого, каким девушка помнила его до пожара. Он и ещё трое, изображения которых отложила в сторону, были не просто лицами, достойными кисти мастера: за их плечами стояли родовитость, ум, крепкая наследственность. Слишком уж идеальный набор, чтобы быть случайностью. Мысль, ещё бледная и неоформившаяся, колотилась в висках, будто гонг гремел где-то в глубине черепа. — Ну же, Юньшу… — шёпот сорвался сам собой, а пальцы невольно сжались на краю пергамента. — Ты же умница… думай… Где-то в темноте тихо капнула вода, а за стеной прокричала сова, но её слух этого уже не замечал: в голове стучала одна и та же догадка, которую ещё рано было произнести вслух. 🌿 Тени за чернилами Стоя на коленях перед низким столиком, усыпанным свитками и тонкими дощечками с нацарапанными именами, пальцы дрожали, скользя по бумаге, а губы шептали слова, едва различимые в тишине. Поэтому не сразу заметила, что за спиной задержалось чужое дыхание. Тяньжи молча вслушивался в бормотание, и лишь спустя миг негромко произнёс: — Так что же ты понял, Юньжу? Наследный принц обошёл его, опустился рядом на циновку, и теперь уже его взгляд скользил по лицам, глядящим с пожелтевших портретов. Знал он их всех — уж слишком весомы были эти фамилии. Ху Циньхаю — придворный летописец и старший советник Академии каллиграфии, чьи тексты меняли не только указы, но и судьбы целых родов. Чэнь Яньгун — министр земледелия и ирригации, дерзкий реформатор, осмелившийся спорить с самим Императором и побеждать. Сун Юаньчэн — полководец, державший в страхе степные племена и способный был выиграть войну ещё до первого боя. Лян Хуэйчжэн — посол при западных провинциях, тонкий дипломат, умевший одним тостом превратить врага в союзника. — Ведь они давно все умерли. Почему они здесь? — в голосе Тяньжи звучало беспокойство. Мотнув головой, евнух подсовывал новые портреты, словно надеясь спрятаться за бумагой. — Не морочь мне голову. Говори. Как могла Юньшу признаться, что, по её догадке, все сыновья Императора, кроме него, Третьего принца, были рождены от других мужчин?.. Один из них — её отец. И это были не случайные люди: их подбирали тщательно, словно драгоценные камни, оценивая происхождение, ум, силу, здоровье. Но стоило родиться мальчику — потенциальному наследнику, — как «камень» исчезал с доски. Убирали не только самого мужчину, но и его родню, если такова была, выжигая следы до тла, чтобы ни один шёпот не напомнил о его существовании. Кто-то делал это так чисто, что заподозрить подобное было почти невозможно. Ну или можно, но не смели. Слова застряли в горле евнуха, превратившись в сиплый шёпот: — Лучше казните меня сразу, мой Господин… иначе вы всё равно это сделаете. Нахмурившись, принц вглядывался в его осунувшееся лицо. — Ты снова болен? Температура? — произнёс с неожиданной мягкостью, но тут же вернулся к прежней холодной интонации. — Ладно, об этом позже. А теперь веди меня к двери — и даже не пытайся юлить, будто не знаешь, где она. 🌿 Лотос с тремя сердцевинами На грани обморока от разрывающей голову догадки Юньшу едва передвигала ноги, временами ощущая, как Тяньжи слегка прижимает её к себе, когда на пути возникал кто-то посторонний. Ло, личный евнух, остался в библиотеке и теперь, наверняка не находил себе места: если обнаружат, что Наследника нет в покоях, беда накроет всех. Переодетый в плотное тёмное одеяние, принц сливался с ночной тьмой. Им явно везло: тяжёлые облака поглотили последние звёзды, а факелы на каменных постаментах, дрожащие на ветру, размывали свет и оставляли во дворе глубокие островки мрака. Тихо, перебежками, они добрались до оранжереи. Лишь там Юньшу позволила себе выдохнуть. Что бы ни ждало их внутри, казалось, ничто не могло быть ужаснее только что открывшейся ей правды. Там всё так же царила влажная тишина; запах прелых листьев и редких цветов висел в воздухе, скрывая дыхание чужих тайн. Среди зарослей камелий и орхидей стояла фарфоровая ваза с рельефными драконами — спокойная и, казалось, совершенно неприметная. Лишь когда Юньжу, бросив быстрый взгляд на стены, ухватился за её край, начав медленно разворачивать, стало ясно: эта громоздкая вещь здесь не просто для красоты. Подставка с вазой скрипнула, неохотно сдвигаясь, и Тяньжи, заворожённо наблюдая с нескрываемым интересом, каким-то удивлением, подошёл помочь. Под их усилиями за тяжёлым фарфором открылась узкая, едва заметная ниша. В глубине пряталась медная дверь, покрытая патинированным лаком, матовая, словно вековая вода, с инкрустацией в виде распустившегося лотоса. Но цветок был странный: в его сердцевине виднелись не привычные семена, а три маленьких утолщения, каждое со своей золотистой прожилкой. Замок выглядел не менее причудливо: три вращающихся кольца с выгравированными символами — птицы, волны, горы, солнце, — и ни намёка на обычную замочную скважину. Очевидно, все три кольца должны были поворачиваться одновременно, и лишь в правильной последовательности. — Тут нужны не только руки, — тихо заметил слуга, — но и уши. Послушайте: когда чуть давишь, внутри словно кто-то шепчет… Проведя кончиками пальцев по холодному металлу, Наследник замер, прислушиваясь к едва уловимому звону, будто сердце древнего механизма откликалось на прикосновение. — Это старше моего прадеда… — пробормотал. На мгновение в голосе мелькнула тень почтительного страха. — И, возможно, куда злее. Сузив глаза, евнух ближе поднёс маленький фонарь, замечая при его теплом свете тонкие царапины, вмятины у одного из символов — следы отчаянных, но безуспешных попыток вскрыть тайну. Попробовав повернуть верхнее кольцо, он ощутил, как то замерло, точно вцепилось в невидимую ось. — Значит, будем разгадывать, — решительно сказал принц, доставая из рукава связку ключей, найденную в разрушенном жилище шаманки. — Попробуем так. Распределив ключи, то же сделали и с руками: верхнее кольцо — Юньжу, нижнее — Тяньжи, среднее удерживали оба. Вот только пальцы евнуха не подходили под выемки. — Поменяемся, — предложил Наследник и, взяв его ладонь, чуть задержался, словно невольно прислушиваясь к пульсу. Лёгкие пальцы идеально легли в углубления нижнего кольца, сам же он занял верхнее. Пришлось стать так близко, что дыхание смешалось, а широкая грудь вплотную прижалась к худой спине. Ситуация становилась опасной не только из-за страха быть застигнутыми охраной, но и из-за нарастающего, натянутого напряжения. Сердца, бившиеся вразнобой, постепенно начали подстраиваться друг под друга, пока ритм не стал почти единым. Тяньжи, наклонившись к уху евнуха, шепнул, обжигая тёплым дыханием кожу: — В детстве, когда я подолгу болел, матушка, сидя рядом, рассказывала легенду: говорят, в сердце лотоса спрятаны три камня, и открыть их может только пульс, совпавший у двух душ. Иногда это брат с сестрой, разделившие одну кровь. Иногда — возлюбленные, чьи дыхания сплелись в одном порыве. Но если совпадение окажется ложным — цветок захлопнется навсегда, а тех, кто пытался, он затянет в свои корни… На секунду замолчал, а затем не отводя взгляда, добавил: — Жаль, что мы не те и не другие. — Вы до сих пор верите в такие истории, мой Господин, — Юньжу поднял взгляд, встретившись с тёмными, жгущими глазами. Губы оказались слишком близко, чтобы мыслить здраво, и в тот миг, когда между ними осталось лишь дыхание, металл под их ладонями дрогнул. Кольца начали медленно вращаться, каждое на свою долю оборота, пока изнутри не донёсся короткий металлический щелчок — первый, едва слышный, как вдох перед признанием. Они дёрнулись, уставившись на, казалось бы, невозможное… Второй — глуше, словно соглашающийся голос. Третий — звонко, точно удар фарфора о камень. Дверца дрогнула, и по оранжерее прошёл тихий, холодный ветерок, пахнущий старым ладаном смешанный с пылью веков. — Должно быть… — едва проговорил пересохшими губами Юньжу, — мы только что разбудили кого-то, кто слишком долго спал. Уже успев почувствовать вкус победы, когда за тяжёлой створкой обнаружилась ещё одна дверь, спрятавшаяся в нише, словно насмешка над их ожиданиями. Камень вокруг был отполирован временем, а в центре чернела небольшая выемка, странно притягивая взгляд. — Придётся открыть и её, — пробормотал Юньжу, машинально протягивая туда руку, но Наследник резко остановил его, сдвинув широкий рукав, обнажая пальцы. На среднем поблёскивало бледно-зелёное нефритовое кольцо. Со стороны ладони тонкими линиями тянулся едва различимый резной знак — точно такой же, как в глубине замка. — «Истинный сын никогда не снимет его», — тихо повторил слова, хранившиеся в детской памяти. Когда-то ему говорили, что кольцо — дар шаманки его матери, талисман и ключ. Тогда, конечно, не понимал, о чём речь; для него это оставалось просто украшением. Пальцы замерли у выемки, как и их сердца от предвкушения. Металл ожил под его прикосновением — сомкнулся на кисти, будто примеряя её на прочность. Щелчок изнутри прозвучал неожиданно громко, заставив Юньжу отшатнуться. Повисла тяжёлая тишина. Ни взрыва, ни удара — только медленный, неясный шорох, похожий на дыхание того, кто открывает глаза после векового сна. Каменная панель дрогнула, расползаясь в стороны, и из темноты выдвинулся узкий цилиндр. Внутри, словно в саркофаге, покоился свиток, обёрнутый в красный шёлк. — Давайте поскорее уйдём… лучше читать в библиотеке, — сглотнув взволновано, прошептал настороженно евнух. — Кажется, в этот раз нам повезло, — отозвался Тяньжи. Голос дрогнул, как бы он ни старался казаться спокойным. Кольцо на пальце холодом напоминало: цена этой находки может оказаться куда выше, чем он готов заплатить. 🌿 Чернила, пишущие ядом Они ввалились в библиотеку чуть ли не бегом — Наследник, пресекая заученные нотации Ло, даже не удостоил его взглядом. Порывисто сорвал со свёртка ткань и, не давая себе передышки, раскатал его на низком столике. Пока Юньжу наливал воду, следя, чтобы ни капли не пролилось, Тяньжи водил пальцами по росчеркам туши. Чернила всё ещё отдавали запахом, линии тянулись мягко и резко одновременно, словно их писали не рукой, а сердцем. Затем схватив поданную чашу, залпом осушил её в один глоток и, заметив взгляд молодого евнуха, отмахнулся коротко, с холодным металлом в голосе: — Не лезь. Это принадлежит мне. Отойди. Обиженно прикусив губу, тот подчинился, но не отошёл — застыл сбоку, стараясь уловить хоть крупицу смысла по выражению лица господина, пока взгляд Тяньжи, до того жадно и быстро скользивший по строкам, вдруг замедлился. Дыхание стало рваным. Лёгкое недоумение сменилось колким ужасом, а затем — глухим потрясением, словно земля внезапно ушла из-под ног. Блики свечей выхватывали детали: капли пота на висках, нервный рывок руки, побелевшие пальцы, сжавшие пергамент до хруста. Губы то стягивались в тонкую линию, то беззвучно шевелились — словно он повторял прочитанное или пытался уговорить себя, что всё это ложь. Юньшу ловила каждое мгновение — от первой тени удивления до тяжёлого осознания, всё сильнее давившего на его плечи. Внутри росло мучительное желание понять, что именно ломает Наследника. В какой-то момент тот застыл, глядя в пустоту над столом, будто видел лица давно умерших и слышал шёпот прошлого. — Это… — выдохнул, но осёкся, глаза налились тяжестью. Рука метнулась к груди, воздух оборвался, лёгкие словно придавило ледяной глыбой. Панический холод сжал его, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Страх. Юньшу знала, что он делает с человеком — становится началом конца. Не думая, кинулась вперёд, зажала ладонями его лицо — мокрое от пота, перекошенное от боли. В отчаянии, не находя иного выхода, прижалась к его губам. Шок — единственное, что могло вытеснить безжалостное чувство. 🌿 Тишина, разорванная дыханием Дворец за полночь дышал гулкой пустотой. Лишь шелест бамбука в саду да мерный звон ночного гонга на дальних стенах напоминали о времени. В такой час в императорской библиотеке не могло быть никого постороннего… по крайней мере, в этом Линжуй не сомневался. После возвращения, он так и не нашёл случая поговорить с евнухом, а теперь шёл к нему с твёрдым намерением — расставить всё по местам. Оставив Суньго, что следовал за ним тенью, под сводами коридора, Старший принц осторожно толкнул тяжёлую дверь. И замер. Удивление? Нет. На лице сразу отразилось всё — недоверие, вспыхнувший гнев и растерянность, прорвавшая лёд привычной сдержанности. В полумраке ему пришлось опереться плечом о косяк, позволяя глазам привыкнуть к тени, а сердцу — к глухому стуку в висках; видел, как этот… — подходящее слово не находилось, — держит лицо его брата, а губы, которые должны принадлежать лишь ему, слились в чужом поцелуе, и каждый штрих обжигал: дрожащие пальцы евнуха, судорожные вдохи, отсутствие малейшей попытки отстраниться. В голове Старшего принца мелькнуло слишком много за одно мгновение: от язвительного «ну вот и разгадка» до мрачного осознания, что это может стоить обоим жизни. Чужая дерзость ранила, но глубже, под слоями раздражения, шевелилось странное, почти оскорблённое — почему не с ним? Он мог бы войти, разорвать этот момент одним словом, но зачем-то позволил себе ещё пару ударов сердца смотреть. И только когда брат резко втянул воздух, а парнишка, будто опомнившись, отпрянул, Линжуй шагнул назад, выскользнув на улицу. На этот раз он знал, как справиться с нахлынувшим. У него был любимый гарем. Или, по крайней мере, он так себе твердил. * Тайные пристрастия Ли Цзюня, главного казначея и мастера финансовых махинаций, были… дорогими. И не только в денежном смысле. Каждую первую луну месяца он снимал со счёта казначейства мешочек монет — «на благовония и ремонт мостиков» — и под вечер исчезал, надев простую тёмную одежду с широкополой шляпой, скрывающей лицо. Впрочем, шёл он не в храм за ароматами, не к садовым мастерам и плотникам, а в неприметный флигель напротив Пятого павильона, где узкие окна, «случайно» отремонтированные нужным человеком, выходили прямиком на покои одного из младших принцев. Ли Цзюнь знал расписание кто, с кем, когда и сколько. Говорил себе, что действует из бдительности: мол, вдруг кто попытается шантажировать наследника? На деле же садился на сложенные под себя подушки, доставал из тайного футляра глазок, вставлял его в щель между ставнями — и замирал, пока в покоях напротив начиналось искусство без кистей, зато с приправленным острым перцем ритмом. В тот вечер он ожидал привычной картины. Но вместо теней и силуэтов младшего принца в поле зрения возник Линжуй. Казначей замер: на сцене шла совсем другая пьеса, а он вдруг оказался в ложе, куда билетов не продают. Актёр мог заметить постороннего — и тогда этот спектакль обернулся бы казнью. Поэтому затаился, словно его громкое сопение могло быть услышано. И если принц был нежен — Ли Цзюнь дышал тише, ловя каждое движение; если груб — сжимал кулаки и моргал реже, боясь пропустить поворот или наклон. А когда всё закончилось, и он, потея, как осёл под бамбуковым навесом, наконец оторвался от щели, то зашагал прочь… к ней. Ночь ещё не успела угаснуть, когда казначей уже стоял напротив павильона у озера, где фонари отражались в тёмной воде. Хозяйка, некогда легенда городских историй, теперь принимала лишь его. Лежала на шёлковых подушках, не задавая лишних вопросов, пока он раскладывал перед ней в ровный ряд серебряные слитки, словно делал подношение. И только после, сорвав с себя пояс, торжественно объявил: — Сегодня… «Павлин, распустивший хвост на ветке миндаля». Изобрази. Она встала, сбросила лёгкий шёлковый халат, под которым оказалось лишь умасленное тело, а затем стала коленями на табурет и оттопырила попку, сложив руки за спиной, изображая хвост. Ли поправил, щёлкнув языком: — Нет-нет! Если хочешь быть павлином, открой все свои прелести, а то ты похожа на гусыню, ищущую водоросли. Глубже прогиб, шире хвост! Порхай! — широким жестом поднял её руки, будто командовал актрисой в дешёвой уличной труппе. В движениях угадывалось что-то знакомое: то, как брал её за талию, как медленно притягивал к себе, стараясь повторить чужие, недавно увиденные, наполненные смыслом прикосновения… Но здесь это было обставлено словесным мусором и нелепыми комментариями, словно мужчина не знал, что с этой близостью делать, кроме как заглушить её громким смешком. Под окном, прижавшись спиной к стене, затаилась ученица музыкантши, сбежавшая вниз по лестнице с хурмой в руках. Услышав реплики, шёпотом пробормотала: — «Павлин распустивший хвост» … Он что, художник? Рисует прямо на ней? — Ну же! — донеслось изнутри комнаты. — В суть образа! Вхожу ветвью миндаля… О, да… Хурма выскользнула из её рук, покатилась по дорожке, оставляя липкий след. Девушка, прижав ладонь ко рту, ускользнула в темноту сада, пока в комнате, не замечая чужих шагов и шорохов, всё продолжалось: хрипя от напора и неудобной позы, хозяйка терпела, а он, сделав ещё несколько глубоких толчков и вжавшись до упора, прошептал: — Ты бы видела, как он держал её за бёдра. Казалось, в этой хватке — вся власть Поднебесной. Я записал. Завтра попробуем «Монаха, погружающегося в Жёлтую реку»… готовься. — Это выйдет вам дороже, мой Господин, — прерывисто выдохнула женщина. — В зависимости… чем именно и насколько глубоко вы туда хотите погрузиться. 🌿 Последний тёплый день Юньшу так и не сомкнула глаз. Она успела прочитать лишь малую часть свитка, прежде чем тот соскользнул на пол, а Наследник, вспыхнув и выскочив, словно ужаленный поцелуем, оставил её одну. Зато приступ у него точно отступил — и это было главной победой. «Значит, во всём была виновата шаманка? Но разве один человек способен принести столько бед?» — спрашивала себя. Виновницу давно настигла кара Небес, явно не выдержавших её тяжких прегрешений. Однако были и другие: Императрица, чьё ложе становилось доской для вэйци, где чёрные и белые камни двигались не страстью, а холодным расчётом, и рядом — та самая даоска, всегда остававшаяся в тени, словно невидимая рука, подсказывающая, какой ход сделать. Вопрос лишь в том, хотела ли сама Юньшу оставаться в этой партии. На отмщение у неё не хватало ни сил, ни желания: теперь у неё был брат, Сяо… и любовь. Рассвет ворвался в библиотеку внезапно. В пальцах всё ещё была зажата подвеска отца — та самая, что передала ей наложница, настоящая мать Яньшоу. Тонкие нити вчерашнего разговора с Пятым принцем всё утро тянули её к окраине города, туда, где мутная горная река глухо билась о камни, стирая любые мысли. Обещание было дано, и выбора не оставалось. Проблема заключалась в спутниках: почти все отпадали. Наследник стал дверью, плотно закрытой; Линжуй напоминал стену, за которой копилась вода: пока держит, но стоит треснуть — смоет всё на пути. Цзюньхань со своим ядовитым остроумием и злопамятством скорее столкнёт в реку, чем довезёт до неё. Оставался один — четвёртый, Вэньлинь. И, пожалуй, это было к лучшему: он наверняка мог рассказать что-то о Сяоли, с которой в последнее время виделся чаще. Императрица выслушала просьбу с таким видом, будто речь касалась сущего пустяка. Рядом, вся в тёмном одеянии, стояла Мэйцзин, напоминая иссохшую ветвь без листвы; приблизившись, она едва слышно что-то шепнула. Госпожа приподняла подбородок, задержала долгий взгляд на Юньжу и небрежно махнула рукой: — Пусть едет пятый. Четвёртый может сопровождать… через два дня. К обеду вернётесь. В её жесте не ощущалось ни спешки, ни интереса, но за холодной сдержанностью угадывались расчёт и скрытый умысел. Даоска едва заметно кивнула, словно именно она поставила последнюю точку. Но евнух был рад такому решению. Склонился низко, пряча внезапное облегчение: тёплые осенние дни таяли слишком быстро, и эта дорога могла оказаться для него последним шансом сдержать данное обещание.    * Утро третьего дня принесло холодное солнце и лёгкое волнение. Едва проснувшийся Яньшоу, ещё не умытый как следует, прыгал от радости, словно воробей в пыли. Следить за тем, чтобы мальчик не забыл ни плащ, ни мешочек со сладостями в дорогу, пришлось Юньжу. Вэньлинь выглядел сдержаннее, хотя и у него настроение было заметно приподнятым. Дворцовые ворота уже виднелись впереди, когда послышался звук тяжёлых, стремительных шагов. Колёса экипажа скрипнули на выезде, и тут со всех ног к ним вылетела Гуань Рэй. Подол платья она держала в руках, чтобы он не мешал ей бежать, что было не позволительно при дворе, дыхание сбивалось, но в глазах горела решимость. — Четвёртый принц! Мой Господин… — преграждая путь, встала прямо перед лошадьми. — Срочно. Вас требует Императрица. Немедленно. — Но ведь она сама вчера… — недоумённо начал он, бросив быстрый взгляд на евнуха. — Я ослышался?! — с обидой в голосе воскликнул Яньшоу. — Матушка же разрешила… — Приказ изменился, — холодно оборвала его запыхавшаяся придворная дама, и от этого взгляда у слуг обычно сжимались плечи. Немного поколебавшись, Вэньлинь всё же выбрал путь, который всегда обеспечивал ему тихую, но хрупкую безопасность при дворе. Коротко извинившись глазами перед братом и Юньжу, он спрыгнул с повозки и зашагал обратно, сопровождаемый женщиной, чья поспешность выдавалась за искренность. — Это несправедливо… — Так бывает, — тихо заметил евнух. В этот момент мимо проходил Тяньжи, сразу уловив ситуацию. — Раз Четвёртый брат не может, я заменю его. — Наследнику запрещено покидать дворец без разрешения Императора, — напомнил начальник охраны. — Особенно без надлежащего эскорта. Недовольство пришлось проглотить: здесь нарушать правила позволено только тем, кто сам их пишет. Оставалось ждать вестового, принесёт ли он добро Пятому отправиться одному. На удивление, разрешение пришло слишком быстро. Подозрительно быстро. Почти без охраны экипаж выехал за ворота: вожжи держал Юньжу, внутри разместился лишь Яньшоу и двое стражников верхом — явно недостаточно даже для короткой прогулки за пределы дворца. Когда ворота сомкнулись за спиной, мир раскрылся шире. Сначала — просторные, вычищенные до блеска улицы столицы, где вдоль белёных стен тянулись ряды лавок, источавших запах тушёного мяса, пара от лапши и сладкой карамели, в которую окунали семена лотоса. Торговцы, выкрикивая на ходу, разносили на бамбуковых подносах горки сладостей, держали шпажки с танхулу — блестящие от сиропа ягоды и фрукты, сушенную рыбу, лакированные гребни и свитки каллиграфии. Женщины в шёлковых накидках неспешно шли вдоль улиц, придерживая корзины с хурмой, а мальчишки настойчиво предлагали прохожим бумажные фонарики в виде рыбок. Дальше пригород становился просторнее, дома ниже, крыши покрывались не черепицей, а соломой, и у дороги появлялись навесы, под которыми торговали простой утварью — глиняными горшками, бамбуковыми корзинами, льняными тканями, косами, мотками пеньки. Пятый принц, не отрываясь от окна, с восторгом восклицал, готовый обменять императорскую казну на горсть деревянных волчков, бамбуковую дудочку и расписного бумажного змея. Он и думать забыл о реке, о которой твердил с утра: всё вокруг казалось чудом, ведь за свои неполные десять лет и не помнил, когда в последний раз покидал приделы дворца. Отдаляющийся силуэт городских стен, растворяющийся в осеннем мареве, не принёс Юньшу облегчения — наоборот, внутри всё сжалось: слишком много странных совпадений выпадало на один день. Под рёбрами нарастало тяжёлое, мерзкое чувство — то самое, что когда-то подсказывало ей у шаманки в лесу: рядом затаились хищники. Колёса повозки гремели по плитам, потом загрохотали по сырой земле; в небе раздавался крик журавлей, вдали шелестел осыпающийся лес, а впереди всё громче слышался глухой рокот. За парой поворотов показался мост: река, мутная от осенних дождей, вздымалась пенными гребнями, билась о сваи и разбрасывала в стороны ледяные брызги. Перейдя его, спустившись к прибрежным валунам, Яньшоу подбирал разноцветные камушки, складывая их горстями в подол, чтобы хватило на подарки всем братьям. Юньшу же, сама не понимая отчего, всё оглядывалась по сторонам, не в силах избавиться от нарастающего, тревожного предчувствия. Рефлекс сработал раньше, чем разум: обхватив Пятого принца, повалила его на мокрые камни у самого берега. Боль полоснула плечо, но девушка, не теряя ни мгновения, поползла с ним к валунам. В тот же миг воздух прорезал свист, и град стрел вонзился в мостовые доски. Двое охранников кинулись вперёд: один успел выпустить стрелу во всадников, мчавших вдоль берега; другой ранил ещё нескольких, прежде чем рухнул с пронзённым горлом. Не отдавая себе отчёта, Юньшу выхватила из ещё тёплых пальцев мёртвого лук с колчаном. Стреляла она лучше любого из них — и от этого зависело, выживут они или нет. Натянутая до скрипа тетива выпустила первую стрелу: враг рухнул, за ним следующий. Меткие попадания спутали замыслы нападавших: лошадей бросили, сами же юркнули кто куда. Сквозь гул крови в ушах и ржание коней, словно сорвавшийся обрывок мысли, вырвался шепотом: — А ведь нас выпустили на погибель… Тяньжи?.. Нет, он не мог… Императрица? Даоска? Скорее Великая бабка… или всё же кто-то узнал мою тайну?.. Полдень уже миновал — теперь оставалось лишь тянуть время. Если они не вернутся, за принцем обязаны будут послать людей. По крайней мере, она отчаянно надеялась на это. Потому и держала лук наготове, не сводя взгляда с берега, и резко сорвавшись, выкрикнула перепуганному Яньшоу:  — Не поднимайся! Свист стрел снова рассёк воздух — наконечники вонзились в гальку, осыпав лицо и руки мелкой крошкой. Один из противников, прикрываясь щитом, рискнул приблизиться, но стрела из-за валуна сбила его с ног, и тот рухнул, скорчившись от боли. Следующий рванул напролом, надеясь на скорость, однако тетива щёлкнула вновь — древко вонзилось, и он, захрипев, осел в траву. Остальные, поняв, что прямой прорыв стоит жизни, двинулись в обход, пользуясь укрытиями камней и сгнивших свай. — Ну же, давайте… — прошептала, выдернув очередную стрелу, чувствуя липкие от крови ладони. Приближались шаги, слышались редкие окрики, а воздух густел запахом пота смешиваясь с влажностью от реки; сердце билось так громко, что казалось — его услышит каждый, кто рискнёт выглянуть из-за укрытия, но она ждала, не зная — чего именно. * Во дворе, укрытом тенью старых платанов, Вэньлинь мерил шагами каменную дорожку, ведущую к павильону. Широкие рукава раскачивались в такт движениям, губы едва заметно шевелились, выдавая тихое бормотание, а нахмуренные брови и резкий разворот в конце ясно говорили о недовольстве. Из боковой галереи показался Старший принц: ступая бесшумно в мягких сапогах, направился прямо к нему. — Ты чего такой хмурый? — бросил, скользнув взглядом. — Слуги совсем от рук отбились, — раздражённо махнул рукой тот. — Я должен был поехать на прогулку с Юньжу и Яньшоу, а эти бездельники всё перепутали — и они отправились сами. Погода ведь отличная, когда ещё выберешься к бушующей реке… На словах «сами» и «река» в голове Линжуя что-то щёлкнуло. Лёгкая неторопливость в походке исчезла мгновенно: взгляд стал острым, сосредоточенным, с крупинкой беспокойства. Не став ничего уточнять — шагнул вперёд, миновав ничего не понимающего брата, и уже через миг спускался по ступеням к конюшням. — Суньго! Срочно седлать лошадей и собрать людей! — приказ эхом прокатился по двору. — Господин… — неуверенно начал евнух. — Надлежит уведомить… — Уведомишь, когда мы уже будем в седле, — оборвал, не замедляя шага. — Они в опасности. Я чувствую это. И пусть лучше ошибусь. Ноги сами несли его вперёд, а мысли бежали быстрее. Знал прекрасно — самовольный выезд грозил потерей привилегий и доверия двора. Но что страшнее? Ошибиться? Или оказаться правым и опоздать? Предчувствие скребло изнутри слишком отчётливо, чтобы списать его на случайность. Здесь, во дворце, ничего не происходило случайно: за каждым действием стоял продуманный расчёт. Зубы скрипнули от сдерживаемого напряжения. Признаться себе, за кого тревожился сильнее, Линжуй не смог: за младшего брата? Или за этого дерзкого евнуха, что разжигал в нём каждый раз опасный огонь?.. Слишком настойчиво хотелось убедить себя, будто это просто похоть, скука, усталость от женщин. Но сердце сжималось так больно, что ложь переставала звучать правдоподобно. Едва отряд выехал за дворцовые ворота, каждый удар сердца становился шагом к ответу, которого он боялся услышать: «Так это и есть любовь?» Под копытами мелькала дорога, ветви хлестали по бокам от бешеной скачки, и за одним из поворотов, над рекой, взвились в небо всполошённые птицы. Ошибки быть не могло: вспугнуть их могла только толпа людей, и явно немаленькая. «Человек сорок… пятьдесят? Зачем? Кто?» — пронеслось в голове. Остановились лишь за глыбами у берега, когда уже можно было разглядеть серый экипаж с дворцовыми гербами: стоял в стороне, словно брошенный, без движения. «Кто им управлял? Неужели Юньжу сам?» — кольнуло подозрение. — Вон там! — один из воинов указал на противоположный берег. На сырой земле распростёрлись два тела в дворцовой одежде, и от этой неподвижности по спине Линжуя пробежал холодок. — Лишь бы они были живы… — сорвалось с губ, и в тот же миг из-за камней свистнула стрела, ранив ближайшего воина. Засада сработала безупречно: стрелы начали бить по ним отовсюду. Их было слишком много, и это настораживало: «Зачем столько сил на двоих — подростка и евнуха? А если цель была иной?» Но удивление ждало впереди: за валуном, один против десятков, прятался Юньжу. Лицо бледное, губы сжаты, а в руках — лук, хотя в колчане болтались лишь две последние стрелы. Каждый его выстрел был точен, не давая врагам приблизиться. Он держался так, будто за ним стояла вся армия, а не перепуганный мальчишка. — Безумец… — едва слышно выдохнул Линжуй, однако в груди вспыхнула гордость. Добраться до противоположного берега можно было лишь по открытому мосту — шаг туда казался верной смертью и безумием, а не холодным расчётом. Но иного выхода не существовало. — Вперёд! — скомандовал не долго раздумывая, и его всадники сорвались, покидая укрытие. Враги, понимая, что им не удержаться против пусть и малочисленной, но всё же закалённой группы воинов, решились на отчаянную атаку. Чёрные силуэты стягивали кольцо к самому берегу, а часть налётчиков яростным натиском теснила дворцовую стражу, отрезая путь к мальчишкам. Это не было случайной стычкой — удар оказался рассчитанным и точным. Их настоящей целью стали Пятый принц и юный евнух. Первым всё понял Линжуй, а Юньшу знала это с самого начала. Натягивая последнюю стрелу, ясно осознала: или — они двое, или полягут все. Значит, придётся рискнуть, попробовать спасти себя и младшего брата. Когда на мост хлынула новая волна нападавших, она решительно развязала пояс, стягивая всё лишнее, помогая Яньшоу сделать то же самое. — Верите мне, Выше Высочество? До середины моста — вот наша цель. В этой суматохе они не ожидают, что мы сами ворвёмся в гущу боя. А там нас прикроет вода — и только тогда появится шанс выжить. Теперь девушка не страшилась. Река уже однажды укрыла детей Чэнь, подарила жизнь, и сейчас она верила, что сможет повторить чудо. — Чтобы нас не разметало течением, не отпускайте пояс, пока я не скажу, — прошептала, сжимая его ладонь. Мальчик только кивал: зубы стучали то ли от страха, то ли от холода. Выскочив из-за камня, выдернула из гальки стрелу — жалкое подобие оружия, но лучше пустых рук, — и вместе с ним рванула в гул битвы, среди лошадей и кричащих людей. Впереди, в самой гуще, бился Линжуй. Его взгляд зацепил их, ещё не понимая, что они бегут не к нему, а прочь. Юньшу резко дёрнула мальчика и метнулась к перилам моста. Стараясь не смотреть вниз, в чёрную, бушующую бездну, успела лишь поймать последний взгляд любимого. С губ беззвучно слетело: — Люблю… Первый принц замер, а затем взревел так, что даже ревущая вода смолкла на миг: — Не смей!.. Стрела полоснула её под грудью. Боли не было — только небольшое жжение. Она обернулась к Яньшоу и хрипло сказала: — Стихия меньшее зло, чем люди. Я с тобой. Прыгай! И река разверзлась под ними, принимая в свою безжалостную, тёмную бездну.

***