Часть 7. Жить дальше

🌸 Дорогие мои читатели, эта глава получилась объёмной — не удержалась и решила не только продолжить сюжет, но и вплести в неё кусочки жизни героев, их взлёты и падения, тайные переживания и искры прошлого ✨. Хочется, чтобы вы не просто следили за событиями, а ощущали дыхание времени, прикосновение страстей и интриг. 🌺 Очень важно услышать ваши отзывы — что тронуло, что зацепило, а, может, наоборот, показалось лишним или требует пояснения. Ваша обратная связь помогает мне понимать, в каком направлении двигаться дальше. 👍 Если понравилось — не стесняйтесь ставить лайк (конечно, только если несложно 😊). Это мелочь, но для автора такие знаки внимания — как вдохновение двигаться дальше! Спасибо, что остаетесь рядом и проживаете эту историю вместе со мной 💖 _____________________________________________________________________________________

***

🌿  Где сгорают звезды Он никогда не стремился к трону — ни в прошлом, ни сейчас. Слишком отчётливо представлял себе, что скрывается за золочёными занавесями власти: вязкая кровь под ногтями, обман в улыбках и тяжесть ответственности, от которой не избавиться. Однако Линжуй был воспитан как наследник, не матерью — а Великой вдовствующей Императрицей. Вот только даже когда сама судьба подталкивала к краю, он так и не сделал шага вперёд. В тот злосчастный день, когда на Яньшоу и евнуха Юньжу напали у самого излома реки, казалось, успел — однако защитить не сумел. Вместе со своими воинами продолжал биться, и в этом столкновении взгляд евнуха встретился с его глазами — миг, который обернулся дорогой ценой: вместе со стрелой, вошедшей в плечо, и порезом от меча, он успел увидеть, как в тело мальчишки вонзаются две стрелы, а затем бурлящая река смыкается над ними. Позже нашли только несколько обрывков ткани, переломанную подвеску из нефрита и бледную ленту, принадлежавшую Пятому принцу. Ранен был не один он. Пока едва живые воины, защищаясь, отступали под покров леса и тщетно надеялись дождаться помощи, Суньго, истекая кровью, почти волоком тащил его. В это время Чу Минцзэ — всегда дерзкий и уже не раз наказанный за прямоту — прорвался к самому Императору, выкрикивая, что его сыновья, похоже, попали в беду. Лишь тогда соизволили выслать подмогу. Последнее, что Линжуй, теряя сознание, успел приказать: — Найди живого. Узнай, кто послал их. Во что бы то ни стало.  Трое суток он пролежал в горячке, с полосной раной на боку и плече, в бреду задыхаясь дымом невидимых костров. Когда очнулся — ему сообщили: тела найдены, траур объявлен. Пятого принца оплакивал двор. Белые одежды с широкими повязками на головах, опущенные глаза придворных, медленный звон колокольчиков у ворот — всё, что полагалось сыну Небесного Владыки.  А евнух был похоронен иначе: имени не высекли, но провожали его с почестями, как слугу, погибшего, исполняя долг. Небольшая процессия, тихие трубы и пепел благовоний, — будто старались уравновесить ничтожность звания и значимость самой жертвы. Для Линжуя траурные дни стали временем, когда всё вокруг будто покрывалось трещинами. Император действительно рыдал, Великая вдовствующая Мать вздыхала, изредка тайком вытирая слезу, а Императрица держалась так, словно судьба лишь слегка коснулась её плеча. Сам он, пряча глаза, не находил в себе сил даже воззвать к небу, ведь внутри жила только одна мысль: «Они не должны были погибнуть». Внутри разрослась пустота, в которую шагнул сам — не по приказу и не ради чьей-то воли. Началось собственное расследование: упрямо, как охотник по зыбким следам, он задавал вопросы, на которые не имел права ждать ответов, и копал глубже, чем дозволено сыну Дракона, обязанному склонять голову перед старшими. Подозревал всех. Больше всего — Вэньлиня, чья скорбь казалась нарочитой, словно отрепетированной заранее. Однако, узнав о давнем чувстве к сестре погибшего евнуха — девушке, о которой Линжуй впервые услышал лишь теперь, — он был вынужден отложить предвзятость. Сердце подсказывало: истина спрятана глубже. Так след привёл его к Гуань Рэй. Женщина, долгие годы бывшая безмолвной тенью матери, внезапно потеряла привычную твёрдость. Тихая дрожь прорезала её речь: сбивчивые слова, неловкие заикания, поспешные оправдания прозвучали слишком живо: — Перепутала приказ… Я… звала вовсе не Четвёртого принца, а действовала лишь по велению Императрицы-Матери… Хотел допросить с пристрастием — пальцы сами тянулись к её шее, чтобы выдавить признание, заставить проговорить всё до конца. Но что мог? Принц не имел власти над придворными дамами. Даже слуги во дворце были вне его юрисдикции: слишком много глаз, слишком много ушей, и каждое слово легко превращалось в нож, направленный против него. От недосказанности или вранья напряжение в комнате становилось невыносимым, когда распахнулись створки дверей. Вошла даоска: смиренная поступь, холодный взгляд, лёгкий кивок. Одного её присутствия хватило — Гуань Рэй выпрямилась, собрав себя, словно в тело вернули стальной стержень. Её увели под предлогом беседы с Госпожой, отсекая последнюю возможность допроса. Тогда он понял: ниточка, что вела к разгадке, обрывается на Мэйцзин — той самой, что одинаково усердно служила и Императрице, и Великой бабке. В её руках все нити сходились в узел, недосягаемый для него. Принц ощутил бессилие перед материнскими сетями и впервые ясно осознал: бороться придётся не с убийцами, а с самими правилами дворца, написанными кровью предков и страхом потомков. Но куда сильнее его поражало другое. Тяньжи перестал быть собой, точно в него вселился чужой дух. Ни слезы по брату, ни искры скорби по евнуху, что был ему ближе, чем любой из простых слуг. На прямой вопрос лишь тяжело вздохнул, глядя сквозь, в пустоту: — Даже мы не властны перед волей Небес. Они забрали у нас двоих и вскоре одарят наследниками. Будь благодарен, старший брат. Едва оправившись от ранения, Линжуй решился предстать перед отцом. Император вновь сидел не один — у его ног, едва касаясь подола рукой, устроилась Императрица. В её взгляде таилось мягкое тепло, за которым пряталась железная воля, невидимая, но ощутимая, словно именно её рука вела мужа. — Ваше Величество, — голос сына звучал глухо, хотя в нём слышалась всё таже твёрдость, — прошу дозволения отбыть в пожалованное мне имение вместе с гаремом. Ланьюй скоро родит, и ей лучше быть среди чистых рек и сосен, чем в удушливом воздухе дворца. Император помедлил, глядя на сына с какой-то глубинной жалостью. Мать же, едва заметно улыбнувшись, провела ладонью по его руке. Решение, однако, уже было принято. — Ты получил свой удел, — произнёс он. — Отныне носи титул князя Синьаня и позаботься о потомстве. Так, под ласковым движением руки жены, Повелитель Поднебесной согласился с тем, что было решено заранее. Линжуй, пусть и с почестями, был удалён из столицы. Князь исчез. Уехал в тишину провинций, где утренний иней ложился на сосновые иглы, а старые учителя выводили иероглифы на снегу палочкой. Там воздух пах не заговором, а хвоей и дымом очага. Утешение обрёл рядом с женой: именно с ней впервые должен был стать отцом. Наложницы не скучали — вино, танцы до рассвета, гуцини и угощения наполняли ночи. Вскоре родилась девочка — дочка с глазами орехового цвета, в которых жил отзвук Юньжу. Его маленький Птенчик. Имя которой не афишировалось. Из столицы всё чаще приходили тайные гонцы, подстрекая к борьбе: «У тебя кровь, у тебя имя, трон ждёт тебя». Он не отвечал. А если был пьян — посылал обратно вино вместо письма. — Неядовитый уж, — с разочарованием сказала как-то раз Великая бабка своей давней служанке Юй Хуэйин. Может, и так. Правда ужа не так просто удавить. Он тихо пополз в сторону и исчез. Тем временем Чанъань бурлил, словно медный котёл на огне: Линжуй «прятался» в провинции, но его молчание звучало громче любых заговоров. Чем дольше не отзывался, тем опаснее казался. Императрица уже прочно держала власть в руках, вытеснив мужа с трона заботливыми ночами, но не позволяла Тяньжи подняться выше — пока он оставался лишь Наследным принцем, а не властителем. Вдовствующая бабка, привыкшая вершить судьбы, замкнулась в собственных покоях, не в силах принять, что её голос звучит теперь не второстепенной даже, а почти глухой нотой в чужом оркестре. Её бывшие соратники разбежались: Главный советник Цао Шунь, змея в шелке, шипел уже в другом саду, подстраиваясь под новую хозяйку; Казначей Ли Цзюнь предавался своим тёмным слабостям — подглядывал за интимными играми принцев, попутно распахивая казну, словно собственный сундук. Так столица жила — в сплетениях страха, страсти и расчётов, где каждый шаг, каждая улыбка могла оказаться ударом в спину. И чем дальше уходил Линжуй в провинциальную тишину, тем явственнее становилось: он всё равно оставался в самом центре дворца, пусть и невидимым призраком. * В один из дождливых осенних дней, когда весь город пах сыростью и угольным дымом, Вэньлинь появился у харчевни на краю столицы. Дождь стекал по мокрым черепицам, сбегал мутными струйками прямо под ноги. Сяо, заметив его, едва не выронила кувшин, и, не удержавшись, бросилась навстречу. Схватив за руку, быстро оглянулась по сторонам и вдруг прижалась губами к осунувшемуся лицу: — Простите, мой Господин, — выдохнула, краснея. — Так соскучилась. Вы слишком долго не приходили. Примите мои соболезнования… Я ведь тоже когда-то потеряла старшего брата. А он молчал. И только когда из харчевни вышел старый Ван Жуй, прищурившись от ветра, принц вдруг резко прижал девушку к себе, наклонившись к самому уху: — Пообещай, что не возненавидишь меня, Сяо. Иначе моя жизнь станет пустой.  Слёзы выступили у него в глазах, а девушка, растерянно заглянув в них, прошептала: — Вы… не можете взять меня в наложницы? Я понимаю… траур. — Глупышка, — чуть дёрнулся, с горькой усмешкой качая головой. — Даже траур не может помешать мне быть с тобой. Но… — Но? — пальцы дрожали, вцепившись в его рукав. — Вы пугаете меня, Ваше Высочество. Стараясь избегать её взгляда, собравшись с силами, проговорил: — Погибли сразу двое. Яньшоу и… твой брат… Юньжу... Слова упали, как камень на тихую гладь чистого пруда. Отшатнувшись, Сяоли вздрогнула, но не закричала — лишь выдохнула так, будто из груди вышибло воздух. Ветер разметал чёрные пряди, слёзы катились по её щекам, смешиваясь с дождём. Жители харчевни — те самые, что когда-то были спасены Юньшу, — один за другим выходили на крыльцо. Кто-то прикрыл лицо ладонями, кто-то сдавленно всхлипнул, а иной и вовсе упал в грязь на колени. Старый управляющий семьи Чэнь, услышав весть, медленно опустился на низкую скамью у двери, закрыв глаза ладонью: давняя боль, прятавшаяся годами, настигла его снова. Девушка же стояла, не отрывая взгляда от Вэньлиня, пытаясь уловить хоть тень лжи в его лице. Он дрожал так же, как и она. — Именно я должен был принести тебе эту весть, — сказал наконец, едва слышно, бессмысленно вытирая большими пальцами мокрое лицо любимой под дождём. — Потому что иначе не смог бы снова взглянуть в твои глаза. Прости. — Мне необходимо… побыть одной. Простите, мой Господин, что не предлагаю вам зайти внутрь. Вас ждут во дворце. В тот миг для него стихло всё вокруг. Только капли дождя били по земле, острыми иглами пробираясь под одежду, будто сами Небеса оплакивали и принца, и евнуха. Наблюдая, как Сяоли едва ли передвигает ногами, словно её держала сама земля, в душе поселилось плохое предчувствие — он её больше не увидит. * А что же Второй принц, привыкший тонуть в утехах своего гарема, особенно в объятиях наложницы Мэйшао, некогда любимой куртизанки Линжуя? Цзюньхань вместо старшего брата получил меч, военную печать и был назначен наместником. Он, как и мать, был убеждён: управлять страной не сложнее, чем разливать вино, а армия станет послушной, если кормить её женщинами да горячим рисовым самогоном. «Балуй воина, и он пойдёт за тобой хоть в огонь», — любил повторять принц, размахивая кубком. В первый год всё действительно выглядело блестяще: походы приносили больше песен, чем крови, шатры гремели пиршествами, а военные трофеи меркли на фоне караванов с певичками и куртизанками, которых он развозил по гарнизонам, словно военное снаряжение. Главный казначей Ли Цзюнь — великий «доброхот» уже не Великой бабки, а Императрицы — щедро раскидывал казну ради «забав» принца, лично провожая сундуки с серебром в военные лагеря. Конечно, дело было не в преданности: его манил запретный мир шёлковых шатров. Любопытство жгло сильнее огня, и, лишённый возможности подглядывать, он утешался своей «наукой» — замусоленной книгой с таинственными позами, которую таскал повсюду. Пока Цзюньхань предавался разврату с Мэйшао, сам казначей штудировал «философию страсти» на циновке в соседнем шатре. Так один наслаждался титулом наместника, а другой заслужил звание «живой иллюстрации к трактату о нелепости». Журавль, утонувший в чае… По древней книге, это считалось позой для тех, кто ценит медленность, созерцательность и устойчивость коленных суставов. Всё начиналось чинно: свечи мерцали, благовония дымили, на столе тёмным янтарём заваривался «Пуэр» — терпкий, пахнущий влажной землёй и мокрой листвой, как сама ночь за окнами. Немедля, Ли Цзюнь важно скользнув в позу журавля, изогнулся так, будто вот-вот расправит крылья и вознесётся. — Не шевелись, — шепнула хозяйка павильона Янхуэй, глаза её блестели в предвкушении игры. — Ты должен напоминать стихотворение. — Я и есть поэма, — хрипло буркнул, дрожа коленями. — С примечанием: «главное, чтобы выдержало». Внезапно жалобно скрипнула ножка кушетки, и он, пошатнувшись, потерял равновесие, рухнул прямиком в огромный таз с чаем, предназначенный для «очищения души». Женщина взвизгнула, когда горячие брызги прошли по её спине. — Журавль ты мой! Это же был единственный «Пуэр» с плантаций на склонах гор У И!   — Ну… теперь он с ароматом… драматизма, — закашлялся мужчина, выбираясь из лужи и указывая на своё распаренное тело. — Заваривание страсти состоялось! Хозяйка уже не знала, то ли смеяться, то ли вызывать лекаря, но казначей, недолго думая, предложил вторую позу: «Лотос в буре». Много подушек, минимум гордости. Устроившись поверх него, как императрица на троне, она восседала с таким видом, будто сейчас издаст указ. — Я, конечно, не лотос, — сипел он, хватая ртом воздух, — но под бурю подхожу идеально! Изображая приличное возбуждение, женщина украдкой тянулась к табакерке с порошком — нервничала, видно. Его же больше заботило, как не захлебнуться в её волосах и ароматах. Когда пыл дошёл до пика — короткого, но честного, — завалился на бок, придавив куртизанке кисть. Та вскрикнула, скорее от неожиданности:  — Ты ещё и с акробатическим уклоном, Цзюнь? — Акробатика — это то, чем мужчина занимается, пока не кончил. А после начинается философия. Облитый чаем, блестящий, словно только что вынутый из паровой корзины с димсамами, поднял палец к потолку и торжественно провозгласил: — Пусть запишут летописцы! Я первый, кто одновременно и заварился, и настоялся! Всё ещё сидя верхом, хозяйка Янхуэй хохотала, не в силах остановиться: капли «Пуэра» стекали по её груди, ткань прилипала к телу так соблазнительно, что даже свечи, казалось, дрогнули от зависти. — Ты журавль в луже, — простонала, отталкивая мокрые пряди с лица. — Нет, хуже… целая чайная церемония в одном человеке. — Тогда подлей кипятка ещё, — прохрипел Цзюнь, и, резко перевернув её, потянул за бёдра к своему лицу. Новая поза вышла странной, но он самодовольно нарёк её: — «Карп против течения». Женское тело скользнуло по его лицу, а язык жадно заиграл с её «влажным цветком». — Вторая заварка всегда мягче, хотя всё равно заставляет сердце колотиться, — выдохнула Янхуэй, выгибаясь в наслаждении. — Дурочка, это не сердце… — сопел старательно под ней казначей, проникнув пальцами в горячее лоно. — Это мои кости трещат. Перед глазами подрагивала налитая плоть, увенчанная блестящей каплей на конце. Стиснув, женщина облизала и одним махом умело втянула в себя до самого основания. — М-м! — вырвалось с глубины, когда его язык стремительно заскользил по клитору. Он хлюпал в её смазке, задыхаясь, как выброшенная на берег рыба, а она, забыв обо всём, оседлала его лицо и яростно тёрлась промежностью о нос, губы и подбородок — без стыда и удержу, терзая пальцами собственные соски. Оргазм настиг стремительно: тело сотрясали крики, хрип, всхлипы. И только когда его член сам, без помощи, начал судорожными рывками выплёвывать семя, Янхуэй рухнула рядом, тяжело дыша и смеясь сквозь усталость: — Думаю… карась окончательно сварился. Осталось лишь подать уху. И пока в соседнем шатре гасли свечи, а двое любовников, мокрые от своих забав, приходили в себя под шелест шёлковых занавесей, неподалёку бушевал совсем иной мир. У Второго принца стоял гул — стук чаш, крики, запах пролитого вина и пота смешивались с густым дымом благовоний. Девушки в тонких одеяниях танцевали с такой дерзкой откровенностью, что барабанщики то и дело сбивались с ритма, глядя, как их груди вздрагивают в такт. Казалось, стены шатра дрожат не только от смеха и рёва гостей, но и от разнузданного духа самой эпохи. Во главе, на широком сиденье, обитым красным бархатом, восседал Цзюньхань. Лицо его раскраснелось от вина, в руке кувшин, по бороде стекали капли, а на губах блуждала самодовольная ухмылка. В какой-то момент, привстав, он раскинул руки и, покачнувшись, стал показывать, как на охоте «одним выстрелом уложил дикого вепря». Пьяные гости загоготали, радостно хлопая, а один из слуг даже притащил старое чучело кабаньей головы — «для убедительности». У ног его сидела Мэйшао, наблюдая за фарсом колким взглядом, сдерживая насмешку. Слишком ясно помнила: тот вепрь пал от стрел солдат, а принц лишь подоспел, чтобы пустить последнюю, «героическую». Сцена, которая вызывала у толпы восторг, в её душе отравлялась горечью — ведь память хранила совсем иного мужчину. Линжуй никогда не позволил бы себе подобной распущенности ни в военном стане, ни даже за самыми шумными пирами. С ним всё было иначе: грубость могла смениться тонкой, почти мучительной нежностью, равнодушие — вспыхнуть ревностью, и никогда он не был одинаковым. Каждая встреча превращалась в отдельный мир, а не в скучное продолжение вчерашнего. К сожалению, Второй принц навсегда застрял позади. Для него девушка так и осталась куртизанкой, пусть и носила теперь титул наложницы. В близости он ограничивался одной позой — грубой, сзади, всегда поспешно, будто пытался доказать себе мужественность, которой в нём не было. Не смущали ни место, ни время — мог овладеть ею у повозки, прямо на глазах у слуг, презирая её стыд. Вот только от этого всего злость закипала не на Цзюньханя, и не на себя — на Линжуя, который не оставил ничего, кроме воспоминаний и тоски, поэтому её сердце переполнялось ядовитой ревностью, которая медленно сжимала грудь железным обручем. Но всё же, сквозь злость, взгляд Мэйшао отмечал: Второй принц, сам того не ведая, давно растратил то, что когда-то делало его сияющим. Раньше в нём было лёгкое обаяние, слова текли, как мёд, а бесшабашная удаль зажигала других. Теперь же вино заменило решения, праздные забавы вытеснили мудрые советы, а танцовщицы сменяли одна другую быстрее, чем рождалась хоть одна мысль о будущем. Всё вокруг превращалось в дешёвый балаган, обёрнутый в дорогой шёлк. И когда армия, наконец, осознала: этот мальчишка не Первый принц, а лишь его бледная, развращённая тень, — стало слишком поздно. Войско превратилось в винодельческий бордель с боевым знаменем у ворот. ✨ Пусть и запоздалый, но пролог к главе✨ Человек всегда падает. Иногда — в пропасть собственных ошибок, иногда — в объятия судьбы, холодные, словно подземные воды. Одни летят вниз с криком и бьются о дно, другие сползают медленно, незаметно для себя. Юньшу знала этот полёт — и в сердце, и в теле. Падала в омут ненависти, пытаясь вырвать правду о гибели семьи, и падала в бурлящую реку, которая дважды принимала её и всё же возвращала к свету. Она карабкалась вверх, царапая ногтями скользкие стены темноты, потому что в ней умирали имена и память, а она не могла позволить роду Чэнь раствориться. Те же, кто казался на вершине, падали ещё глубже. Императрица с её мёртвой хваткой за власть, Император — тень в собственном дворце, Величественная бабка — пленница интриг, которые пожирали её саму. Их золото и печати ничего не значили, когда ты каждый миг боишься потерять всё. Линжуй, возвышенный и сильный, в душе обрушился вместе со смертью евнуха, которая лишила его опоры. Второй принц сам шагнул в бездну вина и женщин, как в тёплый и липкий омут, из которого не выбираются. Вэньлинь, потерявший свою единственную любовь. Тяньжи же не падал сам — его толкнула вниз рука Неба, обременив тяжестью власти, от которой не взлететь, а лишь медленно опускаться, пока плечи не сломаются. Все они летели вниз. Кто-то с криком, кто-то в тишине, кто-то с любовью в сердце, кто-то с чашей вина. И только река времени решала, кому позволить всплыть к свету, а кого оставить на дне. 🌿 Когда река забирает, а сердце живёт Юньшу не знала ни о тяжёлых ранах Линжуя, ни о том, как ночами он поднимался с постели только ради того, чтобы подолгу сидеть у огня, глядя в пламя и не видя его. Думала: «Для него всё закончилось — смерть евнуха, пепел чувств, рассеянный по ветру». Она сама выбрала исчезновение. Выбрала боль — ту, что рвёт связь с прошлым и режет душу, но освобождает. Последний взгляд, скользнувший сквозь бурлящую реку, был обращён к нему. Последним шёпотом, прожжённым в воздухе, стало: — Люблю… Только губами. Без звука. Без надежды. Река сомкнулась над ними, готовая стереть всё, как десять лет назад, когда ей уже пришлось спасать свою кровь: тогда младшую сестру, теперь меньшего брата. — Задержи дыхание, Яньшоу. И не отпускай мою руку. Сердце сжалось. Вода — её кошмар, её расплата и вместе с тем их единственная дорога. Прыжок… в тот же миг всё захлестнуло: холод, тяжесть, беззвучная темнота. Юньшу вцепилась в мальчишеское тело и, несмотря на его судороги со сбившимся дыханием, подталкивала вверх, как могла. Жажда выжить оказалась сильнее страха: «Если Небо защитит, — поклялась себе, — больше не стану оглядываться назад. Только вперёд. К жизни. К свету. К будущему. А месть? Она сжигает слишком быстро, слишком жадно. И кто, если не я, знает это лучше?» Осенние воды несли прочь от битвы, от дворца, от любви. И словно насмешка судьбы, руки зацепились за бревно — такое же, как то, что десять лет назад вынесло их к спасительному берегу. Тогда её тянула Сяоли, теперь тянула она — худое мальчишеское тело, наследника рода Чэнь. — Главное — дойти. Вставай, Яньшоу… С шумом извергая воду со рта, сплёвывая, он поднялся и повис на ней, прикрыв глаза в изнеможении. Ноги волочились, едва перебирая по земле. Она знала, куда вела его, — к развалинам жилища шаманки. Там, в землянке, где когда-то жили слуги, было убежище. Ночь сгущалась, дорога путалась в зарослях, но каждый куст, каждое дерево отзывались знакомым эхом: здесь могла идти даже с закрытыми глазами. Когда, наконец, ввалились внутрь, пропахший сыростью и затхлостью угол, показался благословением. Юньшу выдохнула, словно благодарила всех духов, кому молилась прежде. — Ты… ты… ранен, евнух Юньжу, — заикаясь, сипло выдохнул Пятый принц, и лишь после этого потерял сознание. Всё это время она и не замечала, что из её тела торчат две стрелы. Мысль о том, что боли почти нет, показалась странной. Лишь когда мокрые, грязные одежды удалось стянуть, всё встало на место: одна стрела прошла вдоль пояса, пробив мешочек, вышитый Сяо, и застряла во втором — с лянами, который недавно всунула ей Гуань Рэй. Ни капли крови, только разорванная ткань. Вторая по касательной царапнула кожу под грудью и увязла в тряпках, которыми она была туго обмотана. — В такое везение трудно поверить… — прошептала девушка. Долго удивляться не позволяли обстоятельства. Нужно было согреть тесное помещение и переодеться, пусть даже в поношенные и влажноватые вещи, оставленные прислугой, всё же они были куда суше, чем её собственные. Сложнее оказалось с огнём. На ощупь в темноте добралась до угла, где помнила старую жаровню, и счастье — рядом нашлись кресало с трутом да крохотная баночка с просмоленными щепками, которыми обычно разжигали уголь. Спустя несколько отчаянных ударов огонь всё же вспыхнул, и тепло, распространяясь по мрачной землянке, будто вдохнуло в них жизнь. Наутро, когда ещё растерянный Яньшоу сидел на циновке в бедной, но сухой одежде, взгляд его то и дело соскальзывал на самодельный лук со связкой стрел, прислонённых к стене. А ещё на котелок, в котором что-то кипело. В дверях появилась Юньшу, с плеча которой свисали подстреленные и уже выпотрошенные куропатки. — Отдохнули, Ваше Высочество? — спросила мягко. — Евнух Юньжу… — слова застревали в горле мальчика. Он моргая, смотрел то на птиц, то на её волосы, заплетённые теперь иначе, то на тонкую фигуру в женской одежде. В глазах десятилетнего ребёнка отразилось не только недоверие, но и страх — будто рушилось единственное, за что он мог ухватиться в этом хаосе. — Почему… почему ты вдруг стал девушкой? Даже в полумраке, освещённом потрескивающими углями, она ясно видела, как искреннее изумление борется с тревогой на его лице. Он будто не знал, чему верить: вчерашнему евнуху, который тянул его на себе сквозь стрелы и грязь, или сегодняшней девушке, уверенно вернувшейся с охоты. — История долгая и вовсе не радостная, молодой Господин. Сначала нужно поесть и сбить вашу температуру. Моё худое тело привыкло к холоду, а вот вам это только навредит. — А потом ты расскажешь всё честно? И как тебя теперь называть? — Юньшу. Для вас… я просто Юньшу. Неделя прошла в этой землянке. Сначала лёгкая простуда принца, затем разразившаяся непогода не выпускали их наружу. Запас скудной пищи быстро истощился, и каждый день приходилось решать, чем добыть пропитание. За это время она поведала только то, на что решилась — не знает, кто напал. — Но ведь нас должны искать… меня… должны? — неуверенно выдохнул Яньшоу, вглядываясь в её глаза. — И ты ведь не вернёшься со мной во дворец? Как признаться в правде? Что напавшие явно не разбойники, а их целью было убийство, раз даже подоспевшие, обученные дворцовые воины с трудом сдерживали натиск. Что сам он не принц, и скорее всего именно это стало причиной охоты на них. Молчание показалось единственным выбором — не из страха, а из желания уберечь ещё чистое сердце младшего брата. — Вернёмся в столицу, — произнесла девушка едва слышно. — Там у меня сестра... дальше решим. Путь предстоял долгий, пешком и с риском. Зато в их руках оставалось главное — деньги. * К вечеру они добрались до поселения, куда при жизни шаманки нередко доставляли провизию вместе с новостями. Пять лет пролетели, и Юньшу надеялась, что за это время её лицо здесь забыли. Всё же, перестраховавшись, направилась к самым дальним домам. Лачуги выглядели убого, но тяжёлый лян, оставленный на ладони хозяйки, решил всё: путников накормили горячей похлёбкой, выдали чистую одежду, пообещав утром отправить с повозкой до пригорода Чанъаня. Уже в дороге, приближаясь к окраинам столицы, Юньшу с Яньшоу заметили траурные знаки: чёрные полотнища, повязки на руках прохожих, приглушённые разговоры. Воздух, казалось, давил от скорби. У первой лавки со сладостями она остановилась, чтобы купить мальчику угощение. Передавая монету, не удержалась, спросив у торговца: — За кем скорбит столица? — Разве не слышали? — удивился тот. — Погиб принц. Его тело доставили во дворец, похоронили поспешно, хотя с почестями. Узелок с пряниками задрожал в руке. Яньшоу услышав эти слова, застыл, словно получил удар. — Какой принц? — одновременно вырвалось у них, и сердце сжалось от страха, что речь может идти о старшем. — Пятый… Лицо мальчика побледнело, глаза расширились, а губы беззвучно прошептали: «Но ведь я живой…» Толпа вокруг шла привычным шагом, не зная, потому и не замечая «призрака». Император с Императрицей, не разобравшись, похоронили вместо него кого-то другого. Великая бабка, к которой он каждое утро ходил справляться о здоровье, теперь оплакивала наименьшего внука. А братья? Хоть один пролил искреннюю слезу? Девушка почувствовала, как пальцы Яньшоу вцепились в её рукав — слишком крепко для его возраста. В глазах, ещё вчера полных наивной надежды, зажглась тень — горечь и предательство, которых не заслуживал. Мысль о том, что дольше нельзя скрывать правду, пришла внезапно, тяжело и окончательно. Быстрым шагом она увела его с площади туда, где над крышами возвышалась вывеска «Дым у воды». За то время, пока не заходила сюда, домашняя обстановка сменилась гнетущей. Слуги ходили мрачные, опустив глаза, будто над заведением легла чёрная тень. Бывший управляющий поместьем Чэнь сгорбился ещё больше: седина покрыла голову, шаги превратились в шарканье, лицо выцвело. А Сяо сидела у крошечного окна с бумажной вставкой и деревянной решёткой, смотрела в пустоту. Следы слёз на щеках были заметны даже издалека. — Что у вас произошло? — сорвалось у Юньшу хриплым голосом, сама не зная с чего начинать и о чём спрашивать в первую очередь. Гул разговоров стих. Жильцы харчевни уставились на вошедшую, как на духа, сошедшего с небес. Никто прежде не видел её в женском облике, а теперь в дверях стоял не дворцовый евнух, а юная девушка с горящими глазами; рядом топтался мальчик, разглядывающий людей так же недоумённо, как и они его. Медленно, будто сквозь сон, обернулась Сяо, которая в первые мгновения не поверила собственным глазам. На лице отразилось недоумение, следом ужас, а затем — оглушающая волна счастья и неверия. Девичьи пальцы вцепились в край стола, плечи задрожали. — Юньшу?.. — прошептала одними губами. Харчевня застыла в звенящей тишине. Сяоли смотрела на старшую сестру, которую считала мёртвой уже неделю, а теперь та стояла перед ней живая. На миг замерла, потом рухнула на колени, рыдая и протягивая руки. В её глазах, полных отчаянной нежности и боли, отразился взгляд старшей сестры. — Живая… живая! Подбежав, обнимая её, Юньшу ощутила, словно земля под ногами наконец вернулась на место. Вскоре они поднялись по крутой лестнице в крохотную комнату над харчевней. Потемневшие балки, низкий потолок, запах приправ и дыма — всё давило теснотой. Сев на узкую циновку, она потребовала от младшей сестры и Яньшоу обещания сберечь в тайне услышанное, лишь тогда заговорила. Поведала о старшем брате Чжэнъюе, который теперь жил под именем Юйчэн, сделав свой выбор — отрёкся от семьи, от прошлого, от всего, что связывало его с родом Чэнь. Рассказала мальчику о некогда существовавшем доме, полном любви, но стёртом с лица земли так, словно его никогда и не было. И всё же плоды выжили, пустили новые ростки, ведь их отец был и его родителем. Сняв с шеи подвеску, вырезанную когда-то собственноручно Чэнь Яньгуном и тайком переданную наложницей, Юньшу протянула её младшему брату. На ней был иероглиф «守» — «защита». Такой же знак, лишь чуть стёршийся временем, скрывался на груди у Сяо. Украшение легло в ладонь Яньшоу, словно ожидая слёз, проклятий или хотя бы недоверия. Однако мальчик только тихо вздохнул, повесил её себе на шею и произнёс с непривычной взрослостью: — Теперь понимаю, почему меня не любила матушка. А та, что родила меня… Где она? Умерла? Солгать оказалось бы проще, но слова сами прорвались наружу: — Жива. Её удалили из дворца. Обещаю, мы сделаем всё, чтобы ты с ней встретился. Комната долгую паузу хранила тишину. Лежа втроём рядом, переплетя руки, они смотрели в закопчённый потолок. Каждый думал о своём, только чувства были едины — боль, потеря и нежность. Нарушил молчание мальчишеский голос бывшего Пятого принца: — Сейчас я счастлив… правда. Я свободен. У меня есть две любящие сестры. И пусть я привык к роскоши, здесь мне намного уютнее. Спокойной ночи, мои барышни. Сяо всхлипнула; Юньшу прижала его ладонь к груди, боясь отпустить. А над Поднебесной месяц висел тонким блюдцем, разливая молочный свет по тёмным крышам и скользя серебром по щелям ставен, пока за тонкой перегородкой шумела харчевня: звенели чашки, хохотали подвыпившие гости. Наверху же, в маленькой закопчённой комнате, рождалась новая семья — та, что связала их кровью и выжила после огня и предательств. 🌿 Железный обруч сердца Наутро, собрав всех за столом, Юньшу уже знала ответ младшей сестры. Сяо решительно отказалась становиться наложницей Четвёртого принца и входить в дворцовые покои: — Лучше состариться одной, сохранив любовь к Вэньлиню, чем попасть в этот город змей, — сказала твёрдо. Тяжёлый вздох Юньшу был единственным откликом. Она слишком хорошо понимала её выбор: сама пылала запретной любовью к Линжую и давно не видела себя замужем за кем-то другим. Да и теперь ей предстояло если не честь вернуть, то хотя бы имя семьи Чэнь. Когда свой план она открыла Ван Жуйю, тот едва не задохнулся от нахлынувших чувств: — Всю жизнь думал, что только мужчина способен на подобное. — Нам уже нечего бояться после пережитого, — спокойно ответила она. — Но жить в тени мы больше не будем. Решимости старшей дочери Чэнь Яньгуна хватило бы на целое войско. Слуги, некогда принадлежавшие шаманке, а затем спасённые Юньшу, умоляли взять их с собой, но она была непреклонна. Харчевня должна продолжать жить и собирать вести, а людям нужен дом. К тому же девушка знала: Вэньлинь обязательно придёт за Сяо. Он не был виновен в дворцовых интригах и не заслуживал забвения. Именно поэтому настояла, чтобы младшая сестра написала прощальное письмо. Оставить Четвёртого принца в неведении её чувств, значило предать его сердце. Повозка, нагруженная тюками с одеждой, мешками с крупой, вяленым мясом, корзинами с овощами и старым домашним скарбом, глухо скрипела по раскисшей дороге. Поздняя осень стелила над полями туман; сырой ветер рвал с голых деревьев последние листья, и влага, впитавшись в одежду, липла к коже ледяным покрывалом. Под брезентом, плечом к плечу, сидели Юньшу, Сяо и Яньшоу рядом с управляющим. Тишину дороги вдруг рассёк другой скрип: из-за поворота выполз обоз работорговцев. Усталые кони тянули телегу, к которой верёвками были привязаны люди. Сначала показались двое мужчин с опущенными головами, затем женщина с мёртвыми глазами прижимала к груди младенца, а рядом семенил её старший сын — мальчик лет восьми, хромавший, то и дело скользивший в грязи. Замыкала цепочку ещё одна пленница: измождённая, с седыми прядями, так исхудавшая, что невозможно было понять — старуха это или просто жизнь высосала из неё все силы. Лохмотья едва прикрывали тело, а грудь стягивала грубая верёвка, глубоко врезавшаяся в кожу. Сердце Юньшу болезненно сжалось, а пальцы сами собой вцепились в край брезента. Что могли они сделать? Сами еле держались на ногах в этом мире, где людская жизнь давно превратилась в товар. И всё же взгляд невольно встретился с глазами сестры: Сяо отвела их, будто боялась утонуть в жалости, а Яньшоу, напротив, стиснул кулаки и сжал зубы. Ван Жуй тяжело выдохнул и, не дожидаясь слов, уже тянул из-под одежды мешочек с серебром. Упрямую барышню Чэнь он знал слишком хорошо: если уж в её глазах вспыхнуло это пламя, спорить бесполезно. Легче расстаться с последними монетами, чем пытаться заглушить в ней зов сердца, способный бросить вызов даже самому Небу. Работорговец в потёртой шерстяной куртке, с кожаным кнутом на боку, окинул взглядом их повозку, прикидывая цену не только груза, но и сидящих под брезентом. Юньшу первой подалась вперёд, голос её прозвучал звонко, дерзко, без тени почтительности: — Эй, хозяин! Что за товар гонишь? Выглядишь так, словно псов ведёшь, а не людей. За годы при дворе и в услужении шаманке она научилась распознавать людей — цену человеку определяла быстрее, чем торгаш успевал пересчитать монеты.  Тот прищурился, ухмыльнулся; жадность уже блеснула в глазах, но в словах он ещё держал осторожную паузу: — Не твоего ума дело. Хочешь кого-то купить — называй цену. Смотри какие работяги. — Купить? — фыркнула с презрением так, что даже кони дернули ушами. — Да такими руки марать — себя не уважать. Кости гремят! Торговец побагровел: наглая девчонка выглядела слишком уверенной. — Женщина крепкая, пусть и надломленная, девка молодая — выносит ещё детей, а дети, глядишь, подрастут — толк будет. — Ты ослеп? Они еле держатся, ребёнок спотыкается — завтра сдохнут в канаве. Моей хозяйке на кухню нужны люди живые, а не падаль. — Если Госпожа твоя так щедра, можно поговорить, — процедил он, сплёвывая. — Сколько за всех четверых? — Женщина — пять лянов. Та, постарше — два. Дети — по три. Итого — тринадцать. Юньшу расхохоталась скрипучим, хриплым смехом; управляющий вздрогнул, мужчины переглянулись.  — Тринадцать? Да за эти деньги можно месяцами кормить харчевню голодных пьяниц! Думаешь, я дурочка? Скрипнули его зубы, но язык прикусил. — Семь лянов за всех, — бросила резко. — Или завтра этих дохляков подберут вороны, так что я ещё щедра. Нахмурился. — Ты кто такая, чтобы так нагло торговаться? — Я служанка барышни Чэнь. — Чэнь? — протянул недоверчиво. — Таких по Поднебесной, как собак. Какая твоя? Подняв гордо подбородок, наконец-то за долгие годы она осмелилась произнести имя отца вслух: — Старшей дочери Чэнь Яньгуна. Слышал о таком? Моргнув, мужчина почесал затылок. — Ты либо хорошо врёшь, либо… Их же всех… — серебро, звякнувшее на её ладони, заставило недосказанность проглотить. — А ты видел своими глазами? Нет? Тогда заткнись. Мою барышню ещё ребёнком отправили учиться ирригации, чтобы продолжить дело отца. Не каждому дано знать такие тайны. Впервые за всё время работорговец потерял самоуверенность. Слова прозвучали так нагло и сильно, что он, привыкший затыкать любого, осёкся. Потом фыркнув, махнул рукой: — Ладно. Забирай. За семь — чтобы не зря разговор был. Через несколько минут измученные пленницы уже устроились в повозке, тесно прижимаясь к натянутому брезенту, не совсем осознавая, что спасены. Нужно было скорее убираться прочь, и потому Ван Жуй, тяжело ступая по раскисшей дороге, повёл лошадь за узду. Яньшоу, заметив, как трудно животному тащить груз, ловко спрыгнул и выпрямившись во весь рост, ещё с детской важностью произнёс: — Я мужчина, не забывайте об этом, мои барышни. Сёстры шагали рядом, скользнув друг по другу взглядами, и не удержались от короткого хихикания. Смех вышел тихим, как шёпот травы под ветром, но напряжение последних часов хоть на миг рассеялось. А из глубины повозки донёсся слабый, дрожащий голос женщины с сединой в косах: — Госпожа… мы всю жизнь будем вам благодарны. Качнув головой, старшая барышня улыбнулась тепло, почти по-домашнему и протянула руку, коснувшись костлявых пальцев пленницы: — Для вас я просто Юньшу. Обещать хоромы не могу, даже приличной лачуги пока нет. Нам всем предстоит пережить зиму. Зато у вас будет крыша над головой, еда… и главное — свобода. Слёзы блеснули в глазах молодой матери, прижавшей к груди ребёнка, она всё же склонилась на сколько могла. — Это больше, чем мы могли мечтать… Повозка покатила дальше, скрипя и раскачиваясь на колдобинах, вбирая в себя тяжесть спасённых судеб. Колёса дробили глину дороги, брызги грязи летели по сторонам, лошадь фыркала, сбрасывая с морды капли пота. Под брезентом впервые за долгое время звучал тихий смех ребёнка, короткий, словно робкая искра в темноте. * Они вернулись туда, откуда Юньшу уже несколько раз уходила, уверяя себя, что больше не вернётся, и всё равно снова возвращалась, будто нить судьбы связывала её с этим местом — полуразрушенными стенами жилища шаманки. В сырой землянке, пахнущей пеплом, сушёными травами да прелой землёй, их маленькая группа собиралась пережить зиму. В дороге женщины по чуть-чуть раскрывали свои судьбы. Старшая назвалась Цзян Юйлинь. Когда-то она была женой сельского аптекаря: муж собирал травы в горах, сушил коренья, варил отвары, леча соседей и умел зарабатывать если не богатство, то уважение. Его мастерскую жгли дважды: сперва налётчики, потом — налоговые сборщики, которым отказался отдавать редкие лекарства, припасённые к зиме. В ту же ночь он погиб, защищая сундук с целебными корнями, а жену насильно увели работорговцы, уверенные, что «женщина с руками целителя» на рынке уйдёт дорого.    Даже в плену Юйлинь не утратила привычки проверять пульс встречным, вслушиваться в кашель, окидывать взглядом чужие раны. Именно она первой дотронулась до шеи Юньшу, осторожно ощупав пальцами связки, и негромко сказала, что голос ещё можно вернуть настоями и дыхательными упражнениями. Молодая вдова по имени Мэйлин рассказывала меньше. Муж её, плотник и каменщик, славился мастерством и упрямством: слишком открыто доверял жене расчёты, учил чертежам, ставя рядом с подмастерьями. Соседи шептались: «Женщина лезет в мужское дело». На стройке обрушились леса, он погиб, а хозяин, желая уклониться от выплат, назвал его случайным наёмником. Дом они потеряли в тот же день. Двинулись к столице, где по дороге на них напали разбойники. Прижав детей к себе, женщина бросилась к ногам проходящего обоза работорговцев — позорное спасение, где свободой пришлось заплатить за крошечную надежду, что дети доживут до завтра. Теперь рядом с Мэйлин на старой циновке сидели двое истощённых ребятишек: мальчик не отпускал тонкие пальцы сестры, а девочка, уткнувшись в его плечо, безмятежно дремала. Землянка, вырытая наполовину в склоне, совсем недавно ставшая на целую неделю убежищем для Юньшу с Яньшоу, уже успела напитаться сыростью. Перекосившаяся крыша из жердей с тростником и промёрзшие стены встречали холодом, но именно это место стало их домом. Первым делом они сложили заново развалившийся каменный очаг, рядом поставили тюки с одеждой и мешки с крупой. Стены затянули тростниковыми матами, пытаясь приглушить сквозняки, а в тёмный угол подвесили связки полыни и корня астрагала — их терпкий дым должен был прогнать не только насекомых, но и злых духов. На земляном полу управляющий с мальчиками соорудили простые лежанки: настлали слой сухих веток, сверху уложили солому и прикрыли всё старыми циновками. Для детей оставили место ближе к теплу, чтобы ночью их не коснулась остывшая земля. Женщины, переводя дыхание после сбора хвороста, перебирали грибы, ягоды и травы, что привезла Юньшу из ближайшего селения. А на огне уже ароматно бурлила похлёбка. О лошади тоже пришлось позаботиться. Старый покосившийся сарай рядом с развалинами годился лишь как защита от ветра. Поэтому они разожгли костры у опушки и до изнеможения рубили деревья, сколачивая из жердей и кольев временный загон. Завтра предстояло его укрепить, а там, может, удастся и пару коз выменять в соседней деревне. Хотя сырой сквозняк всё равно проникал внутрь, тревожа травы и заставляя дрожать огонь, впервые за долгое время появилось то, чего никто не смел ожидать: ощущение, что у собравшихся здесь людей есть шанс выжить и построить новую жизнь среди руин прошлого. 🌿Сокровища в корнях Если бы раньше Юньшу догадывалась, сколько богатств прятала шаманка, она давно бы увела Сяоли из леса. Девочка ведь жила у старухи заложницей, молчаливым напоминанием, что Юньшу обязана повиноваться. Лишь годы спустя стало ясно: женщина собирала золото с украшениями, точно белка орехи, пряча их в дуплах, под корнями, в щелях камней — так, что иной раз и сама забывала тайники, охраняя секреты ото всех. Однажды поздней осенью, бродя по лесу с луком за плечами, барышня Чэнь заметила резной знак на рассечённом молнией дереве. Любопытство взяло верх над осторожностью. Позже, вернувшись туда с Ван Жуем, они тщательно осмотрев всё, вырыли землю у корней и нашли не простую шкатулку с побрякушками, а свёрток истлевшей, но некогда дорогой ткани. Браслеты, серьги, куски яшмы — всё дышало чужой бедой и выглядело добытым не мирным путём. С тех пор в голове девушки крепла мысль: если эти вещи обагрены кровью, им надлежит послужить доброму делу. Замысел, от которого бешено стучало сердце, а Сяо и управляющий только качали головами.  К всеобщему удивлению, от бывшего поместья Чэнь их отделяла лишь цепь скальных выступов, совсем недалеко от развалин, где некогда хозяйничала шаманка. Поэтому, пока снег ещё не успел лечь плотным покровом, они надели тёплые плащи, собрали в дорогу еду, захватили лук со стрелами и отправились краткой тропой в сторону Цзяннани. Там, в краю туманных полей и прозрачных рек, ещё помнили имя Чэнь Яньгуна, реформатора, мечтавшего рассечь землю новыми каналами, поднять урожай и насытить народ. Старики, сидевшие у чайных лавок, рассказывали, как он спорил с учёными мужами о пользе ирригации, и голос их дрожал при воспоминаниях. Когда же Юньшу назвалась дочерью Яньгуна, сначала на неё смотрели с недоверием, но вскоре узнавали в лице родовые черты, принимая с почтением. В домах мастеров ещё хранились свёрнутые в трубки пожелтевшие планы, пергаментные клочки с набросками. Вечерами Юньшу сидела при коптящей лампе и вместе с ними перерисовывала схемы, уточняла размеры, искала в старых книгах способы укрепления плотин и расчёты глубины русла. Сначала лишь слушала, а потом сама делала наброски, спорила, ведя разговоры на равных. 🌿 Зимние ростки Три зимних месяца пролетели в трудах и заботах, словно дыхание ветра в голых ветвях. Работы оставались сырыми, неуклюжими, но у них уже вырисовывался первый настоящий план будущего канала. Пусть пока в чернилах и на грубой бумаге, но в этих линиях уже жил новый Цзяннань, способный воскреснуть из пепла вместе с дочерью Чэнь Яньгуна. Юйлинь, женщина с руками целителя и душой, привыкшей к утратам, с упорством взялась за лечение голосовых связок Юньшу. Она словно спорила с самой судьбой: нет, петь, возможно, девушка уже не сможет, зато голос перестанет хрипеть, как старое колесо, и снова зазвучит жизнью. Между отварами и прогревами Юйлинь вела их крохотное хозяйство, следила за едой и теплом землянки, что оберегала их от зимних морозов. Вдова мастера-строителя, Мэйлин, умения которой сразу удивили мужчин бывших владений Чэнь, не только вела записи, а и участвовала в разработке планов — каналов и будущего дома. Зная цену камню, дереву и глине, садясь за чертежи рядом с мужчинами, доказывала: женская рука способна не только вышивать да варить, но и выводить линии будущего. Дети были предоставлены себе и лесу — именно в этом находили счастье. Они возвращались домой с мокрыми рукавами, красными щеками, втаскивали в землянку охапки странных веток, словно сам мир позволял им снова быть беззаботными. Сяоли же, младшая, в минуты отдыха учила старшую сестру женским премудростям: как держать веер, как двигаться плавно, превращая каждый шаг в знак достоинства. Управляющий, человек немногословный, к новому году отправился к храмам, чтобы договориться о судьбе Яньшоу. Для мальчика нашлось место при монастырском училище, где он мог начать обучение — чтению, письму, древним законам, ритуалам, военной выправке. Всё то, что превращало ребёнка в наследника рода. Так, среди тишины зимних ночей и шелеста кистей по бумаге, оживали замыслы её отца. Их жизнь оставалась хрупкой, как ледяная корка на реке, но под этой тонкой оболочкой уже пробивались ростки надежды. 🌿 Возвращение Они прибыли в Цзяннань с первыми багровыми лучами рассвета ранней весной. Влажный воздух, напоённый ароматом рисовых террас и цветущих слив, обволакивал всё вокруг — будто сама земля узнала свою потерянную дочь. С повозки последней сошла Юньшу. В строгом, добротном платье, с высоко убранными волосами, она выглядела собранной. Черты, ещё недавно напоминавшие евнуха-мальчишку, природа сама стёрла, вернув ей женственность. Она уже была девушкой, хотя пока ещё не барышней Чэнь. Без дрожи и слов смотрела вперёд — мимо Ван Жуя, мимо Сяоли, державшей за руку Яньшоу, — прямо туда, где когда-то стоял их дом. Ворота сохранились. Расщеплённые у основания, покрытые мхом по краям, но не рухнувшие. Над ними висела старая табличка из красного сандала, обожжённая по углам, с по-прежнему читаемой надписью: Дом усердия и человечности — имя, данное прадедом. Внезапно Ван Жуй, шагавший рядом, замер: у подножия ворот пышно цвели первоцветы. Белые, жёлтые, даже редкие сиреневые головки пробились сквозь землю. Кто-то явно заботился о них — не один раз и не один год. — Кто-то помнит… — тихо пробормотал он, склоняясь с уважением. Ни Юньшу, ни её брат с сестрой не ответили. Дети рода Чэнь подошли ближе, опускаясь на колени, касаясь лбом земли, приветствуя родовой порог и предков. — Я вернулась, отец, матушка, — прошептала старшая дочь, дотронувшись до холодных камней, смешанных с пеплом. — Как вы и хотели… Поднявшись, двинулась к склону, где когда-то буйствовал их сад. Здесь тянулись ветви персиков, благоухали гранаты, а в центре, словно сердце всего поместья, стояло одно особенное дерево. На его крепких ветвях когда-то висели качели, и девочка часами летала ввысь, распевая песни, пока отец не ловил её в объятия, называя «моя солнечная соловушка». Идя по знакомым аллеям, она еле слышно повторяла материнские слова, отпечатавшиеся в памяти: — Пепел не всё сожжёт. Вода — не всё смоет. Там, где зелёная слива дважды цветёт — ключ истину раскроет. Остановившись у раскидистой сливы, где крона будто спорила с законами природы: одна половина дерева уже благоухала бело-розовым облаком цветов, другая же только начинала выпускать молодые побеги. Вторая весна в одном стволе, второе дыхание, вторая жизнь. Как будто судьба рода Чэнь заключена в этом чуде: обречённость и возрождение рядом, прошлое и будущее, переплетённые в одной корне. Пока старшая дочь рода всматривалась в ветви, с боковой тропы торопливо поднялась пухленькая девушка с круглым, разрумяненным от ходьбы лицом. В руках она прижимала узелок из старого выцветшего платка, внутри угадывались булочки и немного вяленых фруктов. То ли из простого любопытства, то ли из желания хоть чем-то помочь, Жуйтао увязалась за братом, считавшимся личаном. Он спешил на зов управляющего вместе с работниками, а сестра, торопливо собрав нехитрую еду, решила: не каждый день судьба подкидывает возможность оказаться рядом с людьми иного мира. В её поступке переплелись гостеприимство и скрытая горечь: после гибели рода Чэнь земли десять лет только обдирали ради казны, ничего не возвращая взамен, и потому вся округа постепенно нищала. Присев чуть поодаль, она с виноватой улыбкой пробормотала слова извинения, боясь разозлить утончённую барышню, что стояла неподвижно, словно изваяние, под сыплющимися с ветвей лепестками. — Может, перекусите? Машинально взяв узелок, Юньшу едва ощутила под пальцами тепло ещё не остывших булочек, в груди кольнуло воспоминание: когда-то здесь сыто жила не только её семья, но и множество людей, у которых всегда находилось лишнее для соседей. Теперь же даже скромное угощение стало даром, почти жертвой. Подхваченная ветром бело-розовая пена цветов тихо осыпалась ей на плечи, а подошедший Ван Жуй, переводя взгляд с кроны на землю, негромко заметил: — Красотой доведётся пожертвовать, если хотим что-то отыскать. Землю всё равно вскрывать придётся. Простая фраза прозвучала не только о почве под деревом — в ней слышался намёк на память, спрятанную глубоко и ждущую, когда её извлекут наружу. Когда мужчины уже взялись за лопаты и кирки, Юньшу неожиданно вскинула руку, останавливая. Косой солнечный луч выхватил из тени у подножия склона крошечное строение из камня. Ровные линии, практически полностью скрытые травой, образовывали нечто вроде замурованного свода. Ничего подобного с детства она не помнила, и сердце дрогнуло: дерзкий на выдумку отец явно оставил знак потомкам. Камни разбирали молча, только птицы перекликались в цветущих ветвях, словно приветствуя весеннее возрождение. Когда последняя плита сдвинулась, взглядам открылись несметные по их меркам богатства: россыпи жемчуга, серебро, медные монеты в керамических сосудах, редкая утварь. Но драгоценнее всего оказалась семейная печать рода Чэнь и свитки с правами на землю — то самое, что могло вернуть их семье утраченное имя. Работники вместе с Жуйтао застыли в изумлении, глядя то на находку, то на девушку. В их глазах читалось больше, чем жадность или страх перед сокровищами: они видели перед собой не просто барышню в шелковых одеждах, а возможность перемен, ту, кто способна возродить земли и вырвать их из нищеты. В ожидании, в неосмеливающейся вслух надежде взгляды тянулись к ней, будто проверяя — выдержит ли. Тишину нарушил голос Юньшу, когда она, встретив взгляд Ван Жуя, тихо сказала: — Вы все заслужили благодарность. Вперёд выступил личан большого поселения и прилегающих мелких: — Возьмите нашу часть, барышня Чэнь и вложите в дело, которое начал ваш отец. А мы вам в этом поможем. Пусть земли Цзяннани снова расцветут. Простые слова прозвучали как клятва и договор: сокровища предназначались не для бегства, подкупа или роскоши, а для самой жизни. В тот миг Юньшу перестала быть лишь наследницей — для людей она стала последней ниточкой, связывающей их с будущим. Теперь в её руках оказалось многое, чтобы идти вперёд, но не главное: печать рода сама по себе ещё не являлась доказательством. Нужна была история — правдоподобная, обросшая свидетелями и бумагами. Караван должен был привести «чудом спасшихся барышень» вместе с документами, подтверждающими учёбу, и предъявить миру младшего брата — законного наследника рода Чэнь. Конечной целью оставался приём у Императора. Старый правитель некогда любил беседы с её отцом, и если что-то могло пробить глухую стену дворца, то лишь воспоминания и те слабости, что веками сопровождали людей власти. Его Величество млел от редких механических игрушек и свитков, где каллиграфия оживала, словно танец на бумаге. Иного шанса не предвиделось, потому Юньшу решила соединить оба удовольствия: в дар отправила фигурку-автомат с журавлём, расправляющим крылья, а в короб вложила письмо, выведенное её собственной рукой. Фразы текли мягкими похвалами и изящными аллюзиями, искусно задевая сердце — так, как она научилась льстить, наблюдая за придворными в облике евнуха. В свитке говорилось, что «сын рода Чэнь» возвращается, как велел отец, успевший спрятать детей перед трагедией. Теперь младший брат приближался к совершеннолетию, и настало время восстановить честь дома. Официально наследником числился мальчик, Юньшу же выступала его распорядителем и попечителем. Схема выглядела безупречно: мужчина — имя и печать, женщина — ум и связи. Пока брат оставался юн, её голосом говорила сама семья — и этого хватало, чтобы обмануть систему. Однако настоящая сила крылась не в бумагах. Она заранее заручилась поддержкой старост, ремесленников и каллиграфов, которые уже начали возрождать земли «по приказу нового наследника». Простой люд встречал её не как барышню, а как вестницу надежды, веря: вместе с возвращением рода Чэнь вернётся и справедливость. 🌿 Пыль в глаза. К исходу весны, когда солнце уже припекало, а укатанные дороги терпели колёса, к руинам старого поместья Чэнь подошёл неброский, зато уверенный караван: две скрипучие повозки под парусиновыми навесами, пара мулов и лошадь с жеребёнком, пятеро наёмников в поношенных, однако приведённых в порядок доспехах с одинаковыми повязками на рукавах. Впереди шагала тонкая фигура в простом, опрятном платье, рядом держалась Сяо. Те, кто всю зиму тайком передавали вести, помощь, кто трудился над чертежами и планами, без труда узнали черты старого рода. — Барышня вернулась… — шёпот потёк по хижинам, как талая вода. Простой люд высыпал к дороге, будто сам себе не веря. Один протянул мешочек риса, другой — десяток яиц, женщина со слезами в глазах всучила узелок сушёных грибов. Надежда пахла сильнее весеннего дыма. Навесы караванщики раскрыли прямо среди камней и обгорелых, заросших балок — на месте бывших жилых покоев. Вечером над руинами впервые за многие годы поднялся не чёрный, а домашний дым. Ночью, пока у костра стража спорила о серебре, в лагерь пробралась пухленькая девушка. Щёки пылали, руки дрожали, но взгляд оставался упрямым и отчаянным. Это была Жуйтао. — Барышня… возьмите меня к себе в служанки, — выдохнула она, опускаясь на колени. — Моя мать служила в ваших кладовых, а я умею печь, готовить, ухаживать за домом. Подняв её за руки, Юньшу долго пыталась уговорить вернуться домой, но та лишь качая головой, всхлипывала. Брат уже решил выдать её за вдовца из соседнего селения. Их спор закончился тем, что девушка ушла в ночь, ослушавшись его воли. — Да у него сыновья мне в отцы годятся, — прошептала под конец, пряча заплаканное лицо в ладонях. — Я всё равно не вернусь. Решение им двоим грозило бедой, и всё же оттолкнуть её Юньшу не могла. Утро началось с того, что к лагерю пришёл крепкий мужчина в потёртой холщовой одежде. Лицо его было каменным, а глаза полыхали гневом. За спиной топтались несколько людей: не вмешиваясь, они ждали развязки. — Барышня Чэнь, — поклонился он резко, едва сдерживая злость. — Верните сестру. Она будет наказана за непослушание, а затем отправлена к своему будущему мужу. Жуйтао, хоть и была крупнее самой Юньшу, дрожала за её спиной, словно пряталась за стеной. Несколько мгновений барышня молчала, глядя прямо на него, а затем заговорила негромко, однако так, чтобы слышали все: — Старший брат всегда думает о выгоде семьи. Я не стану спорить с этим. Только скажи, много ли пользы принесёт твоя сестра, если уйдёт в дом к старику, который скоро ляжет в могилу, а всё наследство достанется сыновьям? Разве не лучше, если она будет рядом со мной, помогая возродить то, что отнято у нашей округи? Выдержав паузу, видя, как мужчины за его спиной переглянулись, продолжила: — Твоё решение я уважаю. Но мой род нуждается в тех, кто помнит прежние порядки и готов трудиться ради будущего. Жуйтао — одна из таких. Я прошу оставить её при мне. Староста округи сжал кулаки. Отказать он, конечно, мог, но слишком много ушей слушало. Если утащит сестру силой, люди увидят не заботу, скорее — продажность. Глухо буркнув «ваша воля», развернулся и зашагал прочь, оставив девчонку подле Юньшу, которая тут же рухнула на колени — на этот раз не от страха, а от облегчения. Впрочем, на этом неприятности не закончились. На третий день в лагерь заявился управляющий новых хозяев. Наглый, самодовольный, он уже с порога заорал: — Какое право имеете вы здесь шатры ставить?! Эти земли пожалованы другому дому, и не вам решать, где дымить кострами! Махал бумажными свитками, грозил. Однако к его удивлению, за шатром как раз шла беседа — обсуждались нужды и заботы. Люди обступили его, глядя, как тот кричит на старшую дочь пусть и бывших, однако уважаемых хозяев Чэнь. Наёмники тем временем лениво положили руки на мечи, и управляющий сбился с мысли, с речи. — Мы... мы донесём в... управу! — пригрозил, поспешно отступив, запрыгивая в ожидающую его повозку. А народ всё подходил. И хотя слух о том, что молодая барышня вернулась продолжить дело отца, вроде бы старались скрыть, расходился он всё дальше. Только Юньшу знала: их судьба висит на тонкой нитке. Ответ из дворца решит исход. Если письмо не придёт — лагерь распадётся, наёмники разойдутся, а вместе с ними исчезнут надежды сотен людей, которые уже шёпотом называли её «нашей барышней». * А что же во дворце? Утомлённый бесконечными донесениями с пустой лестью, Император, перечитав письмо и задержавшись взглядом на деревянной игрушке, вдруг оживился. В груди шевельнулось забытое чувство — интерес, азарт: «Какая смелая девчонка… люблю таких». Перевернув свиток ещё раз, будто ища между иероглифов вызов лично себе. Слишком дерзко для юной барышни, слишком чисто написано, чтобы за ней не стоял кто-то опытный. «Что делать с этой Чэнь? Сделать наложницей и проверить гордость на прочность? Или же наказать, заставив склонить голову за наглость? А может, напротив, рискнуть — дать ход её просьбе и посмотреть, что выйдет из строительства?» Но желание впервые самому решить — не под чьей-либо волей, не под чьим-то контролем — пульсировало сильнее страха. Его Величество вновь за долгое время ощутил вкус власти как личного права, а не подношение от своих женщин, Императрицы и Великой вдовствующей Матери, что держали его в золотой клетке. 👑 Аудиенция у Императора Шагая впереди, Сяоли слегка приподнимала подол светло-розового платья, вышитого по краю ласточками, словно и вправду боялась запачкать его — хотя под ногами лежал идеально вычищенный, гладкий камень. Длинные рукава колыхались при каждом шаге, волосы, собранные в изысканную причёску, украшал нефритовый гребень. В её глазах отражалась смесь трепета и восторга: всё здесь было как в рассказах сестры — высокие стены, расписанные драконами, крыши, будто парящие в воздухе, и звенящая тишина, в которой каждый звук отзывался эхом. Старшая сестра держалась позади — не потому, что отставала, а потому что даже в этом хотела подчеркнуть: младшая шла как спутница, не как проситель. Юньшу была одета скромнее — тёмное платье со сдержанным узором павловнии; волосы собраны локонами, виски украшали неброские серебряные подвески. Лёгкий макияж подчёркивал природные черты. А главное — вернулся голос. Не совсем прежний, не как в детстве, но уже и не хриплый. Она могла говорить, не привлекая внимания. Однако за плечами словно дышали тени дворца — те, кто в действительности управлял им. Стоило Императрице или Великой Матери лишь взглянуть на «барышню Чэнь», и прошлое, где ей приходилось скрываться под личиной евнуха, проступило бы сквозь утончённые наряды. Узнают ли они или хотя бы заподозрят — уже достаточно для катастрофы. Но если бы собиралась вечно бояться, то и не вышла бы из леса. В глубине рукава сжимала узкий свёрток: пергамент на лакированной палочке, перевязанный золотистой нитью. Такой лёгкий — и всё же тяжелее меча. Именно он должен был убедить Императора, открыть для неё двери. Мимо павильона с резными колоннами, изображавшими подвиги Юя Великого — мудрого правителя, укротившего потоп, — они проходили молча. Отец мечтал построить каналы, подобные его системе. Не успел. Теперь это могла сделать она. У входа во внутренний двор стража преградила путь. Двое держали цзи — древковое оружие с боковыми лезвиями, сверкавшими в солнечных лучах. Шлемы с перьями, тёмно-синие доспехи, узоры тигра на кирасах — всё в них говорило о дисциплине. Старший, с загорелым и утомлённым лицом, оглядел девушек без интереса. Так смотрят те, кто видел слишком многое — и никому не верит. — Прошение передано? — спросил, скупо сдвинув бровь. — Да, Господин. Ещё до прибытия, — ответила Юньшу, опустив голову. Хмыкнув, махнул рукой. Один из молодых служек в светло-синем халате с табличкой министерского ученика подбежал, принимая свиток. В его глазах мелькнуло лёгкое удивление: подобную инициативу от женщин здесь видели крайне редко. Этот подарок был не формальным документом — всего лишь изящный «крючок» для Императора, чтобы привлечь его внимание и расположить к их делу. — Его Величество сам решит, стоит ли вам говорить с ним. Ждите здесь. Они остались под резным деревянным навесом, где лёгкий ветерок носил аромат хвои, смешанный с зацветшими в императорских садах пионами. Сяоли, тонкая, как юная лань, с глазами, в которых отражалось небо, вертела головой, затем подошла ближе и шепнула: — А если он передумает? — Тогда найдём другой путь, — ровно ответила Юньшу, сжимая пальцы в рукаве. — Отец верил: истина, как вода, всегда пробьёт дорогу. Если не через камень — то подточит корень. Дар слова всегда был её силой — негромкой, но весомой: за каждым произнесённым звуком скрывались доводы и непоколебимая вера. Она научилась пробираться сквозь любые преграды; пусть это всего лишь маленькие шажки, зато на верном пути. Прошло не меньше трёх четвертей часа. В отличие от сестры, она не отвлекалась на мелочи, лишь раз поправила ворот платья, стараясь скрыть дрожь. Когда же наконец раздались торопливые шаги евнуха, тихий вдох, а затем выдох сам сорвался с губ. — Барышни Чэнь, следуйте за мной.  Подбородок Юньшу приподнялся, спина выпрямилась, взгляд остался спокойным. В эту минуту шла не к Императору, а к цели, что выходила за пределы личной судьбы. Зал, куда их ввели, был не самым большим, впрочем, именно в таких принимались решения, меняющие жизнь провинций. В углах стояли высокие бронзовые курильницы, тянулся дым благовоний, потолок терялся в дымке. Стены украшали сцены из «Ши цзина»: праведные мужи, великие постройки, словно намекая — каждое слово здесь становится кирпичом в истории. Его Величество восседал на невысоком троне из резного чёрного дерева, перед ним стоял узкий столик с яшмовыми накладками. Одеяние казалось скромным: тёмно-зелёный халат, где лишь на рукавах тонкими нитями вышит феникс. Юньшу, ещё помнившая Повелителя по годам службы под личиной евнуха, невольно отметила перемены. Перевалив за пятьдесят, он уже носил на лице печать усталости: осунувшиеся, гладко выбритые черты, густая седина на висках, а в зрачках угас прежний жар, оставив лишь тусклый свет. И всё же сам факт, что он согласился их принять, говорил о редкой для него решимости. Возможно, именно в этом поступке скрывалась надежда — через её просьбу обрести, пусть и запоздалую, славу в глазах народа. Сёстры рода Чэнь опустились в поклоне, так, как учили когда-то в детстве. Для Юньшу это движение было особенно непривычным: как женщина она не кланялась более десяти лет. — Встаньте, — произнёс Император негромко, однако так, что повторять не требовалось. Они поднялись, затаив дыхание. — Вы называете себя дочерями Чэнь Яньгуна, — продолжил он. — Того самого, кто занимался ирригацией на землях Цзяннани?  Повисла короткая пауза. Сяоли опустила глаза, а Юньшу выдержала его прямой взгляд, отвечая твёрдо: — Да, Ваше Величество. Мы — его дети. Младшие. Наш старший брат... — голос дрогнул, — ...не пережил тех лет. Но отец до последнего дня работал над проектами, и теперь мы... Повелитель поднял ладонь, прерывая: — Ваш отец был человеком редкого ума и такой же честности. Говорил: не покинет земли, пока его край страдает от засухи. Но мне доложили, что вся его семья погибла. — Нам повезло, — несмело вмешалась Сяоли. — Добрая семья приютила нас в провинции Вэй, пока старшая сестра обучалась. Мы вернулись, как только смогли. Кивнул. Верил ли он, или просто не желал углубляться — оставалось неясным. — Чего же вы хотите? На подставке из лака и золота уже лежал первый свиток — развернутый пергамент с образом будущего Цзяннани. В тончайших линиях оживали поля, ожерелья каналов, мосты и деревни. Это было не просто проектирование, а картина, которую она рисовала долгими вечерами, где вода возвращала жизнь земле. Сделав шаг вперёд, девушка развернула другой свиток, более тяжёлый и строгий. На гладкой поверхности проступили месяцы кропотливого труда: подробные карты, сеть каналов, расчёты глубины и ширины русел, пометки о грунте и течениях. Здесь уже не было места мечтам — только строгий язык цифр и чертежей, обещающий, что нарисованное способно стать реальностью. — Тут не только идеи нашего отца. Этот проект уменьшит голод, укрепит торговлю и принесёт вам славу. Не одну строчку в летописи, а память в устах народа и купцов. Задумавшись, Император постукивал пальцами по подлокотнику, затем поднялся, медленно подходя. — Чэнь Яньгун мечтал построить сеть каналов в низовьях Янцзы. — Он начал, но не успел. Я не прошу награды… дайте позволение закончить начатое. Евнух раскладывал свитки, пока Повелитель водил пальцами по линиям и расспрашивал детали. Сумерки давно сгустились, горло Юньшу пересохло и осипло от объяснений, а Его Величество вместе с заранее приглашёнными сведущими людьми продолжал задавать вопросы. Потом долго смотрел — то на схемы, то на неё. — И ты хочешь, чтобы я доверил женщине такое дело? — Нет, — возразила спокойно. — Доверьте его себе, а я останусь лишь тенью. Пусть отчёты идут от имени вашего чиновника, пусть слава будет вашей. Прошу немного: верните земли Цзяннаня и защиту детям рода Чэнь. Младший брат ещё мал, ему нужно будущее. — А тебе? — усмехнулся хрипловато, без злобы. — Мне нужен только труд. И указ с вашим именем: чтобы никто не имел права принуждать ни меня, ни сестру к браку — ни сейчас, ни в будущем. Медленно выдохнув, махнул слугам собрать свитки. — Хм… Говорят, женщина как ива: гнётся. А ты скорее похожа на бамбук: склоняешься лишь перед бурей, чтобы потом выпрямиться. Снова заняв трон, Император позволил уголкам губ дрогнуть, в глазах мелькнуло забытое пламя. — Ладно, дочь Яньгуна… Докажешь — получишь больше, чем просишь. А пока возьми это. Служка поднёс нефритовую табличку с личным знаком. — Отнесёшь её в Канцелярский двор. Пусть оформят доступ. И не вздумай провалить дело. Не потому, что ты женщина, а потому что я не терплю, когда на меня пытаются навесить лавры провала. Юньшу поклонилась вновь — теперь с прямым, уверенным взглядом и вышла из зала с выпрямленной спиной, сжимая в руке кусочек нефрита. Рядом семенила Сяоли. — Ты только что уговорила Повелителя на невозможное! Улыбка старшей барышни Чэнь была обращена не к сестре, а к памяти отца. — Нет. Я лишь напомнила ему имя того, кто показал: невозможное — слово для ленивых. Император смотрел ей вслед. В глазах его мелькнуло чувство, чуждое властителю, привыкшему вершить судьбы, — сожаление. * Барышни шли по длинному сводчатому коридору, окружённые небольшой процессией: впереди мерцали фонари двух евнухов, их пламя дрожало на каменных плитах, позади держались старшие служанки, следя, чтобы девушки не сбились с пути. Каменные стены отзывались гулким эхом, а редкие факелы словно гасли в холодном воздухе, делая свет ещё более скудным. Эта часть дворца не принадлежала женской половине — отсюда выходили только мужчины из ближайшего окружения Императора, и каждая случайная встреча могла перечеркнуть будущее. За поворотом послышался многоголосый говор, уверенные шаги, шелест одежды. Девичьи фигуры застыли, напоминая птиц под взглядом хищника. Почти сразу из полутьмы показалась свита: во главе — Наследный принц Тяньжи, рядом — евнух Ло, немного позади — Вэньлинь с охраной. Принцы прошли мимо, даже не удостоив барышень взглядом, и только отблеск на шелках подтвердил реальность происходящего. Евнухи, освещавшие путь, замерли в низком поклоне, служанки склонили головы, и сёстры, спохватившись, тоже опустились, чувствуя, как дрожат пальцы.  Слишком долго под именем Юньжу приходилось служить этим людям — узнаваемые лица теперь сжимали дыхание, превращая его в боль. Тоска вспыхнула внезапно, разрывая грудь: хотелось и задержать миг, и исчезнуть в темноте одновременно. Для высокородных мужчин они оставались лишь незнакомками, обычными просительницами, которых завтра и не вспомнят. Сяоли же украдкой бросила взгляд на Вэньлиня. Её чувство не было ни игрой, ни девичьей прихотью — и всё же выбор сделан: в харчевне остались последние строки, написанные для него: «Мой Господин, наши миры никогда не смогут слиться, как бы сильно ни тянулось моё сердце к Вам. Я не хочу быть узницей дворца, даже ради любви, что стала для меня всем. Теперь рядом со мной вновь старшая сестра, и вместе мы покидаем этот город навсегда. Простите, что ухожу, сохранив лишь память о Вас — самую светлую». Принцы шли неторопливо, делясь между собой лёгкой шуткой, не подозревая, что перед ними стоят последние наследницы дома Чэнь. «Всё идёт своим чередом. С чего я взяла, что он станет помнить, тоскуя», — одинаковая мысль кольнула сердца обеих. И всё же, когда девушки уже почти скрылись в полутьме, мужчины замедлили шаг и переглянулись. Наследник остановился, бросив вопросительный взгляд на евнуха Ло. Тот, бесстрастный и в то же время странно осведомлённый, склонил голову, проговорив: — Это барышни рода Чэнь. — Чэнь Яньгуна? Но ведь… — голос Тяньжи прервался, будто слова обожгли язык, глаза задержались в темноте, туда, где две фигуры уже растворялись в зыбком свете фонарей. — Говорят, дети выжили, — добавил Ло негромко, почти с торжеством, словно открывал тайну, давно готовую стать слухом. * Канцелярский двор встретил её не как героиню с императорской табличкой, а как занозу под ногтем — незваную, непрошеную, слишком смелую. Бумаги «терялись», подписи «забывались», документы вырывали из рук грубее, чем следовало. — Не проще ли вам заняться вышивкой? — однажды язвительно бросил один из чиновников. Не отвечала. Не спорила. Не мстила. Только смотрела в глаза — прямо, без страха. И — работала. Снова и снова. Шла через терновник чужих усмешек, вспоминая брата, который однажды выбрал чужое имя, чужую судьбу. Понимала его умом, но сердцем не могла простить. Два года спустя поместье Чэнь снова возвышалось в Цзяннани. Камень к камню, балка к балке — всё, как раньше, только прочнее, основательнее. Не как воспоминание, а как вызов, как их крепость. Сяоли, в свободную минутку, прыгала по отшлифованным дорожкам, собирая букеты и разнося по комнатам, а младший брат, ненадолго вернувшийся домой, помогал мастерам в саду. Они — дети дома Чэнь — вновь стояли на своей земле. Юньшу же снова была в дороге: карта под мышкой, шнур с колышком для окружностей в руках, сапоги по колено в грязи, на голове соломенная шляпа, защищающая от солнца и пыли, голос сорван от выкриков на стройке. Люди принимали её за юношу — и она не спорила. Иногда, когда стук топоров и крики рабочих смолкали, до ушей доносился другой звук — гул рога, перекличка стражи. Мастера, обмахиваясь шапками, бросали через плечо: — Слышали? Синьань-ван вернулся с похода. Целые угодья за лесом стали его. И лишь тогда Юньшу поняла: соседство, от которого не сбежишь. Их каналы шли практически рядом, земли соприкасались. Говорили, у него уже родились две дочери. Не выдерживая, иногда прячась верхом в зарослях, она всматривалась в те стены, словно в чужую судьбу. Любовь, похороненная и забытая, оживала вновь — и снова приходилось гнать её прочь. Он счастлив. Пусть будет. А пока её образ обрастал слухами. Кто-то уверял, что сама Небесная Черепаха благословила её: дожди выпадали вовремя, урожай собирали богаче, чем в округе. Другие видели в этом чудо, хотя на деле всё сводилось к годам изнурительного труда людей под руководством Юньшу — они проложили каналы, наладили ирригацию так, что поля отвечали благодарной щедростью. Говорили и другое: будто старшая барышня Чэнь скрывает лицо под вуалью, потому что там шрам, страшная метка, наказание за дерзость. Якобы именно по этой причине и она, и младшая сестра остались незамужними — проклятие. Шептали даже, что перед ними вовсе не женщина, а дух в человеческом теле. Другие клялись, что она ведьма, ворующая у Империи деньги и тянущая воду к своим землям, обрекая чужие на засуху. Юньшу молчала: когда дело движется, слова становятся лишними… до одного инцидента. Вначале думала, что очередная сплетня сойдёт на нет, как и сотни других. Но однажды, проходя мимо строек, ощутила чужую ладонь на своей заднице — слишком наглую, чтобы принять за случайность. Выхватив кнут, резко хлестнула воздух и закричала: — Стража, сюда! Стражники, бывшие некогда никудышными наёмниками, теперь стали настоящей силой — получив землю, построив дома, а некоторые обзавелись семьями, они зорко следили за порядком. Мужчину скрутили, заставили встать на колени, и под ударами выяснилось: слух о её якобы «распутстве» пустили не случайные пьяницы, а брат Жуйтао с женой. Они за вином и закуской красочно расписывали несуществующие «подвиги» барышни Чэнь, будто она принимает в своей постели всякого, кто хорошо всунет и не важно куда. — Предают, как всегда, свои… — тихо пробормотала себе Юньшу. Именно этот старейшина, некогда поддерживающий порядок в селениях, появился на стройке не ради заботы о людях. Под видом проверки здоровья и сытости рабочих он тайно наблюдал, как действуют его собственные сплетни. Под старой сливой когда-то он не решился принять её благодарность, и теперь горько жалел, видя, что власть перешла к выскочке. В мешке звякали чужие ляны, и их предстояло отработать — добавив щепоть яда сомнений. Шагнул вперёд, расправив плечи, зло зыркнул на стоящего мужчину, с рассечённой от плетей спиной. — Самозванка! — выкрикнул нарочито громко. — Какая ты старшая барышня Чэнь? Ты чудом уцелевшая девчонка, без рода, без права. Ты сама себе придумала власть! Толпа затаила дыхание. В такие мгновения любое колебание стоило бы ей всего, поэтому Юньшу подняла голову, а глаза её блеснули жёстко: — Именно потому, что моё право никто не защитит, кроме меня самой, и никто не встанет за мою честь, кроме меня, — твой язык будет наказан. Да, я женщина и могу показаться бесправной, но сейчас действую по поручению самого Императора. И если промолчу, то предам его доверие. В двадцать четыре года повидала многое: ошибочные решения, смерти, казни. Но управлять тысячами людей и самой вершить правду оказалось труднее всего. Сделав шаг вперёд, она заговорила громче, так, чтобы слышали все: — Я — старшая барышня дома Чэнь, хозяйка этих земель. С этого дня ты лишён звания главы селений. Тебя и твою жену выпорют публично, а потом проведут по улицам. Пусть все видят цену лжи и предательства. Не дрогнула. Удар был нанесён не только по виновным, а и ради защиты её имени. 👑А что же во дворце? Тем временем во дворце, где новости менялись быстрее, чем ветер, своё ядовитое семя сеяла даоска Мэйцзин. Она говорила шёпотом, только этого хватало, чтобы каждое слово ощущалось укусом змеи: — Девка Чэнь опасна. Феникс, восставший из пепла, несёт беду династии. Знала, о чём говорила. Потому что именно она, когда-то вместе с шаманкой, заметала следы после тайных ночей Императрицы. Мужчины благородных домов уходили в темноту, не зная, оставили ли в лоне женщины наследника или только след на простынях. Одни умирали, если появлялся мальчик, другие исчезали тихо — ведь никто не станет предъявлять миру: «Я спал с Императрицей». Так было заведено, и механизм казался безупречным. И всё же трещина начала колоть камень. Барышня Чэнь, которой давно не должно быть среди живых, не только выжила, но и сумела обернуть свой дом в крепость, а имя — в знамя. Даоска терзалась страхом: где же просчитались? Где рухнула отлаженная схема? «Если Император действительно ею увлёкся… любое неосторожное движение станет для меня приговором». Вот только она опоздала: сейчас убрать Юньшу было почти невозможно. За ней наблюдали, каждый этап стройки фиксировался в рисунках, отчёты уходили прямо в руки Его Величества, да и люди там были не чета дворцовым. Это было уже не поле для тайных игр, а театр с тысячей глаз. И всё же мысль, что феникс Чэнь продолжит расправлять свои крылья, жгла прорицательницу сильнее любого огня. * Зато Император с любопытством перелистывал всё новые и новые свитки, передаваемые с печатью дома Чэнь. Рисунки, чертежи стройки завораживали его больше, чем доклады о податях или войнах. Он не раз собирался лично отправиться, увидеть всё собственными глазами, но обстоятельства каждый раз вставали на пути. Очевидным для Правителя оставалось одно: за два года девушка добилась большего, чем его министры за десятилетия. Такой интерес не мог остаться незамеченным. Её Величество и Великая бабка по отдельности начинали копать под Юньшу: подсылали гонцов, выманивали сведения, пытались раздобыть документы. Однако в каждом «слабом месте» их ждали тщательно подготовленные сети. Ведь она заранее знала, что проверка неизбежна, и потому оставила на виду то, что сама хотела показать: где-то припрятанные подложные документы о её жизни, где-то исправленные умелой рукой свидетельства, а кое-где — люди, готовые повторить заранее вложенные в уши слова. В тени, где затаилась Мэйцзин, зрело беспокойство: имя девчонки звучало слишком громко, а успехи пугали тем, что из простой затеи они становились силой, которую трудно будет ни затушить, ни сломать. 🕸️ Стены и сети И если в тот день на стройке Юньшу возводила каменные стены своей чести, то в сердце дворца уже поднимались куда более хитрые конструкции — невидимые сети интриг, что сплетались вокруг её судьбы. Люди строили планы, но никто из них не догадывался, что именно они рухнут первыми. Напуганная тем, что её собственные замыслы могут раскрыть, Гуань Рэй притихла. Вздорная смелость двадцатилетней давности — когда ей казалось, что никакая сила её не сломит, — исчезла. Дворец взял своё: он согнул, подчинил, высосал остатки дерзости. Она сама себе удивлялась, как легко согласилась на это тихое существование в сытости и услужении. Так, наверное, и продолжалось бы, не встреться ей однажды поздним вечером лицо недавнего прошлого. Императрица вновь шепталась с Мэйцзин, отослав служанку за снадобьем от бессонницы. Гуань шла по коридору привычным шагом, с подносом в руках: парующая чаша с горьким отваром и небольшой фонарь, что отражался в отполированных до блеска плитах. Роскошь дворца дышала здесь даже ночью — гобелены, золотая нить, тишина, которую нарушали только шаги придворных. Она знала, что ночные коридоры — место, где происходят вещи, о которых лучше потом забыть. И всё же самоуверенность подвела: дорога к покоям госпожи давно казалась ей безопасной. Резкий толчок в сторону, чужая ладонь зажала рот. Не успев испугаться, как вдохнула запах гнили — лишь тогда сердце ухнуло вниз. Этот зловонный дух мог принадлежать лишь одному человеку. — Привет, безобидный цветочек… — горячее дыхание Бао Чжэнхуэйя шевельнуло волосы у её виска. — Сколько лет прошло, а я всё помню твои руки и твой язычок… Замерла, покрывшись холодной испариной, сжимая поднос так крепко, что пальцы казалось переломаются. Чаша дрожала, но не проливалась: отвар был слишком ценен для её госпожи. — Держи, держи, — хрипло усмехнулся генерал, и его рука сильнее впилась в её щёку. — Знаешь ведь, насколько он нужен нашей Императрице. И Гуань Рэй действительно знала: после смерти Юньжу приходилось из кожи вон лезть, чтобы удовлетворить капризы Её Величества, вываривать зелья до одури, пока руки не дрожали. Сейчас, держа поднос с горячим снадобьем, не понимала, что страшнее — расплескать драгоценный отвар или вновь ощутить близость этого мужлана, чьё дыхание воняло гнилыми зубами. А в это время Бао Чжэнхуэй, не церемонясь, действовал так, будто всё вокруг принадлежало ему по праву: просунул руки под подол юбок и дёрнул за завязки, где хлопковая ткань легко сдалась. В свои почти сорок она оставалась девственницей — ушла во дворец ради мести, ради памяти о любимом, ради верности. А теперь её первый раз оказался в грязных, жадных руках того, кто никогда не знал ни стыда, ни наказания. — Позвольте… я сама, как в тот раз, — попыталась прошептать, чувствуя, как поднос дрожит в руках. — Э-э нет… — протянул с похотливым смешком, облизнув пересохшие губы. — Сегодня ты вся моя. Наклонив женщину вперёд, он грубо натянул остатки одежды ей на голову, превращая лицо в пустую тень и выставляя напоказ беззащитное тело. Ладони — тяжёлые, шершавые, с прилипчивым жадным причмокиванием — не торопясь скользили по бёдрам, смакуя свою власть. Первый шлепок по ягодицам отозвался обжигающей болью и звоном в ушах Рэй, а он, довольный, наслаждался её подчинением, повторяя удар за ударом, оставляя жгучие следы, пока она, стиснув зубы, всё так же удерживала поднос. Мысли в её голове закружились странные, нелепые: «Первый раз… здесь? С ним? Вот так?» — и вдруг с губ сорвался тихий смешок, больше похожий на безумное хихиканье. Сама себе не верила: смех — тогда, когда кожа пылала, когда он раздвигал её без стеснения, словно разбирал очередную крепость. Смотрела на колышущуюся в пиале жидкость, как на спасение, как на последнюю точку, где можно удержать разум. «Коза, привязанная для шакала», — мелькнуло в голове. Раньше она выцарапала бы ему глаза, закричала, ударила. А теперь стояла смирно, покорно, будто сам дворец, со своими стенами и тайнами, высосал из неё способность сопротивляться. Даже не заметила, как Бао, придавив её поясницу для удобства и обзывая «необъезженной кобылкой», впёрся влажной головкой в промежность, пытаясь хоть как-то разбудить её плоть, а затем начал резкими толчками пробивать дорогу внутрь. Лоно нехотя раскрылось, принимая чужую тяжесть, горя огнём, словно туда вбивали раскалённое железо. Каждый рывок пронзал болью и вытряхивал дыхание. Судорожный всхлип да пролитые на пол капли стали её единственным ответом. Он же хрипел, комментируя, как в следующие разы будет натягивать её, пока «ещё генеральский стояк рвётся в бой». Для неё тянулась целая вечность — на деле всего пара минут, пока он, дергаясь, точно вьюн на сковородке, не захрипел и не обмяк, оставив в ней своё семя. Хлопнув напоследок по алым ягодицам и кое-как оправив одежду, Бао удалился, беззаботно насвистывая. Ещё долго этот свист звенел в ушах придворной дамы, пока она, едва держась на подкашивающихся ногах, трясущимися руками не опустила аккуратно поднос на пол. И лишь тогда позволила слезам хлынуть, поправляя измятую одежду. Еле дошаркала она до покоев госпожи, сжимая поднос дрожащими руками. Императрица, лениво обведя её взглядом, хмыкнула: — Где ты столько шлялась? И что это за вид? От унижения у Гуань Рэй стучали зубы; губы дрожали, но слово так и не сорвалось. — Отвар уже давно остыл, — холодно бросила дальше Императрица. — Вылей его. Из-за тебя я вновь буду ворочаться целую ночь. Убирайся с глаз. Когда служанка, стараясь не расплескать ни капли, уже доходила до дверей, Её Величество будто невзначай добавила, со злой усмешкой: — А генерал ещё ничего, если может оседлать прямо в коридорах. Эти слова вонзились в Рэй острее плети: в груди всё сжалось, ноги подкашивались, точно у лошади с перебитыми сухожилиями, и лишь тупая боль под одеждой да жгучие следы на коже напоминали ей, что она всё ещё жива. 🌿 Тайна под кровавыми азалиями У пруда, где золотые карпы лениво резали воду хвостами, в отражении мелькнуло не её лицо, а чужое — осунувшееся, но исполненное твёрдой веры, сильнее той дрожащей фигуры, что недавно сжималась от страданий в коридорах дворца. Топиться Гуань Рэй не собиралась — слишком многое оставалось незавершённым. Колени коснулись земли у зарослей азалий, чьи алые лепестки напоминали застывшие капли крови. Тайну дверцы за вазой в оранжерее разгадать ей не удалось, зато здесь корни долгие годы хранили её собственную. Под пальцами зашуршала гнилая ткань, и сердце обожгло предвкушением: из земли появилась плоская коробочка из тёмного дерева. Подняв её к свету фонаря, она принялась подбирать шнур к замку — тот самый, когда-то украденный у покойного архивариуса. Сухой треск, словно удар гонга, возвестил, что преграда поддалась. Внутри лежали свитки с красной печатью преданного империи евнуха. Старческая рука выводила историю без прикрас, без сожаления: Бао Чжэнхуэй приходил к юной, теперешней Императрице по ночам, устраивал тайные ритуалы, заставлял знахарок варить отвары, что ломали разум, подчиняли тело и превращали чужих мужчин в орудие рождения её сыновей. В конце каждого отчёта стояли имена — учёный, министр, военный. Ху Циньхаю, придворный летописец, значился четвёртым; рядом виднелась короткая пометка: «ликвидирован, чтобы тайна не всплыла». Пальцы задержались на этом имени дольше других. Потом свитки бережно сложились обратно, и футляр снова был обвязан. В Храме Предков густо чадили курильницы. Двор следил за ритуалом, и потому служанке невозможно было приблизиться к Повелителю. Она избрала иной путь: среди подношений на алтарь, меж нефритовых фигурок и свёрнутых тканей, незаметно оказался длинный ящичек. Поверх крышки лег кулон — миниатюрный нефритовый дракон, гладкий от детских пальцев. Когда-то он сопровождал наследника на каждой встрече с отцом. После его смерти мальчику сказали, будто игрушка разбилась и давно выброшена. Теперь же амулет лежал целым, холодным и весомым, возвращая в память мгновения, когда покойный Император позволял сыну часами вертеть его в руках. Сын Неба заметил украшение сразу же. Рука потянулась к знакомому узору, но находка вызвала в нём тревогу — слишком удобным казалось совпадение. В подобных дарах часто скрывали яд, иглу или заклинание. Евнухи поспешили перехватить предмет, и лишь по короткому кивку господина футляр был поднят с подноса и отнесён в сторону. Пальцы доверенного слуги потянули шнур, крышка поддалась: внутри лежали свитки с сорванной печатью. Потускневшее пятно воска принадлежало архивариусу — тому самому сухому, дотошному старику, что раздражал придирками и неподкупностью, но оставался уважаемым, точно его душа служила не людям, а самой памяти империи. — Читай, — коротко бросил Повелитель. Слуга разворачивал свитки и дрожащим голосом оглашал написанное. Каждое слово звучало обвинением, фиксировалось не как слух, а как отчёт. Его Величество не сомневался: архивариус никогда не писал ради интриг. Он верил лишь в долг летописца и в то, что архив переживёт живых. «В год Деревянного Тигра генерал Бао часто посещал Императрицу Мать в Чертоге Гинкго по тайному знаку. В ночь кончины Императора стражу сменили его люди; лекарей допустили лишь к полудню. На шее след от мягкого шнура спрятан под воротом. Приказ — записать „остановку дыхания во сне“». Слова поднимались под сводами, возвращаясь гулким эхом. У табличек предков будто шевельнулась сама память. Пот выступил на лбу читающего евнуха, голос, и без того тихий, начал срываться, а огонь свечей колыхался, словно от невидимого дыхания. «В восьмой день пятой луны Ху Циньхай, придворный летописец и старший советник Академии каллиграфии, был введён боковым ходом Оранжерейного павильона под предлогом встречи с молодым Повелителем, предварительно опоён „огненной росой“. На рассвете его вывели от Императрицы и отправили за внешние стены под покровом повозки с бамбуком. Через девять лун объявили „радостную полноту“. В дни зачатия Император пребывал в Дорожном дворце Восточных ворот (см. расписание стражи). Архивариус Хэ. Печать». Короткая приписка завершала свиток: «Для глаз Сына Неба. Сие записано по долгу службы, без домыслов». Император выхватил пергамент, подскочил к дрожащему огню свечей. Угловатый почерк старика резал глаза. Всё казалось нелепицей, поклёпом. Будь Хэ жив, его бы допросили с пристрастием: «Как посмел возводить грязь на сыновей рода Чжао? На Императрицу? На Великую вдовствующую мать?» Вот только написанное било в самое сердце. Руки сжимали нефритового дракона, в надежде ощутить в нём опору. Дальнейшие свитки приносили ещё хуже доказательства: журнал ночных пропусков караульных с именами и печатями; аптекарская ведомость со списком порошков — «сонный лотос», «корень белой змеи»; кодированный свиток Наставницы покоев с условными значками, а рядом лежал расшифровочный ключ, приложенный женской рукой; таблица, где визиты соотнесены с «девичьей слабостью» и рождением наследников. Отдельный конверт хранил короткое письмо без подписи: «Владыка Поднебесной, это не клевета. Это нить. Возьми за неё сам». Ни прямого обвинения, ни имени. Только свитки и страшный намёк: «Не все твои сыновья — твои. Возможно, ни один». Грудь сдавила боль. Пальцы вцепились в сердце, и тяжёлый вдох сорвался криком. Подношения с благовониями разлетелись по каменному полу. Свечи попадали одна за другой, слуги метались, туша огонь. Под сводами Храма гулко звучал его голос, обращённый к табличкам предков: — Отец! Помоги! Евнух набрался смелости, едва слышно прошептал: — Повелитель… это лишь бумага. Она всё стерпит, что бы на ней ни написали. — Да… бумага, — отозвался он, и голос дрогнул. — Конечно… бумага. Только внутри знал: правда стояла перед ним.  Резко выпрямившись, приказал: — Тащите сюда Бао Чжэнхуэя! 🌿 Трещина в небесном драконе Кто подбросил ларец со свитками, ни стража, ни слуги разобраться не сумели. К трону вызвали генерала. Шёл он с тем же видом, будто входил не во дворец, а в собственный дом, — привычка, отточенная годами безнаказанности. Опьянённый самодовольством и ещё не остывший от похотливого совокупления с Гуань Рэй, генерал нес в себе дерзкую гордость: женщин он унижал и прежде, и теперь, считая это живым доказательством силы. Склонившись в поклоне, он невольно зацепился взглядом за нефритового дракончика в руках Его Величества. Пальцы привычно скользнули к бедру — туда, где десятилетиями покоилось это украшение, символ власти и безнаказанности, добытый после убийства прежнего Императора. Сознание обожгла яростная мысль: «Сука!..» Ещё вчера он был при нём, должно быть, соскользнул, а эта придворная дрянь подобрала и сумела передать Императору. Уверенность, веками питавшая его шаги, в один миг обернулась тяжёлым, железным ударом в грудь: впервые за сорок лет Бао ясно ощутил холодок — напоминание о том, что удача умеет отворачиваться. Жест остался незамеченным всеми, кроме Владыки. Лёгкий кивок — и генерал, всё ещё стоящий на коленях без дозволения подняться, почувствовал, как на плечи легли мужские руки. Рывок — и его потащили на допрос. Смысл происходящего ускользал, пока шипящий голос доверенного не рассёк воздух: — Так как ты убил бывшего Повелителя Поднебесной? Тогда и пришло осознание — то, что столько времени скрывалось в тени склепов и памяти, вырвалось наружу. А на троне ждал нынешний Правитель, отменив заседания, прошения и даже встречу с Великой Матерью, и Императрицей. Их появление не заставило себя ждать: две властные женщины явились сами на следующий день, ведь подобного не случалось… никогда. Шёпот пробежал по коридорам, охваченные страхом слуги с министрами гадали, что изменилось, ведь Император всегда был управляем. Теперь же, похоже, случилось нечто непоправимое. Мэйцзин, сбившаяся с дыхания, со всех ног мчалась по коридорам дворца и остановилась только перед своей теперь уже единственной госпожой, не удостоив взглядом стоящую рядом Великую Мать, которой ещё недавно, казалось, служила правдой и верой. Обрывчатый шёпот даоски перетёк в отдельные слова, и с каждым из них плечи Её Величества дрожали всё сильнее. По одному лишь лицу Гуань Рэй пробежала едва заметная, но бесстыдно сладострастная тень наслаждения: она смотрела на то, как внутренняя стена воли супруги Императора рушится, и улыбалась злорадно. Забыв о протоколе, госпожа ринулась к страже, крик сорвался с горла, разрывая коридор: — Я — мать наследников! Пропустите! Его жизнь — моя жизнь, вы слышите?! — Она ударила ладонями в запертые створки. — Повелитель, это я! Ты должен впустить! Это твоя жена, твоя Императрица! Стражники замерли. В её крике сквозило нечто большее, чем женская истерика, — властное требование, привыкшее подчинять. Когда последний выкрик разорвал воздух, двери распахнулись, впуская не только её саму, но и Великую Мать, ступавшую неторопливо и заранее уверенную: обе будут допущены к трону, хотят того или нет. Застыв в тени, Повелитель смотрел мимо них, в никуда. Опустошённый взгляд скользнул по двум женщинам, державшим его долгие годы в узде. Супругу он вожделел всегда, и в тоже время их обеих ненавидел и любил одновременно, а себя презирал за это. — Ты, — указывая пальцем на Вдовствующую Императрицу-Мать, — убила отца вовсе не ради меня. Для себя! Чтобы править, чтобы всем дышать в затылок, ставя их на колени. Думаешь, никто не видел, не знал кто отдал приказ? К жене он обернулся, будто задыхаясь собственной желчью: — А ты… шлюха! Тебе мало было меня оседлать? Бегала к другим, всем подряд, пока я — твой муж, твой Повелитель и, как ты клялась, единственная любовь, — даже не ведал, что рога мои уже словно у оленя в лесу! Чьи это дети, а? Чьи?! Тишина накрыла зал тяжелее каменных плит, из которых сложены дворцовые стены. Под расписными балками, где висели шёлковые занавеси и курились благовония, не слышно стало ни вздоха. Великая бабка, привыкшая держать двор в кулаке, впервые потеряла дар речи. Пока она плела интриги, ломая чужие судьбы, её невестка жила своей тайной жизнью, роняя покровы её власти и чести рода. Императрица рухнула на колени, хватая воздух рваными вдохами, цепляясь за подол мужа, моля сквозь рыдания: — Пощади его… ради меня… ради всего, что было… — И едва слышно сорвалось: — Он отец. — Мне всё равно, кто он. Генерал Бао казнён по моему указу. — О, Небо… Вы не поняли, мой Господин… — прошептала одними губами, бессильно склоняясь к его ногам. — Он… наш отец. Глаза Вдовствующей Матери расширились от услышанного, став круглыми, как у совы. Не моргая, она зашипела: — Ты… ты… Да кто ты такая, что смеешь обвинять меня в прелюбодеянии? Сын мой… какую же змею мы пригрели у себя на груди! — Змею? — с горьким смехом отозвалась Её Величество. — Тогда поведайте, как сами попали во дворец. Как вместе с шаманкой, своей сестрой, околдовали старого Императора. Как Бао убирал одного за другим всех, кто мешал вам, при этом деля ложе и с вами, и с ней. — Замолчите обе! — рявкнул Повелитель, вцепившись пальцами в виски. Тот, кто являлся Властелином Поднебесной, стоял сгорбившись, как человек, не способный совладать ни с империей, ни с двумя женщинами у своих ног.    — Ты рождён от благородной крови Чжао, а не от мужлана! — выкрикнула вдовствующая Мать, захлёбываясь слюной. Опустившись рядом с супругой, он рывком поднял её лицо за подбородок, вслушиваясь в тихий вой: — Расскажи. Всё. Я хочу знать всё, что скрывали от меня. — Он так любил меня… он так любил нас, — сорванным шёпотом повторяла она. — Мой муж, мой Господин… мой брат. Великая бабка метнулась, пытаясь ударить её, вцепиться когтями в горло, но сын перехватил сухие запястья и дёрнул вниз, усадив рядом. — Ещё одно движение — и вы окажетесь за воротами дворца. А теперь… — повернулся к жене, — продолжай. Её трясло от утраты последнего, кто всегда без сомнений и условий стоял рядом, оберегая и поддерживая, превращая её существование хоть в тень нормальной жизни. — Правда открылась мне в исповеди шаманки, — выдох сорвался судорожным хрипом. — Она — наша мать, Бао — отец… Ты понимаешь, что это значит? — глаза метались по его лицу, словно в нём можно было отыскать спасение. — Мои малыши уходили не по воле Неба, не случайно, — пальцы впились в его рукав, дрожа и скользя по ткани, пытаясь удержать. — Кровь оказалась слишком близкой, слишком родной, и каждая новая жизнь ломалась под её тяжестью! Молния точно расколола Императора изнутри, выжигая признание и в сердце, и в сознании. Он резко втянул недостающий воздух, задыхаясь в собственных мыслях; взгляд метался, выискивая спасение — ведь он Повелитель Неба, всемогущий… или лишь игрушка в руках судьбы. Лицо стремительно серело, губы дрогнули, но ни один звук не прорезал глухую тишину. Супруга не сводила с него взгляда, полного не только боли, но и отчаянной, безграничной любви; в этих изломанных признаниях ещё теплилась надежда — быть услышанной, может даже прощённой.     — Вы всегда нравились мне. А когда узнала, что мы единая плоть и кровь, близнецы, любовь моя стала безумной. — Оно и видно… — пробормотал, едва дыша, не признавая услышанную правду. — Либо я сплю, либо схожу с ума. Мать всхлипнула, собираясь возразить, однако, встретившись с его остекленевшими глазами, напоминающими старое нефритовое зеркало, осеклась. Императрица же продолжила, почти с жалостью смотря на притихшую бабку, замечая, как та постарела в один миг: щеки обвисли, спина согнулась, а взгляд померк. — Ведь при ваших родах присутствовала шаманка, не так ли, Великая Мать? Вы умоляли её тайно, зная, что срок ещё не настал. Но и она тогда уже носила под сердцем детей. В ту ночь на свет действительно появился долгожданный наследник. Старый Император со двором спешили праздновать… слишком рано. Запнулась, сжимая до боли свои пальцы: очень хорошо знала, каково — терять ребёнка за ребёнком. — Повитухи поняли, что он не жилец: недоношенный, сложные роды — шансов не было. Вот только всех уже оповестили… И тогда они пали перед шаманкой, моля о спасении. Она вызвала у себя преждевременные роды зельем, родив вскоре девочку и мальчика, поменяв своего сына с принцем местами. Когда же тайно покидала дворец, настоящий наследник уже не дышал у неё руках. Слова ложились тяжёлыми глыбами, тянули собравшихся ко дну, не давая вздохнуть. — Мать тогда поняла: судьба воздаст каждому за его поступки. — Она смотрела прямо в лицо Великой бабки; та, утирая редкие слёзы, впервые позволила себе при других то, что раньше считала слабостью. Затем склонив голову и глядя в пустоту, Императрица тихо прошептала: — А теперь… очередь моя. В голосе звучала горечь, словно небесный дракон уже раскрыл крылья над дворцом, готовясь взыскать долг за грехи прошлого. Но пожилая женщина, встрепенувшаяся словно птица от внезапного удара ветра, резко заговорила; в обрывистых словах чувствовалась враждебность, неизменно сопутствующая её попыткам сохранить лицо:    — Я в это не верю… н-е-в-е-р-ю. Ты просто оправдываешь себя, вот и выдумала всё. — Хотела бы я, чтобы это оказалось ложью, — ответила она ровно, и в этом тоне не оставалось места оправданиям. — Думаете, я что-то приобрела? Из-за нашей крови я не могла подарить здорового ребёнка — ни сына, ни дочь. У вас же, мой Господин, от наложниц выживали лишь девочки. О том, что многие наследники умирали вовсе не по воле Неба, Её Величество предпочла умолчать. — Подтверждение моих слов, находится у Наследного принца, — теперь в сказанном слышалась спешка: — Я не успела перехватить его. — Кто? Мой сын? — единственное, что сейчас интересовало Императора: услышать — подозрения всего лишь наваждение. Надежда, слабая и хрупкая, чуть дрожала в груди. — Старшего вы боготворили, — рассуждала безэмоционально жена, качаясь со стороны в сторону. — Столько сил вкладывали, чтобы он вырос достойным наследником. Второго слишком баловали, позволяли больше, чем следовало. Третий… — вздохнула тяжко, — мой любимый: умный, беззащитный; жаль, что слаб. Четвёртый, неугомонный, всегда кружил голову своими выдумками. А пятый… надеюсь, ему уже спокойно где-то в другом мире. — Кто?.. — вырвалось у Повелителя обрывисто; пальцы его вжались в грудь, будто он пытался удержать сердце на месте. Великая бабка, бросив быстрый взгляд на невестку, качнула головой предостерегающе: «Молчи». Однако поток слов уже не остановить — вместе с ними шли и боль, и тайны, за которыми стояли горы смертей. — Я живу каждый день как в аду, — произнесла она; в голосе слышался отзвук невыносимой усталости. — Борюсь за право существовать; никто и никогда не спрашивал у девушек, переступивших порог дворца, хотели ли они этого. Ваши правила — подчинение, послушание, здоровье, а главное, наследники. Вы, Императрица-мать, сами бы убрали меня с дороги, не считаясь ни с чувствами сына, ни с чем иным. Хохотнув, криво улыбнулась, не переставая изливать поток страшных фактов: — Шаманка понимала: так продолжаться не могло. Нужны были другие мужчины — не случайные, а из родов, чья кровь считалась сильной; вместе с Бао Чжэнхуэйем всё было рассчитано до мелочей. Судьбу империи переписали тайно, в жёсткой игре, о которой никто, никогда бы не осмелился заговорить… если бы не случай. Я же осознала весь этот ужас слишком поздно: очнувшись однажды после дурмана, с ужасом поняла — я изменила Императору. Вскочив, Её Величество начала метаться по комнате: то хихикала, словно над собственным безумием, то внезапно вскрикивала, разрезая тишину. Затем склонилась к мужу, заглянула в его глаза и, не отводя взгляда, прошептала так, что слова ложились и как удар плети, и как нежность: — Что бы со мной стало, если бы вы тогда узнали об этом, мой Господин? Вы когда-нибудь заступались за одну из своих женщин, даже при малой вине, даже без вины? С того дня я приняла правила этой игры. И чудом — или моим наказанием — стало то, что каждый раз рождался мальчик. Слушая признание, Император ощутил, как ледяной укол пронзил грудь. Дёрнувшись, он схватился за сердце. Пульс бился неровно, будто израненная бабочка, тщетно пытавшаяся взмахнуть оборванными крыльями. Дыхание стало рваным, во рту пересохло, ладони покрылись потом, а перед глазами сгущалась тьма. — Кто… из них?.. — голос вырвался с хрипом, едва различимым. Стены дворца, украшенные лаком и резьбой — красные колонны, позолоченные кисты и парчовые завесы, пахнувшие чаями и ладаном — казалось задрожали; воздух уплотнился, а шаги времени начали громко отсчитывать последние удары. Лица сыновей, запах зелий, шёпоты советников — всё пронеслось в сознании одновременно, смешавшись с предчувствием конца. Когда мир сузился до единственной точки боли, понимание пришло жёстко: власть — это не трон и не золото; власть — это хрупкая плоть над твоим разумом, способная предать даже сильнейшего в тот самый миг, когда он нужнее всего. Мать бросилась к нему, выкрикивая приказ: — Зовите лекарей! Супруга сжала его руку так крепко, точно хотела удержать жизнь силой, но тело уже не подчинялось; губы её без устали шептали, подобно древнему заклинанию, вплетая звуки в умирающее сознание: — Тяньжи… твой единственный истинный сын. Когда слова коснулись слуха, тьма сомкнулась окончательно, и дворец втянул в себя последний вздох Сына Небес. 🌿Ветер над рисовыми полями Каналы, вырытые руками тысяч людей, блестели под солнцем, словно серебряные змеи, несущие влагу к террасам. По склонам гор рис колыхался зелёными гребнями, и ветер, играя меж побегов, походил на музыканта, перебирающего струны. Стая белых цапель взмыла с отмели, а прозрачный воздух был наполнен ароматом свежести, трав и молодой жизни. На коне вдоль каналов ехала барышня Чэнь, всматриваясь, как вода пробивает себе новое русло. Сердце её билось в такт копытам, но тревожные мысли возвращались к главному: проект отца висел на волоске, и всё, что было создано стольким трудом, могло рухнуть. Основная часть сооружений завершена, однако далеко не всё доведено до конца. После смерти Императора чиновники растворились, казна погрузилась в вязкое ожидание, а новый Повелитель — Тяньжи — упорно хранил молчание. Наученная горьким прошлым своих родителей, Юньшу решила строить собственное гнездо. К её удивлению, оказалось, что семья Чэнь владела и землями, где когда-то обитала шаманка, — дебрями и пещерами, до которых никому не было дела. Никому, кроме неё. Теперь там кипела жизнь: рядом с девушкой были её надёжные спутницы — Мэйлин, руководившая небольшими постройками возле обгоревших строений шаманки, и Цзян Юйлинь, всё так же державшая на себе быт. За эти годы к ним прибилось множество обездоленных людей, и теперь в лесу было не четверо с детьми, а целая община. Никто бы не поверил, что в чаще, прозванной многими «проклятой Небом» — ведь именно туда в бурю ударила молния, поразив шаманку, — теперь бьётся сердце нового поселения. И всё же, сколько бы сил не уходило на новое строительство, мысли барышни Чэнь всё чаще блуждали за пределами этих земель. Новости из столицы долетали редко, но весть о том, что многие влиятельные дома затихли в ожидании перемен, тревожила. Лесная дорога вывела её к владениям князя Синьаня — уделу, который Император-отец выделил Линжую во внутренних, богатых провинциях. Этот шаг выглядел двусмысленно: с одной стороны, Повелитель желал держать под надзором важные земли, с другой — будто «почтил» старшего сына, даровав ему хлебное место. За годы, проведённые вдали от дворца, князь не стремился к шумной славе на пирах и не вмешивался в придворные распри, при этом его земли оставались богатыми и спокойными. Теперь же Линжуй отбыл в столицу, ограничившись лишь ближайшей свитой, чтобы присутствовать на похоронах отца, и его отсутствие затянулось уже на несколько месяцев. * Переплетённые ветви скрывали её от глаз часовых. Остановив коня в тени леса, Юньшу не приближалась к воротам и, оставаясь за пределами поместья, всматривалась в открывшийся перед ней вид: за белой стеной тянулся сад, где под присмотром женщин играли девочки. Меньшая бережно сжимала в ладонях цветок, тогда как старшая, хлопая ручками по воздуху, с восторгом пыталась поймать порхающую бабочку. Тонкий детский смех вдруг прервал лёгкий шорох — в траве мелькнул зверёк, дикая кошка. Старшая девочка сделала шаг к нему, и в тот же миг трава дрогнула: из зарослей поднялась мать-зверица, глаза её сверкнули хищным огнём. Не колеблясь, Юньшу ударила коня пятками в бока. Земля пронеслась под копытами, и в тот миг, когда хищник рванулся вперёд, она уже была возле ребёнка. Спрыгнув с седла, обхватила девочку, заслоняя своим телом. Пронзительный крик женщин остановил зверя. Кормилица, спотыкаясь, подбежала, вырывая малышку из рук спасительницы, прижимая к груди и сквозь слёзы шепча: — Милость небес… вы успели… Хищница оскалилась, однако, медленно пятясь, растворилась в лесной тени. А сад, ещё недавно полный смеха, теперь огласился криками и плачем. Юньшу же решила поскорее убраться, всё ещё слыша за спиной нарастающую суматоху: к месту происшествия сбегались стража и женщины из внутреннего двора. Объяснять, что занесло её к стенам княжеского поместья, не хотелось ни при каких обстоятельствах. Впрочем, тайное наблюдение не осталось тайной. Вскоре о случившемся узнала сама госпожа Синьаня — Ванфэй Ланьюй. Один из местных стариков проболтался, что столь стремительно мчаться верхом могла лишь барышня Чэнь: других девиц с подобной удалью здесь не знали. Догадка быстро превратилась в уверенность, и в ворота постучал посыльный с дарами и вежливым, но настойчивым приглашением явиться в дом княгини. Чашка едва не выскользнула из рук Юньшу, услышав эту весть. В памяти сразу ожил риск разоблачения — ведь её ещё могли помнить как «евнуха Юньжу», да и нынешний вид совсем не располагал к визитам: простая одежда, обветренное лицо, никакого блеска. Девушка заметалась по комнате, пока пухленькая Жуйтао и младшая сестра Сяо не преградили ей путь, расправив руки, словно заранее готовились к такому часу. Обе сияли глазами, не скрывая радостного нетерпения. — Сестра, теперь ты — дочь великого рода, а не мальчишка в казённом халате, — с упрямой уверенностью произнесла Сяо. — Сидеть и дрожать — вот уж точно недостойно семьи Чэнь! И точно в подтверждение её слов, судьба сама подкинула испытание. В последнее время к ним зачастил Чжоу Мушэн — прикрываясь доставкой писем от Юйчэна с дальних земель, но на деле, как догадывалась Сяо, ища повод задержаться рядом со старшей сестрой. Под предлогом «попрактиковаться в учтивых поклонах» или «показать, как держать кисть для нанесения румян» он то обнимал её за плечи, то отпускал двусмысленные похвалы, ясно намекая, что видит в ней не просто сестру друга. Юньшу, хоть и ощущала тайное удовольствие от мужского внимания, умело прятала его за сдержанностью, опасаясь подлить масла в огонь пересудов, которых и без того хватало. А вот упоминание самого Юйчэна каждый раз отзывалось в душе щемящей тоской. Переписка их была редкой, и всё же он находил время лично приезжать. Однако Сяо упрямо не выходила навстречу: для неё старший брат погиб вместе с семьёй — за свои поступки давно был ею «похоронен». Именно это ледяное упорство тревожило Юньшу сильнее любых внешних опасностей. Размышлять, впрочем, было некогда. Девушки решительно принялись за сборы, а дом погрузился в весёлый бедлам. — Да вы что творите?! — взвыла она, когда Жуйтао вооружилась восковой палочкой для эпиляции. — Меня же не замуж выдают, да и хозяина дома нет! Перед кем красоваться? — тут же прикусив язык, поспешила умолкнуть. Никто ведь не должен был знать о её чувствах к Линжую. — Тем более, — фыркнула Сяо, — значит, внимание Госпожи будет сосредоточено только на тебе. Потерпи! Юньшу визжала и возмущалась, когда её руки, ноги и прочие места избавляли от «лишнего», а Жуйтао приговаривала: — Ну-ну, не нойте, наконец-то я чувствую себя служанкой барышни, а не мужчины. Теперь будете гладкая, точно нефрит. Пусть вы пока и не собираетесь замуж, зато Господин Чжоу Мушэн будет заглядываться ещё больше. После этого пошло выщипывание бровей — она корчилась, то и дело хлопая девушек по рукам, но неуклюжие протесты тонули в их восторженном щебете. Потом последовали ванна с ароматными травами, масла, втираемые в кожу, и причёска, где каждая прядь укладывалась со старательностью, достойной дворцовых мастериц. Наконец, девушки облачили её в тщательно подобранный наряд, начав с тонких набедренных и нагрудных повязок, которые мягко подчёркивали линии тела, служа основой для всего остального. Ткань ложилась слоями: лёгкий, невесомый шёлк перетекал в более плотные переливчатые отрезы, оттеняя талию и придавая движениям плавность. Пусть жили они скромно, но Сяо всегда держала нос по ветру моды: слухи из столицы, образцы тканей, новые узоры и покрои — всё она впитывала жадно, тут же воплощая в шитье. Как мастерицу её знали многие, и потому в сундуках, даже в дни тягот, хранился хотя бы один наряд, достойный лучших наложниц дворца. Одеть его раньше было просто некому, да и повода не находилось, зато сейчас сестра развернулась вовсю, не жалея труда. Когда последние складки были расправлены, вышивка заиграла: не властные драконы, а изящные пионы, чьи лепестки словно колыхались при каждом движении, оживая в лазурных нитях. Поверх тонкой полупрозрачной шёлковой рубахи с широкими рукавами ниспадала длинная юбка цвета спелого граната, тяжело струившаяся складками; на плечи был накинут лёгкий шарф-накид, прозрачный, как утренний туман, застёгнутый у груди нефритовой застёжкой. В отражении бронзового диска Юньшу увидела не привычную мальчишескую тень, а утончённую красавицу — с сияющей кожей, мягким овалом лица и блеском глаз, которые теперь казались ещё ярче, подчеркнутые богатством ткани с узорами. Сяо и Жуйтао обменялись быстрым взглядом — их труд оказался не напрасен, поэтому в глазах обеих засветилась гордость. — Думаю, такую красавицу никто уж точно не признает, — с торжеством выдохнула Жуйтао. — А если и признают, то лишь для того, чтобы восхищаться, — добавила Сяо, важно скрестив руки. 🌿 Горячий чай Сад княжеского поместья утопал в аромате поздних пионов: тяжёлые бутоны склонялись к гравийным дорожкам, и среди этой тишины раздался смех ребёнка. Маленькая Юэ Няо, едва достигшая четырёх лет, ловила светлячка и так увлеклась, что едва не наткнулась на знакомую фигуру своей спасительницы, которая задержалась под прохладой персикового дерева, наблюдая за девочкой, невольно выискивая в её чертах отцовское сходство. В этот момент ребёнок, распахнув круглые, тёмные глаза, заметил вышитых соловьёв на саше у пояса и, раскрыв рот в восторге, потянул к нему ручки. — Покажи! — потребовала звонко и властно, топнув ножкой, словно перед ней стояла не почётная гостья матери, а простая служанка. Кормилица попыталась удержать ребёнка, но Юэ Няо уже повисла на рукаве барышни. «Настоящая любимица, избалованная вниманием отца», — с оттенком иронии отметила про себя Юньшу. На лице мелькнула лёгкая растерянность, однако в груди что-то смягчилось: она склонилась, развязала тесёмку и позволила девочке заглянуть внутрь. — Пахнет сладко, — шепнула малышка, прижимая саше к щеке. — Соловушки поют прямо на шёлке. Тонкая боль кольнула сердце барышни Чэнь: простая вещица, сшитая на память Сяо, неожиданно обретала иной смысл — превратилась в ниточку, связывающую её с этим домом, его детьми и женщинами, с жизнью, принадлежавшей Линжую. Самым пугающим было то, что раньше она изо всех сил старалась избегать встречи с ним, а теперь сильнее всего жаждала именно её — услышать голос, вновь увидеть любимые черты, вдохнуть привычный запах. Кормильце пришлось поспешно увести девочку прочь, но Юэ Няо, крепко прижимая к себе саше, ещё несколько раз обернулась. С той минуты украшение стало принадлежать только ей. * Аромат редкого чая Би Ло Чунь — «Изумрудные спирали весны», прихотливого в заваривании, но щедрого на вкус фруктов и цветущих деревьев, мягко витал в воздухе. Когда изящные чашечки наполнились прозрачным изумрудом, в покоях главной супруги князя воцарилась особая тишина. Полумрак скрывал лица, лишь золотые отсветы ламп пробивались сквозь ткань занавесей. И именно тогда, когда Юньшу вошла, Ванфэй Ланьюй едва заметно приподняла брови, на миг забыв о необходимости оставаться холодной и непоколебимой. Ей твердили, что эта девица — невоспитанная, грубоватая с простыми повадками. Но вместо этого перед ней предстала девушка, чьи движения дышали породой: плавный поворот шеи, лёгкая поступь, спокойная осанка — словно каждый жест был заранее выверен невидимой мерой. Взгляд госпожи скользнул к собственным наложницам: холёные, обласканные роскошью, они со своими жеманными улыбками и учтивыми манерами рядом с гостьей вдруг казались ничем непримечательными, лишёнными той свежести и внутреннего стержня, что оживляли её облик. Опустившись на подушку с выверенной грацией, родившейся скорее из необходимости, чем из привычки, Юньшу ощутила на себе множество взглядов — настороженных, завистливых, испытующих. Удивляло одно: рядом оказались лишь знакомые по дворцу наложницы; новых среди них не было. Тонкая усмешка мелькнула на лице младшей, она прикрыла её рукавом, перешёптываясь с соседкой. Старшая напротив — смелее, внимательнее — подалась вперёд, не скрывая интереса; в её глазах мелькнуло то азартное любопытство, которое рождается лишь на грани соперничества. Для барышни Чэнь же каждая мелочь здесь имела вес — она жадно впитывала убранство покоев, движения женщин, расстановку предметов. Всё это принадлежало Линжую, а потому становилось особенно ценным, даже если касалось лишь его наложниц. Внутри царапало странное чувство: ревность, боль и то неотвратимое влечение, от которого невозможно было отмахнуться. Осторожные вопросы посыпались один за другим, то с оттенком зависти, то с наивным недоумением: — И вправду вы не замужем? — не поверила одна, округлив глаза. — И сама ведёт строительство? — удивилась другая, почти шёпотом. — Как это вообще допустимо?.. — в голосе третьей звучало неподдельное потрясение, ведь для женщин дворца подобное переворачивало привычный мир. Вместо того чтобы выпрямить спину и заявить о своей силе, она отвечала мягко, с лёгкой улыбкой, позволяя их изумлению расти. А сердце в груди гулко отстукивало одно — ожидание встречи с господином. И лишь единственная женщина оставалась тише всех. Цзиньни, любимая наложница, глядела не на одеяния, не на чашку чая, а прямо в лицо Юньшу. В её глазах медленно рождалось узнавание, словно знакомые черты из прошлого вдруг начали проступать сквозь маску. Она не торопилась заговорить, только коснулась краем губ своей чашки, и от этого молчаливого внимания у барышни Чэнь холодком пробежало по спине — будто сейчас с неё сорвут тонкое покрывало и обнажат всё, что тщетно пыталась скрыть. 🌿 Видение соловья под крышей княжеского дома Недели спустя возвращение Линжу́я наполнило дом радостью: детский смех перекликался с мягкими шагами женщин, а улыбки казались искренними и беззаботными. Под этой видимой гармонией Ланьюй скрывала своё решение — умолчать о происшествии с дочерью. Малышка ведь едва не пострадала из-за недосмотра слуг и самой хозяйки, и лишь незваная соседка спасла её. Признание означало бы не только выставить прислугу в дурном свете, но и оголить слабость всего двора, поэтому княгиня заранее предупредила служанок: никаких слов, ни намёка.  Осторожность, впрочем, обернулась против неё. Она же не могла знать, что маленькая Юэ Няо — проказница с глазами-угольками, будто лунная птица вырвавшаяся из клетки, — гордо протянет отцу саше с вышитыми соловьями, подаренное гостьей. Знакомый узор обжёг Линжу́я: точно такие птицы украшали мешочки, что всегда носил при себе евнух Юньжу.      — Откуда это у моей дочери? — прозвучало громовым голосом. Служанки съёжились, не решаясь поднять глаза. Кормилица, вечно спотыкавшаяся на словах, на этот раз даже не попыталась солгать: знала, хозяин обман не простит. Поклонившись низко, она вымолвила правду — барышня Чэнь, проезжая мимо, заслонила маленькую госпожу от дикого зверя, а потом, по приглашению хозяйки, переступила порог дома и подарила девочке саше. Не проронив ни слова, Линжуй поднял старшую дочь на руки и направился в покои жены. Уже по одному его взгляду Ланьюй поняла — вина её неоспорима. — Я приказывал никого чужого не пускать, — слова ложились холодно, без оттенка эмоций. — Но... — начала она, однако он прервал: — Каждый, кто стремится приблизиться к нашей семье, ищет выгоду. Хуже того — может нанести удар. Случайностей не бывает. Этой выскочке не место под нашей крышей. Безапелляционный тон не оставлял простора для возражений — да в них и не было нужды. Ланьюй почти с облегчением выдохнула: всё решилось проще, чем ожидала. В глубине души она и сама знала — появление Чэнь Юньшу грозило раскрошить то зыбкое равновесие, которое ей с таким трудом удавалось удерживать. В тот вечер Линжуй явился к супруге первой, как всегда, в строгом порядке. Больше напоминая чиновника, исполняющего повинность, чем мужа, желающего близости. Когда-то звук его шагов за дверью заставлял её сердце учащённо биться, теперь же приносил одно лишь тяжёлое предчувствие. Вошёл, не задержав взгляда, как бы она ни старалась казаться желанной. Даже смущение пришлось подавить, надев вызывающе-откровенный наряд. — Тебе идёт, — только и бросил, раздеваясь с той же сухой сосредоточенностью, что воин, снимающий доспехи после битвы. Когда лёг на кровать, раскинув руки по сторонам, Ланьюй попыталась пробудить в нём искру прежнего жара. Провела пальцами по жёстким сухожилиям предплечья, по линии ключиц; губы коснулись груди, ласки становились настойчивее, опускаясь к животу и бедру. В ответ ощущалось лишь натянутое напряжение — движения механические, как заученный ритуал, без присутствия души. Подняв её за плечи, князь едва коснулся поцелуем изгиба шеи, и выдохнул в губы: — Дальше я сам… Холодная ладонь сжала женскую грудь, другая скользнула к ещё не до конца окрепшему члену, двигаясь в своём, только ему ведомом ритме. Затем, перевернув её на спину, навалился сверху, входя ровными, почти беззвучными толчками с прикрытыми глазами. В этой близости не было ни грубости, ни жара: всё напоминало игру теней за плотной тканью, где угадывались очертания, а сама жизнь оставалась скрытой. Лежа под ним, она ощущала не мужчину, некогда пылавшего огнём и манившего силой, а пустую оболочку, внутри которой замерла буря. Он завершал акт всегда одинаково — без поцелуев, восторженных вскриков, без вспышек. Просто отстранялся в последний миг, избегая оставить в ней хотя бы крупицу своей плоти. Пусть знахарки готовили отвары, знал: наложницы хитры и умеют обмануть любую предосторожность, потому не доверял никому, кроме себя. Уходил сразу, не задерживаясь ни на одно дыхание дольше, словно боялся услышать рядом стук её сердца. После, приказывая никому его не беспокоить, подолгу сидел в своём кабинете у тлеющих углей, наблюдая, как искры одна за другой гаснут в серой золе. Иногда же, прижимая к себе двух дочерей, поднимался вместе с евнухом Суньго на крышу и молча всматривался в звёзды, пока девочки не засыпали у него на плечах. Больше детей Линжуй не хотел, как не хотел и новых женщин. И всё же по заведённому порядку посещал покои наложниц — но выглядело это как исполнение сухой повинности: никому не отдавал предпочтения, в чьих бы то ни было ласках не искал утешения и никогда не задерживался дольше положенного. Прежний искусный любовник, о котором шёпотом говорили во дворце, исчез; остался лишь чужой и холодный мужчина. Супруга терялась в догадках: неужели его сломило поражение в борьбе за наследие? Или душу вытравила смерть младшего брата, слившаяся в одно с полученными ранами? Объяснения она искала вновь и вновь — и всякий раз тщетно. Только Суньго знал истину. Замечал, как господин вздрагивал от случайно обронённого имени, созвучного «Юньжу», и как в глубине глаз вспыхивала бездонная боль, тут же тонущая в ледяной пустоте. Евнуху было ведомо, отчего бурный поток жизни иссяк и обратился в неподвижную гладь. Но поделать ничего не мог, оставаясь немым свидетелем медленного угасания человека, ещё недавно одним дыханием державшего вокруг себя весь мир. 🌿 Император едет смотреть на каналы Тяньжи устал от слов, от бесконечных докладов, где за канцелярскими витками пытались спрятать суть. Правда одно имя настойчиво всплывало в бумагах: «барышня Чэнь», «наследница Яньгуна», «восстановила сеть», «не запросила средств из хранилищ». Одни втайне восхищались, другие скрежетали зубами. А дело, между тем, было сделано — каналы построены, вода пошла. Народ же молился не богам, а тому, кто некогда был никому не известным чиновником, а теперь вошёл в летописи вместе с женщиной в вуали. Император нахмурился. — Сами пишут, что без трона справилась, — пробормотал, вдыхая лекарственные травы. — А если завтра сама справится с мятежом? Или с голодом? Что тогда мы — украшение на ширме? Отдавая приказ: — Готовить поездку. Официально — в честь завершения работ по водоснабжению Цзяннаня. Негласно — чтобы взглянуть в глаза той, что сделала невозможное, и понять: дура, гений или угроза. Заодно решил заехать к Линжую. Формально — «по дороге», а на деле — проверить, не пустил ли старший брат корни, не расправил ли ветви. Императрица-Жена пыталась возражать, но он лишь отмахнулся. Хворый, но не слепой, Тяньжи понимал: Империя держится на личностях, не на законах. Процессию сопровождали охрана, лекари, евнухи, чиновники из Управления общественных работ. А у ворот владений бывшего Первого принца, ныне князя Синьаня, «случайно» ожидал караван Цзюньханя, Второго принца, которому после смерти отца достался удел поменьше и подальше. — Услышал о поездке и не смог удержаться, — начал он, когда позволили приблизиться к императорскому экипажу. — Всё же мы братья, но почему-то редко собираемся. — Особенно если один правит Империей, другой живёт в кабинетах, а третий — среди разврата и вина, — холодно усмехнулся Линжуй, встречая их у ворот. Усталость ушла. В его взгляде теперь жили отрешённость и ирония. Склоняясь, как подобает, он не выдал ни тени своих мыслей. — Как дела, старший брат? — Цзюньхань, проходя мимо, хлопнул его по плечу. — Вино своё варишь или у бедняков отбираешь? — Своё. И меч держать не разучился. Хочешь, проверим? — Попозже. Сначала рыбу половим, пока Повелитель пьёт травяной отвар. 🌿 Пыль дорог, шелк на плечах и чужая кровь в венах Братья наслаждались воссоединением, словно прошлое — с его амбициями, битвами за трон и тяжестью утрат — никогда не существовало. Будто они действительно были семьёй. По-настоящему. Без интриг и без короны, что давит сильнее любого груза. Император, устроившись в прохладе павильона, наконец увидел своих племянниц: Юэ Няо — старшую дочь от супруги, непоседу и щебетуху, и Аи — младшую, рождённую наложницей, тихую, с внимательными глазами. На этот раз он не собирался читать нравоучений о браках, продолжении рода и прочих формальностях, звучавших при каждом визите как заученная молитва. Вместо этого с ленивой полуулыбкой спросил: — Почему ты до сих пор не познакомился со своими соседями, с семейством Чэнь, брат? Слегка повернувшись, Линжуй без нажима, но твёрдо ответил: — Не люблю вмешиваться в чужие жизни… как не потерплю вмешательства в свою. Тяньжи едва заметно кивнул, словно принимая к сведению, и, опершись на подлокотник, проговорил с усталостью старика, которой ещё не должен был обладать: — Думаешь, спрятавшись в глуши, найдёшь покой в душе? «Что ты знаешь о душе, брат?» — хотел было сказать князь, но вслух произнёс: — В этой глуши есть достойные занятия, мой Император. Завтра, если позволите, охота. Махнув рукой, мысли Его Величества уже были в другом месте — на встрече с женщиной, которую половина Империи называла чудом, а вторая половина — угрозой. Конечно, нашёптывали и о колдовстве, но кто, как не Тяньжи, очень хорошо понимал цену этому шепоту: слишком много судеб сломано под подобными предлогами, слишком много крови пролито. * Наутро из лагеря Императора в поместье Чэнь прибыл гонец с высоким поручением. Юноша в багряной жилетке, сопровождаемый двумя стражниками, вручил свиток и произнёс торжественно: — Его Величество повелевает… явиться немедля. Свиток Юньшу приняла обеими руками, склонив голову в благодарственном поклоне, и вслед за ней столь же почтительно склонились сестра с братом и слуги, ни словом не нарушив церемонию — таков был закон перед Сыном Неба. Посланник, удовлетворённый приёмом, позволил себе отведать вина с угощениями, предложенными хозяевами, после чего отбыл, оставив за собой тягостное ощущение надвигающейся грозы. Лишь когда шаги стражи стихли за воротами, напряжение прорвалось наружу. — Мы не готовы! — Сяоли, задыхаясь, вцепилась в рукав сестры. — Сейчас?! А если он узнает?! — Узнает не раньше, чем я сама дам повод, — ответила старшая сестра, сжав пальцы. Уверенность звучала в голосе, только в глубине глаз плескалась тревога. Ведь предстояло встретиться с тем, кому когда-то служила, чьё слово уважала и, быть может, к кому питала нечто большее, чем позволено. Сильнее же страха перед собственной тайной был другой: пятнадцатилетний Яньшоу, теперь учившийся дома, был живым опровержением официальной версии. Стоило кому-то догадаться, и судьба семьи решилась бы в одно мгновение: головы снесли бы, как спелые плоды с дерева. Напоминая испуганную птицу, Жуйтао всплеснула руками: — Да вас не встреча, а позор ждёт! Придворный визит, а у нас ни приличных серёжек, ни новых туфель! Это же сам Император! — Её глаза блестели от ужаса. — Пудры — больше! Эта подвеска слишком скромна! — заголосила она, метаясь по покоям. — Волосы… Боги, мы не успеем их уложить! Младшая барышня Сяоли, сядьте! Я сказала — не вертитесь! — Это деловая встреча, Жуйтао, а не смотрины, — остановила её Юньшу, мягко перехватив руки. — И если Его Величество сдержит обещание своего отца… мы сами решим, с кем идти по жизни. Волна приготовлений захлестнула дом. На Юньшу надели полупрозрачную синьи цвета цветущей сливы, под которой угадывались завязки мохуна с вышивкой лотосов. Пэйбо из тончайшего шёлка, переброшенный через плечо, мягко струился, словно солнечный луч. На поясе — лишь скромный символ рода, а волосы убрали в строгий пучок, украшенный серебряной шпилькой в форме ириса. Сяоли предстала в розовом наряде — лёгком, как персиковая ветвь в цвету, с ожерельем из лунного камня и румянцем, делающим её похожей на воплощение самой весны: нежной, трепетной, чуть наивной. А Яньшоу облачили в простую синюю тунику и короткий жилет; волосы собрали в узел, взгляд же оставался упрямо-твёрдым. Его готовили как наследника рода Чэнь, но к встрече подобного масштаба не подготовил никто. Когда повозка тронулась, а за окнами замелькали цветущие поля, строящиеся дамбы и гнезда аистов, старшая сестра прижала к себе брата, прошептав едва слышно: — Что бы ни случилось впереди… отец бы гордился нами. Впрочем, в глубине груди, где-то за маской спокойствия, снова и снова стучалась мысль: «Он увидит меня. Увидит — и, может быть, узнает. И что тогда?» 🌿 Ткань молчания Повозка остановилась у ворот поместья Линжуя. Тишина стояла такая, что слышалось, как ветер шелестит листвой в старом саду и, где-то вдали, рвано кричат журавли. С опущенной головой Юньшу безмолвно взывала к небесам, надеясь лишь на одно — чтобы никто не узнал их. Привычная широкополая шляпа с лёгкой вуалью скрывала лицо, и последние годы она почти не расставалась с ней, словно прятала под тонкой тканью не только черты, но и саму себя, изменённую временем и испытаниями. Слуги провели их во внутренний зал, украшенный в цветах осени: охра и алый, местами вытертое золото. На низкой платформе сидел Тяньжи — в лёгком одеянии, без знаков власти, но с той сдержанной осанкой, которая не оставляла сомнений его статуса. Он поднял взгляд при звуке шагов. И замер, когда старшая барышня Чэнь сняла шляпу. Просто — потому что так надо. Повелитель привстал, скорее от неожиданности, чем из почтения. Перед ним оказалась девушка — стройная, с ясными чертами лица, гладко зачёсанными волосами и пронзительным взглядом, в котором угадывалось что-то тревожно знакомое. Боль, которую память давно вытеснила, но тело всё ещё помнило. «Её лицо… где-то я…» Мысль оборвалась, потому что рядом стоял юноша. Тяньжи побледнел. — Имя? — Чэнь Яньшоу, мой Повелитель, — наследник рода произнёс это спокойно, даже холодно. Юньшу лишь краем сердца ощутила — в нём ещё живёт не прощённое чувство к «братьям», пусть и не по крови. Его Величество провёл рукой по лицу, будто стирая наваждение. «Нет. Это не может быть он. Тело было… тело было… И мать уверяла…» Внутри сжало так, что он вынужден был резко отвернуться, отказываясь продолжать разговор в зале. Воздух — вот что сейчас было необходимо. — Идёмте, — бросил коротко. — Покажите мне работу, которой столь гордятся. Процессия двинулась по насыпи вдоль новоотстроенного канала. Влажный воздух, насыщенный рисовыми полями и всплесками воды, обволакивал, но Император не смотрел ни на кого. Его взгляд цеплялся за кладку, за шлюзы, за чистые траншеи — за любую деталь, лишь бы не возвращаться к лицу, что преследовало мысль. — Всё это возведено без казны, уже после смерти моего отца? — спросил, не удостоив Юньшу взглядом. — Да, — ответила тихо. — Пришлось искать иные пути. Личные вложения. Всё, что осталось от матери и… наследства младшего брата. Остановить стройку было бы предательством. — Скромно, — произнёс Повелитель, скользнув взглядом по её одежде. — Ни амбиций в словах, ни в одеянии. Ткань её платья была неброской, перелицованной не один раз; вышивка лишь скрывала старые швы. Украшений — минимум: подвески из старого ларца. Ни тебе золотых нитей, ни жемчуга. Слухи о богатстве семьи оказались пустыми. Когда они подошли к дамбе, толпа уже ждала: люди — простые, загорелые, с уставшими лицами испещрёнными морщинами труда, склонялись низко, приветствуя Сына Неба. — Да пребудет имя ваше и имя вашего отца в веках, как текут эти воды! — гремели голоса. — Благодарим за дело господина Чэнь! — Хвала духу покойного министра! Не прозвучало её имени. Ни один взгляд не скользнул в сторону Юньшу. Стоя рядом, видела, как Тяньжи, чуть прищурившись от солнца, принимал благодарности, отдавал распоряжения, внимал чиновникам и старосте, и ни единого слова не сказал о том, чьими стараниями возводились эти каналы. Всё выглядело естественно — поэтому она мысленно убеждала себя: «Так и должно быть. Это не для меня. Это — ради него. Ради отца. Ради всех, кто пьёт воду и кормит семьи из этих полей». Но шаг Императора неожиданно замедлился. Уже собираясь уйти, он произнёс негромко, почти не глядя: — Назначу комиссию. Пусть проверят всё. Возможно продолжите… с моей поддержкой. А потраченное возместим. — И вдруг мягче, тише, чем звучало прежде, добавил: — Старшая барышня Чэнь, чего бы вы хотели лично для себя? Дрожь прошла по телу, будто лёгкий ветер тронул кожу; губы пересохли, дыхание сбилось. Хотелось склониться, прошептать: «Ничего», — и исчезнуть в людской толпе. Но голос всё же сорвался, хриплый, неровный: — Есть… одна просьба, Ваше Величество. В обители при храме Предков держат женщину… зовут её Фаньяо. Она не безумна, как о ней шепчутся. Когда-то она принадлежала вашему отцу, покойному Императору. Я прошу, позвольте забрать её в своё поместье, под мою защиту. Молчание продлилось несколько ударов сердца. Повелитель чуть отвернул лицо, взгляд его затуманился, словно видел не толпу у дамбы и не поля вокруг, а воспоминания, давно погребённые. На прощанье бросил сухо, без оглядки: — Вы могли бы попросить большего… ваша просьба одобрена. Юньшу опустилась в глубокий поклон, коснувшись лбом земли, ощущая, как взгляд Яньшоу прожигает ей спину. Позже заметила: брат смотрит иначе, чем прежде; в его глазах больше не было детской растерянности — лишь благодарность и понимание. Он знал: наследником его звали не только потому, что он сын великого рода, — за его спиной стояла сестра, готовая бросить вызов и времени, и самому трону. 🌿 Взгляд вдаль Среди шелеста листвы в садовой беседке голос Тяньжи звучал низко, словно сам ответ был ему уже известен: — Ты уверен? — Да, Ваше Величество, — Вэньлинь подтянул кожаный ремень дорожной сумки. — Я не бегу, просто ухожу. От придворной гнили, от пустых поклонов, от жизни, где моё имя всего лишь строка в списке наследников. Хочу дышать. И не мешать братьям. Император смотрел долго, тем самым взглядом, каким провожают близкого человека, внезапно понимая: перед ним стоял не враг, а человек выбравший иной путь, идущий вразрез с дворцом. В эту паузу, как всегда бывает, прошлое прорезало память острым осколком… После похорон отца его свалила лихорадка: жгучее удушье, бессонные ночи, слабость в каждом движении. Лекарства прислала Императрица, принесла их сама Гуань Рэй. В тот вечер в покои заглянул Четвёртый принц. Невзначай он заметил, как служанка высыпала в напиток щепоть незнакомого порошка. Тогда не придал значения — эта женщина служила дому Чжао дольше, чем сам он жил на свете. Но позже брата вырвало, он задыхался, и лишь отчаянный крик Вэньлиня привёл лекарей вовремя. Через несколько дней, оправившись и осмыслив произошедшее, молодой Повелитель приказал допросить Рэй. Пока без пыток — Императрица стояла горой за её невиновность. Ни угрозы, ни расспросы не смогли выдавить из неё признания. Всё изменилось, когда в мрачные своды «Каньсы» вошёл сам Тяньжи: ещё бледный, но уже твёрдый в своём решении. Рэй же осмелилась выдвинуть условие — присутствие Четвёртого принца. Поразив всех, она опустилась в низком поклоне. Не перед Сыном Неба — перед своим истинным господином, Вэньлинем. И тогда заговорила. Речь её хлестала, будто кровь из давней раны. Больше двадцати лет назад она исчезла из родного дома после гибели жениха. Смерть Ху Циньхая списали на разбойников, хотя сердце подсказывало — это был чей-то умышленный приказ. Оставив фамилию и прошлое, девушка купила место во дворце, шаг за шагом поднималась от прачки до доверенной служанки в покоях Императрицы. Годы слушала, наблюдала, собирала крохи чужих признаний, тени разговоров, обрывки писем. Наконец узнав правду. Её возлюбленный, летописец Академии каллиграфии, человек честный и благородный, был вызван на «аудиенцию» к Императору. Однако Повелитель в те дни отдыхал в предгорьях. Одурманенного, опоённого, его провели в пустые покои. Там, в маске, его встретила Императрица — сама не зная, кто оказался перед ней. Свидание стало первым и последним, но завершилось зачатием. Через девять месяцев в покоях появился ребёнок — мальчик, Вэньлинь. Крепкий, красивый, умный, с чертами отца. Ху Циньхай вскоре почувствовал неладное: слишком много совпадений, слишком быстро в нём зародились сомнения. Он начал искать ответы, задавать вопросы — этим же подписав себе приговор. Генерал Бао и шаманка быстро устранили угрозу, его смерть списали на разбойников, а расследование так и не началось. Только ветер за окнами нарушал молчание, выл предвестием беды. На лице Рэй не было тоски покорной рабыни — в её чертах застыла решимость исповедующейся. — Он мёртв, — голос сорвался, и стало ещё тише, — но его кровь течёт в жилах Четвёртого принца. — Ты хотела возвести его на трон? Убив меня? — Тяньжи прищурился, сцепив пальцы в замок, хотя ответ был очевиден. Ответом прозвучал смех — горький, звенящий, от которого даже факелы дрогнули в железных держателях. Не к Императору она обращалась, к Вэньлиню, который застыл, будто земля ушла из-под ног. — Да, — выдохнула просто, без колебаний. — Хотела, чтобы смерть возлюбленного не оказалась напрасной. Чтобы вы все поняли, в его сыне — чистая кровь и ясный разум. Этого достаточно, чтобы быть достойным. Повисла тишина, и лишь редкие капли с каменного потолка падали вниз, отсчитывая мгновения, словно песчинки в небесных часах. Очнувшийся Четвёртый принц дрожащими руками оттолкнул её, когда она коснулась подола его одежды: — Значит… ты нарочно соврала и не пустила меня с братом и Юньжу на прогулку? Ты знала, что их убьют?! — Не знала. Лишь подслушала, как Императрица перешёптывалась с даоской. Проследила. Видела, как та выскользнула за ворота. Только потом узнала, что вы выехали из дворца. — Но… ты могла спасти всех! — голос срывался, жилы на шее натянулись, глаза горели. Пока они говорили, в мозгу Императора медленно прорастало осознание: мать готовила дорогу «истинному сыну», убирая с неё преграды — братьев, как ненужные камни на доске. Даже сейчас его душа из последних сил пыталась оправдать её: «Она делала это ради меня…» Но взгляд в глубину этой тьмы означал увидеть собственное отражение по локоть в крови. — Я спасала того, в кого верила, — прошептала Рэй. Опустившись на колени, Вэньлинь закрыл лицо руками. Слова звучали уже не к ней, а в пустоту: — Брат… мой Император… скажи… мы все сошли с ума в этом дворце? Ради этой проклятой власти?.. Дальше дни смешались. Он бродил без цели, пока не упал и не очнулся лишь в собственной постели после горячки. Гуань Рэй, прожившая всю жизнь в темноте собственной боли, так и не нашедшая даже тонкой нити к свету, была казнена по приказу Императора быстро, без долгих слов. Ещё одна сломанная судьба. Ещё одна ненужная смерть. Тогда Вэньлинь пал ниц и попросил о милости — лишить его титулов, даровав «покой мирского пути» вместе с новым именем. Отныне он значился как «учёный-отшельник Вэнь Чжао» — без рода, без привилегий, без прошлого. В императорском указе значилось: «Он отрешился от суеты и вступил на путь поиска Истины, как благородный муж, познавший тщету мира». Даровав брату свободу, Тяньжи потребовал лишь клятву — сохранить молчание, скрыть правду от Линжуя и Цзюньханя. Ирония жгла сердце Повелителя: некогда он планировал передать власть именно Вэньлиню, если хватит сил выстоять. Но все замыслы рассыпались, как лёд на промёрзшей луже, только с той разницей, что лёд мог растаять и вернуться в прежний облик, а их семья — никогда. Когда измученный и исхудавший четвёртый сын поднял глаза на мать, внутри не дрогнуло ничего. И её взгляд встретил его той же пустотой. А Император продолжал молчать. Для него принцы превратились не в фигуры в игре, не в наследников — а в зрителей трагедии, начавшейся до их рождения. Через несколько недель, после суда над Гуань Рэй и болезни Вэньлиня, Линжуй увёз брата в своё загородное поместье. Там стены хранили детский смех, а пруды отражали небо чище, чем в запретных садах дворца. Здесь не слышалось вечного шороха евнухов, не давило дыхание власти. Только ветер гнал волны по бамбуку, а издалека доносились голоса простых людей. * Отпив чая, Император вернулся из своих тяжёлых дум и проговорил медленно, словно взвешивая каждое слово: — Мы выросли в клетке. Теперь один за другим вылетаем через сломанные прутья. — Вы стали Сыном Неба. Линжуй — привратником своей собственной вины. А я… я просто хочу понять, кто я такой без всего этого — тихо ответил Вэньлинь. По полу, на который едва пробивались солнечные полосы, скользнула тень. В беседку вошёл Цзюньхань, с кувшином вина и насмешкой в уголках губ: — Поосторожнее, братец. Увидишь мир — разочаруешься. Он совсем не похож на сказки кормилиц.     — Лучше грязная реальность, чем ложь в позолоте, — отрезал тот. — Кстати, тебе тоже стоило бы однажды протрезветь и уйти. Смех Второго принца прозвучал хрипло, без злобы: — Если всё-таки вернёшься с найденной душой — расскажи, как это. Вэньлинь повернулся к Линжую, стоявшему неподвижно в тени. — Старший брат… — Не оправдывайся, — прервал он. — Иди. Но помни: даже самая длинная дорога начинается с первого шага. Не забывай, кто ты. — Не забуду, — тихо произнёс бывший Четвёртый принц. — Потому что наконец знаю, где мои корни. Он поклонился не как наследник — как человек. Накинул плащ, бросил последний взгляд на братьев и шагнул за ворота поместья. Ветер подхватил простые одежды, словно приветствуя нового странника, а за холмами уже начиналась иная глава — без титулов, без масок, без дворца. 🌿 Рис, приправленный гневом После утренней аудиенции Юньшу сбросила с плеч тяжесть формальностей. Переодевшись в простое платье из тонкой домотканой ткани, без шелков и вышивок, без гребней и подвесок — только лёгкая, пыльно-серая шляпа с тёмной вуалью — вышла к конюшне. Скакун фыркнул ей навстречу, работники склонились в поклоне, но жестом она остановила их: «Без формальностей». Хотелось тишины и земли — той самой, о которой они когда-то мечтали с отцом, представляя её плодородной и живой, а теперь раскинувшейся на мили. На полях жизнь бурлила: девушки с закатанными рукавами перебирали проросший рис, мужчины выравнивали плотины, переговаривались, смеялись, спорили. Над всей этой суетой витал густой запах сырой земли, приправленный разнообразьем летних трав, напоминая: жизнь продолжается. Но недалеко, за пригорком, раздавался лай, крики с топотом лошадей. В угодьях князя Синьаня началась охота — загонщики гнали зверя. Во главе погони несся Цзюньхань, захмелевший от вина и азарта, едва держась в седле; казалось, умнее хозяина в этой скачке был только конь. — Кабан! Вон он! — раздался крик среди мужчин. Из высокой травы вырвалась тёмная туша — огромный вепрь, с жёлтыми клыками, пеной у пасти да взглядом, полным безумия. Он рвался к лесу, но стрела, пущенная принцем, вонзилась ему в хребет; вторая поразила бок. Обезумевший зверь развернулся и, ломая траву с кустами, ринулся прямо на всадника, с рыком, от которого пробирало до костей. — Ваше Высочество! Берегитесь! — орали отовсюду. Лошадь встала на дыбы, сбросив всадника, как ненужный груз. Вырвался глухой стон Цзюньханя, рухнувшего прямо в грязь — на межу с землями рода Чэнь. Издали слышались приказы Линжуя, но стрелы сыпались, не долетая до цели: густые заросли скрывали зверя, да и подойти ближе времени не оставалось, а риск зацепить принца делал точный выстрел почти невозможным. С рисовых террас к ним уже мчался конь, словно вихрь, взметая брызги воды, смешанные с зелёными побегами. Наездница пригнулась к гриве, удерживая бешеный темп, и ещё на скаку сорвала с головы шляпу — коса разметалась по плечам. Взгляд сосредоточенный, холодно рассчитывающий расстояние. Конь вздрогнул, заметив перед собой кабана, резко встал, брыкаясь от ужаса. Юньшу почти выдернуло из седла, но она успела спрыгнуть сама, мягко приземлившись в грязь возле принца. Ноги по щиколотку в вязкой жиже, дыхание сбито, руки быстры. Одним движением девушка выхватила стрелу из валявшегося рядом колчана, другой подняла лук, натягивая тетиву до предела. — Прости, дух леса, — шепнула. — Но я должна защитить. В ту же секунду кабан рванулся в прыжке; лук взвизгнул, стрела сорвалась и вонзилась прямо ему в сердце. Туша вепря, будто взмыв в воздух, рухнула с глухим хрипом. Выдохнув, она подошла ближе. Колени дрожали, и всё же присела, приложив ладонь к голове мёртвого животного. Губы едва шевельнулись, повторяя её неизменное прощение всякой жертве леса, будь то по надобности для жизни или ради еды. Лишь потом подняла глаза. — Вы безрассудный взрослый мальчишка, а не Господин, — тихо, но жёстко бросила, глядя на всё ещё сидящего в грязи Цзюньханя, явно протрезвевшего в миг. — В следующий раз подумайте, кого вы подвергаете опасности — себя, людей, животных… или собственную честь. Хотел что-то сказать, но только сглотнул, сам не понимая, что поразило сильнее — меткость этой выскочки или то, что она осмелилась смотреть прямо в глаза, не признавая в нём ни мужчину, ни принца. Барышня Чэнь сделала прощальный поклон и, не задерживаясь, развернулась к коню, повод которого всё ещё судорожно сжимал сельчанин. Из тени деревьев её уход сопровождал холодный, сосредоточенный взгляд, не мигающий ни на секунду. Линжуй, крепко сжимая пальцы на луке, не спешил выходить из зарослей. Увиденное задело глубже, чем он позволял себе признать. До сих пор лицо соседки скрывала вуаль да простая одежда, фигуру угадывать было трудно, а теперь она стояла к нему спиной — он видел лишь силу её движения, решимость, так и не разглядев черт. Но сомнений не оставалось: именно она решилась на этот безрассудный шаг. Другой бы не осмелился. Внутренний голос язвительно подсказывал, что наблюдает он не из-за женщины — нет, лишь ради контроля над ситуацией, чтобы знать, кто и что находится в его владениях. Однако собственные оправдания звучали неубедительно. Чужая смелость не отпускала, раздражала и одновременно странно будоражила кровь, давно привыкшую к ледяному спокойствию. Под вечер, когда створки ворот поместья князя с грохотом распахнулись, во двор внесли добычу. Кабан — огромный, тёмный, словно высеченный из ночи, с раной точно в сердце — лежал на подстилке у входа в главный павильон. Он смотрелся символом силы, добытой ценой унижения, и победы, с горечью позора. 🌿 Трофей без славы Император устроился в кресле с высокой спинкой, укрытый плащом. На лице исчезла привычная усталость — глаза сверкали живым, насмешливым блеском. Пальцы отбивали ленивый ритм по подлокотнику, когда он перевёл взгляд с туши кабана на старших братьев. — Ого, какой трофей, — прищурившись, съехидничал с нарочитой оживлённостью. — Кого же поздравлять с такой удачей? Раздражительные движения подходящего Линжуя, выдавали нежелание признавать очевидное. — Соседку, — бросил зло, искривив губы. В его устах слово зазвенело оскорблением, сродни «ведьме» или «самозванке». Горечь рождалась не от зависти и не от ревности. Чужая дерзость пробила броню там, где никто не мог прикоснуться годами, — будто выстрел рассёк мрак, в котором он привык жить. — Ну вот, — протянул Тяньжи, лениво усмехаясь, — значит, не я один тут немощный. Вас двоих, грозных тигров, уделала девчонка. Наслышан-наслышан: один с лошади грохнулся, другой — и вовсе в зарослях потерялся. Цзюньхань хрустнул пальцами, скрипя зубами. Линжуй промолчал, глядя в рану на туше, словно она язвительно смотрела прямо на него. — Надо бы отправить подарок, — продолжил Император, склонив голову набок. — Всё-таки спасла нам второго брата. И стрелу пустила точнее, чем вся ваша доблестная компания. Что нынче дарят героиням? Шёлк? Золотую подвеску? Или целый участок леса — пусть дрессирует зверей и вас заодно? Хмыкнул добродушно, добавляя тише, с нажимом: — Или ты сам, князь, преподнесёшь ей что-то? Всё-таки соседка. Не по чести — проиграть и даже не поблагодарить. Резкий выдох сорвался у Линжуя, словно он сдерживал злость или стыд. Это обсуждение било по нервам. Особенно здесь. Особенно вслух. — Женщина не должна так себя вести, — процедил он. — Бросаться под копыта, хватать оружие. Это безумие, не доблесть. — А ты, значит, любишь покладистых и безмолвных? — усмехнулся Император. — Ха. Времена меняются, брат. Теперь женщины убивают кабанов, а мужчины… — он кивнул на повязку на руке Цзюньханя, — …молча зализывают свои раны. За ширмой, не шелохнувшись, стояла Ланьюй. Она вышла ненадолго — вдохнуть свежего воздуха, пока ребёнок спал, — и уже собиралась вернуться, но шаги замерли, остановленные голосами. Осталась. Не ради сцены. Не из ревности. Просто… слушала. Улыбка скользнула по губам неожиданно. Не радость — скорее узнавание. Муж звучал иным: не холодным, не выхолощенным, не равнодушным. Он горел. Пусть злостью, пусть от унижения, но горел. В его голосе дрожала жизнь: возмущение, ярость, разочарование — всё настоящее, не замурованное в ледяные стены. Вернулся тот Линжуй, который когда-то спорил до хрипоты, сжимал кулаки и отстаивал своё. Значит, он не исчез. Ветер качнул колокольчики у двери, и их тихий звон вытолкнул её из задумчивости. Ланьюй скользнула за поворот, растворяясь так же тихо, как появилась. Нужно было время всё обдумать. «Ты всё ещё можешь чувствовать», — с теплом мелькнула мысль. И тут же кольнула тревога: слишком давно он не позволял себе столь сильных эмоций ради кого-то другого. Тем более — ради женщины. 🌿 Под маской заботы Император покинул поместье, а вслед за ним с трудом выпроводили Второго принца, который до последнего ворчал, что непременно надо: «съездить в усадьбу Чэнь и указать этой неотёсанной выскочке её место». Лишь когда его экипаж скрылся за воротами, во дворе воцарилось облегчение. Линжуй тоже позволил себе глубокий выдох: слишком утомительным оказалось соседство с неугомонным братом. Только слова Его Величества — «надо отблагодарить соседку за спасение» — никак не выветривались из памяти. На первый взгляд это выглядело лишь формальностью, но внутри разгоралось куда более личное желание: встретиться с женщиной, в которой он неожиданно ощутил соперника. Именно здесь решилась воспротивиться Ланьюй. Слишком хорошо она знала мужа: уловила едва заметный блеск в его глазах, поняла — это не случайная прихоть, а интерес, опасный для неё. Стараясь придать голосу невозмутимость, произнесла: — Благодарность — излишняя. Эта барышня давно перешагнула порог юности. В соседних уездах её называют «пересидевшей цветение». Между прочим, вокруг неё всё ещё вьются молодые господа, что само по себе позорно. Уж поверьте, мой Господин, вам не стоит мараться этим. — Вижу, вы осведомлены слишком хорошо, — даже не взглянул на супругу, лениво перебирая свиток в пальцах, будто строки на пергаменте занимали его куда больше. — Старшая дочь министра земледелия… Семья едва выбралась из тени, а теперь эта юная девица выстраивает путь к процветанию и славе, словно опытный стратег. Принимает гостей так, будто сама глава рода. В Поднебесной, где женщинам велено лишь слушать да повиноваться, — такое дерзновение почти забавно. Любопытно... После сказанного позволив себе усмешку, в которой едкая насмешка перемешалась с редкой тенью восхищения. — Любопытство может обернуться… — запнулась, подбирая правильное высказывание, — непредсказуемыми последствиями. — Для меня? — взгляд князя наконец поднялся, холодно коснувшись её лица. — Или для вас, супруга? Тонкие плечи едва заметно дрогнули, но улыбка осталась на месте. — Я лишь о вашей чести забочусь. — Моя честь слишком крепка, чтобы её поколебала одна барышня, — сухо отрезал, вновь уткнувшись в свиток. Невыносимое чувство утраты поднималось в груди Ланьюй: ещё шаг — и последние искры внимания князя могли угаснуть. В этот миг, точно рассчитав момент, вмешалась Цзиньни — наложница, умевшая жалить так, что следы оставались надолго. С изящным полупоклоном её голос мягко вплёлся в разговор:    — Говорят, у неё есть младшая сестра. Красота и талант — словно отражение в воде. Разве не слишком дерзко хранить под одной крышей двух таких жемчужин, когда в доме нет ни отца, ни деда, ни братьев, чтобы устроить их судьбу? Слова, сладкие на вкус, несли в себе скрытый яд. Усмешка скользнула по губам мягко, но в глубине глаз промелькнуло тревожное беспокойство — страх, что чужой свет способен заслонить её собственное сияние. Прикосновение к его руке выглядело случайным, однако пальцы задержались на запястье чуть дольше, чем дозволяла придворная учтивость. Поправив складку на рукаве с нарочитой заботой, она понизила голос, будто доверяла сокровенную тайну. — Может, Госпоже стоит позаботиться, чтобы один из старших сановников взял их под своё покровительство. Ведь чем дольше такие цветы остаются без руки хозяина, тем сильнее их аромат влечёт чужие взгляды. Сквозь тягучее напряжение покоев вдруг влетела лёгкая фигурка — Юэ Няо, четырёхлетняя дочь, которой дозволили увидеть отца. Шёлковая накидка девочки путалась в ножках, а глаза сияли восторгом. Маленькие ладошки потянулись к нему с такой жадностью, что даже стены, напитанные ядом недавних слов, будто бы согрелись. Суровый и неприступный Линжуй смягчился. Подняв дочь на руки, он прижал её к груди, и строгие черты лица озарились мягким светом. Ком подступил к горлу Ланьюй — слишком редки стали минуты, когда муж позволял себе простую человеческую нежность. Устроив головку на его плече, малышка прищурилась, пытаясь соединить обрывки разговоров и собственные детские догадки. И вдруг, с прямотой, доступной лишь ребёнку, выпалила: — Я хочу, чтобы барышня Чэнь приехала к нам в гости. Она мне нравится. Когда вырасту… стану точно такой же, как она. — Вот как… Бледность разлилась по щекам женщин, словно удар веером из ледяного шёлка. А Его Высочество замер. Слова ребёнка стали последним звеном, отбрасывающим сомнения. Пальцы сильнее сжали тонкую спинку Юэ Няо, дыхание на миг потяжелело. Холодная усмешка скользнула по губам, а взгляд, покинув лица жены и наложниц, ушёл вглубь — туда, где бурлили мысли, которых он не собирался показывать никому. 🌿 Дорога через поле Вдоль дороги тянулись рисовые террасы, парил влажный воздух, а лошади тяжело били копытами по утоптанной глине, отбрасывая грязные брызги. Линжуй ехал впереди, выпрямившись в седле, напоминая бронзового воина на старой фреске. Из-за поворота показалась повозка, колёса скрипели, тент из серого полотна был прост до нарочитости — но герб на боковой дощечке сразу подсказал, кому она принадлежала. «Чэнь». Острая игла любопытства кольнула грудь, и вместе с ней поднялось странное волнение — возбуждение, азарт, смешанное с недовольством. Лошади сами сбавили шаг, чужая повозка тоже замерла. В проёме показался силуэт в соломенной шляпе, а лицо скрывала вуаль. Князь наклонился чуть вперёд — сердце предательски ускорило ритм, хотя голос прозвучал холодно-вкрадчиво, как на официальной аудиенции: — Барышня Чэнь, я полагаю? Хотел бы нанести вам визит в имении. Мы, как и Его Величество, признательны за спасение брата. Вуаль едва шелохнулась. — Благодарность излишня. Я поступила бы так с любым, кому угрожала бы опасность. Слуги переглянулись: такой ответ звучал дерзко, почти вызывающе. Линжуй остолбенел на миг. Дочь министра — и осмелилась не выйти, не склониться, а отвечать сидя, словно равная. По ритуалу礼 это было оскорблением. Но вместо ярости в нём вспыхнул иной жар. То ли игра, то ли вызов. — Прошу простить мою невежливость, — после короткой паузы добавила она. — Мы спешим. Там, куда держим путь, тоже решается жизнь. Голос звучал низко и уверенно. Ни дрожи, ни страха. Сам не заметил, как начал мысленно дорисовывать черты, скрытые от него тонкой тканью — взгляд, губы, то выражение, которое непременно должно соответствовать такому тону. — Так вы ещё и лекарь? Боюсь представить, что скрыто за остальными вашими талантами, — усмехнулся он хищно. — Нет, — качнулась вуаль, и рука в рукаве указала на соседку. — У меня живёт знахарь. А сама я… умею не так уж много, как для знатной барышни. Ничего особенного. Слова прозвучали слишком просто, словно насмешка над ним. — А теперь, Ваше Высочество, — закончила барышня, — нам действительно нужно спешить. Тонкие пальцы махнули вознице. Мужчина низко склонился, не решаясь поднять глаз, и торопливо вскарабкался на своё место. Щёлкнул кнут, лошади рванулись, повозка заскрипела и, набирая скорость, ушла вдоль дороги, растворяясь в мареве полей. Линжуй смотрел вслед, пока серый тент не скрылся за изгибом. Лишь тогда резко втянул воздух, сдерживая раздражение, поворачиваясь к Суньго: — Узнай всё о семействе Чэнь. Кто, где, с кем… Пора познакомиться с этой ведьмой поближе. Мысль возвращалась к повозке, к голосу под вуалью. Ни слова о красоте, ни намёка на соблазнительный жест, — и всё же в этой холодной сдержанности чувствовался призыв. Женщина, что не склоняется, не благодарит за милость, а отталкивает — разве не такой противник способен по-настоящему увлечь? 🌿 Тайна в стенах княжеского дома В поместье князя всегда хватало женщин-лекарок, ещё больше было повивальных бабок, однако их репутация пошатнулась до основания после громкого скандала. Одна из наложниц — белолицая красавица со степных земель, слишком вольная нравом и слишком уверенная в своём праве на особое место, объявила о долгожданной беременности. Домашние знахарки послушно кивнули, будто загипнотизированные: кто решится перечить слову той, чьи глаза горели жадным огнём надежды? Да и легче было обмануть себя, чем разрушить для господина сладкую иллюзию о новой жизни, ниспосланной небесами. Весть о «чуде» достигла Линжуя стремительно. Он не стал разбираться, а проявил щедрость: в покои девушки полились дары — тонкие жемчужные шпильки, лёгкий атлас из Сучжоу нежного нефритового оттенка, прозрачные вуали, пояса из шёлка, расшитые золотыми журавлями, свёртки с редкими благовониями. Сундуки пухли, скрипя, а служанки сбивались с ног, не успевая раскладывать богатство. По ночам красавица, укрывшись ароматным пологом, видела себя выше всех прочих женщин: воображала, как будет выходить во двор, демонстрируя округлившийся живот, ловя завистливые взгляды. Казалось, власть уже стелилась к её ногам. Однако зыбкость положения чувствовалась даже сквозь пьянящие грёзы: «беременность» держалась лишь на словах подкупленных, услужливых лекарок. В купель ей приносили тёплое рисовое вино — якобы для омовений да снятия усталости. И хотя следовало только омочить кожу, кувшин слишком часто возвращался пустым. Она уверяла, что это дозволено «для здоровья», но сама украдкой пригубляла, явно испытывая небо на терпение. Потому глубокой ночью, когда в доме стихли шаги и разговоры, дверь купальни едва слышно скрипнула — Ланьюй вошла без предупреждения. Тусклый свет фонаря скользнул по поверхности воды, выхватив из темноты полулежащую фигуру наложницы. Белая кожа блестела влажным мрамором, волосы распущенно струились по плечам, а тонкие пальцы сжимали узкую чашу с вином. — Празднуешь? — голос княгини прозвенел ледяной сталью, от которой у служанок, прижавшихся к стенам, перехватило дыхание. Девушка дёрнулась, тонкая струя вина вылилась в воду. Не дав ей опомниться, госпожа шагнула ближе, подняла кувшин, вылив остаток прямо на голову. Липкая влага стекала по щекам и шее, смешиваясь с паром, а пальцы княгини уже вцепились в мокрые пряди. Резкий рывок — и хрупкое тело ушло под воду. Купель вздрогнула, поверхность зашипела, бурля кругами, а брызги полетели в стороны, разрезая дрожащие отблески свечей. Под водой фигура билась отчаянно, тонкие руки размахивали, пытаясь вырваться, но захват не слабел. Лишь когда ужас застыл в распахнутых глазах, а грудь судорожно металась в поисках воздуха, пальцы Ланьюй разжались. С хриплым всплеском наложница вырвалась из плена воды, захлёбываясь и кашляя, хватала воздух рваными вдохами. Княгиня же, наклонившись, шепнула так, что слова прожгли воздух: — Говори. Чей ребёнок? Или ты решила выставить Господина и меня дураками? Служанки вжались в стены, боясь даже моргнуть, пока из груди красавицы вырвалось едва слышное признание, прерываемое кашлем: — Беременности нет… только задержка… я хотела воспользоваться этим… — Ноги подкосились. Стекающие по плечам капли искрились на коже, она, дрожа, выбралась на край купели, рухнула на колени и, всхлипывая, умоляла о пощаде. — На этот раз князь не узнает, — бросила холодно госпожа. — Но запомни: в моём доме нет места лжи. Мысли, однако, не отпускали: «А вдруг дело не в хитрости, а в болезни?» Проверить следовало тайно, не допуская даже тени подозрений — иначе Линжуй мог решить, что супруга дерзнула обмануть и его.  Сомнения жгли сильнее страха: князь ненавидел всё, связанное с родом Чэнь, а сама она меньше всего желала видеть женщин из их поместья у себя под крышей. Но выхода не оставалось. Решение оформилось жёстко: звать испытанную знахарку оттуда, даже рискуя навлечь его гнев. Утром, под звуки медных колокольчиков и шелест одежды, во дворе собрались все женщины внутреннего крыла. Лекарки, повивальные бабки, служанки стояли понуро, опустив глаза. Никто не смел оправдываться: после ночного скандала любое слово грозило обернуться приговором. — Совсем от руки отбились, — голос госпожи резанул тишину. — Здесь, в поместье, вы привыкли к мягкости. Думаете, ошибки простительны? Во дворце за это уже лежали бы в земле. Слова падали, как удары плети, и лица женщин вытягивались от страха, бледнея. — Угодницы мне без надобности; признаю только тех, кто доказывает верность делом. Вознаграждение вы получаете щедрое, потому требую не поклонов — знаний. Пошлите за знахаркой из поместья Чэнь, хочу знать, что в нашем доме лечат умением, а не лестью. Имя «Чэнь» прозвучало так, будто камень упал в воду, оставив долгие круги на лицах женщин. Весть о том, что придёт чужая, будет оценивать их работу, больно задело самолюбие, однако никто не осмелился возразить. Через пару дней появилась Юйлинь, и не одна — рядом с ней вошла та самая барышня, уже знакомая и неприятная главной госпоже, а теперь вызывавшая ещё большее раздражение. Слишком легко находила общий язык со всеми, словно давно принадлежала этому дому: благодарила служанок за их хлопоты, расспрашивала лекарок об их приёмах, вместо того чтобы указывать на ошибки. И даже сумела очаровать дочерей её и наложницы. Стоило Юэ Няо с младшей сестрой Аи заметить Юньшу, как они, позабыв обо всём, потянули своих нянек к ней. Девушка, словно предвидя детские ожидания, достала из рукава простые глиняные свистульки — такие игрушки встречались в поселениях, но никак не в княжеском доме. Малышки приняли их как драгоценный клад, и смех наполнил двор. Ланьюй же, сдерживая раздражение, сделала вид, что не придаёт значения этой сцене, хотя ногти под тонкими рукавами впились в ладони, оставляя красные следы. Осмотр оказался недолгим: беременности не было. Причина — сбившийся цикл, вызванный простудой после купаний в прохладной воде и длительным истощением, усугублённым вином, к которому девушка слишком легко привыкла. Облегчение всё же не принесло покоя: слово лекарки сняло груз с плеч, но недоброжелательность не рассеялась. Смущало многое: барышня Чэнь вела себя не как госпожа, а скорее, как услужница. Внимательно вслушивалась в наставления Юйлинь, подносила травы, аккуратно записывала рецепты, будто её цель заключалась не только в помощи, но и в том, чтобы оставить о себе правильное впечатление… на будущее. — Вижу, кое-что в лекарском деле вам знакомо, — тихо произнесла княгиня, делая вид, что это лишь случайное замечание. — Думаю, об этом лучше умолчать. Юньшу склонилась в поклоне, принимая условие. Господина ей так и не довелось увидеть, поэтому уезжала с тяжёлым сердцем. А Ланьюй, провожая взглядом повозку, не могла отделаться от ощущения: сама впустила в дом чужую тень, и вытеснить её будет непросто. Дав себе обещание — что бы ни случилось, обращаться к соседям не будет. * Но уже через неделю из поместья князя снова послали за Юйлинь: на этот раз слегла маленькая Юэ Няо. В просьбе, переданной барышни Чэнь, слышались стальные нотки приказа главной хозяйки: «Прислать только знахарку». Откуда же она могла знать, что всё, кроме женских дел и беременностей, лечит именно сама Юньшу, а Цзян Юйлинь чаще выступает лишь её помощницей. Девочка жаловалась на боль в животе, при этом практически ничего не ела из-за непрекращающейся рвоты. Домашние лекарки твердили о «порче желудка от холодного риса», но отвары не приносили ни малейшего облегчения. Лицо ребёнка стремительно теряло краски, губы побледнели до синевы, а взгляд стекленел, словно Юэ Няо смотрела сквозь людей. Когда силы начали покидать малышку, Ланьюй, не скрывая тревоги, решилась впустить чужих. Сталкиваясь уже с подобными симптомами, Юньшу, осмотрев девочку, сразу заметила на запястье едва различимые следы — два крошечных прокола, оставленные ядовитым насекомым, которое водилось лишь в сырости у прудов. Яд, усугублённый обезвоживанием, и стал причиной всех страданий. Противоядие, приготовленное уверенной рукой, подействовало быстро: румянец медленно вернулся к щекам, дыхание стало ровнее. Уже к вечеру малышка уснула спокойно, впервые за несколько дней не издавая стонов. Неприятным открытием для Ланьюй стало то, что барышня Чэнь вовсе не «чуть-чуть разбирается в травах», а оказалась настоящей знахаркой. С каждым словом и каждым движением это становилось всё очевиднее: уверенные руки, точные дозировки, умение заметить то, что ускользнуло от опытных лекарок поместья. — Не вините их, — спокойно проговорила Юньшу, видя, как в глазах госпожи служанки превращались в бездарных шарлатанок. — Они просто не знают здешних ядовитых самозванцев. Маленьким детям в жару нельзя гулять среди зарослей у воды. И ещё… лекаркам стоит не только сидеть взаперти в этих стенах, а выезжать в селения, узнавать о новых болезнях, их проявлениях и лечении. — И привезут заразу прямо в дом? — язвительно бросила одна из наложниц. — Вода должна течь, чтобы не застаиваться, — мягко ответила барышня Чэнь, оставив решение на усмотрение госпожи. Юэ Няо быстро пошла на поправку, но, чтобы избежать осложнений, приходилось навещать её снова и снова. Каждый визит приносил Ланьюй странное, знакомое ощущение: в лице барышни слишком многое напоминало евнуха Юньжу — тот же взгляд, та же выправка, даже движения рук, воспитанных в строгих правилах дворца. Замечала это не только она: Цзиньни порой задерживала на девушке пристальный, почти пронизывающий взор, словно пыталась сложить недостающие части тайной мозаики, где каждый осколок блестел обманчивым светом. — У вас, случайно, не было брата или… сестры с хрипловатым голосом? — однажды спросила наложница, уловив, как барышня на миг замерла, растирая порошки в фарфоровой ступке. — Был… старший, — ровно ответила та, хотя пальцы предательски дрогнули. — Но в детстве утонул в реке. А Сяоли — единственная младшая. Обе женщины отметили сходство, но не решились высказать догадки вслух. Лишь задержали на ней вновь оценивающий взгляд, и, будто ничего не произошло, вернулись к привычным делам, оставив недосказанное парить в воздухе. Тем временем Юэ Няо крепла на глазах. В день, когда она уже бегала по покоям, Юньшу, улыбнувшись, подарила девочке изящный зонтик, расписанный соловьями среди цветущих ветвей сливы. Маленькие пальцы прижали его к груди, а потом спрятали под одеяло — как сокровище, недостойное чужого взгляда. Вечером, когда в доме накрыли ужин для гостьи, небо внезапно потемнело. Лето в этих краях всегда было переменчиво: днём солнце слепило золотыми бликами, воздух дрожал от жары, а к ночи с гор налетели тяжёлые облака. Первые капли ударили по каменным дорожкам, и вскоре небесные ворота распахнулись настежь. Ливень хлестал по крыше, напоминая тысячу барабанов, которые били в унисон, тогда как гром перекатывался низко и гулко, заставляя стены дрожать.  Юньшу поспешно поднялась, собираясь в путь, но Цзиньни горячо удерживала: — Господина всё равно нет. Мы и так в долгу перед барышней Чэнь. Пусть останется хотя бы на ночь — зачем рисковать в такую непогоду? На удивление Ланьюй не возразила: ради ребёнка и спокойствия — пусть будет. Замыслы наложницы, однако, шли куда дальше. В покоях, куда провели Юньшу, всё дышало достатком. Девушка медлила, оглядываясь: резная ширма с павлинами, лаковый столик с тонкой росписью, полог, вышитый серебряными облаками. Мысль невольно скользнула — сам ли Линжуй выбирал эти вещи, или, как многие мужчины, оставлял подобные мелочи на усмотрение женщин? Перед глазами ещё стояли его дворцовые покои: строгие, сдержанные, словно отражение характера хозяина, и этот разительный контраст сбивал с толку. Гром перекатывался за окнами, дождь глушил все звуки. Оставшись одна, девушка приготовилась раздеться и омыться в ванне, откуда поднимался терпкий аромат травяного пара. Слуги были отпущены, верхняя одежда аккуратно сложена, как вдруг раздался лёгкий стук. На пороге возникла Цзиньни с хитрой улыбкой, в руках — небольшой кувшин и блюда с лакомствами. — Госпожа следит за фигурой, — произнесла с полушутливой интонацией, — а я не отказываю себе в удовольствиях. Вино тоже под запретом, но как жить без радостей, когда князя дома нет? Разлив по нефритовым рюмкам янтарную жидкость, она первой опустошила свою до дна, криво усмехнувшись: жест оказался слишком нарочитым, чтобы не уловить намёк — напиток чист. Юньшу последовала за ней — слишком легко всплывали воспоминания о том, как когда-то сама подтолкнула эту женщину к Линжую, видя в ней пусть не подругу, но человека, которому можно довериться. Ещё мгновение — и слова готовы были сорваться с губ, если бы не резкое «случайное» движение. Стоящий рядом кувшин с ароматным маслом опрокинулся, густая, тягучая жидкость пролилась, впитываясь в ткань и оставляя расплывшееся пятно, окончательно испортив одежду. — Какая досада… — с показным сожалением протянула наложница, хотя каждое её движение было продумано: лёгкая дерзость, едва заметная игра с положением. В этом скрытом кокетстве можно было ощутить тонкий вызов — одновременно приглашение и испытание. — Придётся надеть моё. Халат пришлю, а позже подберём всё остальное: платье, бельё, какое пожелает барышня Чэнь. Когда она удалилась под предлогом усталости, служанка внесла аккуратный свёрток. Лёгкий, почти прозрачный халат оказался слишком откровенным — не одеждой, а ловушкой для мужского взгляда. Побледнев, девушка промолчала, приняла вещь и скрылась за резной ширмой. Фонари, расставленные по комнате, то вспыхивали, то меркли от сквозняка; в их дрожащем свете Юньшу сбросила остатки одежды и прикрывая руками грудь, медленно погрузилась в горячую воду, уходя по шею, чтобы скрыть не только родинку, но и иссечённую спину от посторонних глаз. Служанки, хоть и старались изображать почтительность, глаз не отвели: именно этого и добивалась их хозяйка. — Распоряжение любимой наложницы, — едва слышно пробормотала одна, словно оправдываясь, — помогать во всём. — Ещё бы… — горько усмехнулась барышня, понимая, что приказ был лишь предлогом: их послали рассмотреть её тело, изучить слишком пристально.  Гром вновь разорвал тишину, молнии осветили стены, а издали раздался крик глашатая: — Вернулся Господин… Суматоха смела всё. Прислуга переглянулась, страх мелькнул в лицах — план разрушился. «Разведка тела» должна была пройти в тишине, а теперь неожиданное возвращение хозяина грозило разоблачением. Это стало одновременно спасением и наказанием: девушки бросились вон из покоев, спеша доделать свои обязанности, а Юньшу осталась сама, терзаясь мыслью, что увидеть Линжуя всё равно не удастся: ночь после похода он проведёт один, слишком измотанный. — Ну хоть бельё в порядке, — пробормотала, поднимаясь из воды. Однако, оглядевшись, не нашла ни дудоу — вышитого треугольника с завязками, ни тонких штанов, ни чжунъи — лёгкой хлопковой рубахи до колена, обязательной даже дома. — Всё унесли… — сорвалось с губ, подавляя сдавленный крик. Закутавшись в ткань, она металась по комнате, пока наконец не опустел кувшин. Вино разлилось по телу тяжёлым жаром, а сквозь зубы сорвалось: — Чтоб у Цзиньни руки отсохли… чтоб в собственных сладостях захлебнулась, змеиная тварь! Проклиная наложницу последними словами, вцепились в ткань до боли в костяшках. Смирение пришло лишь спустя мгновение: с тяжёлым вздохом натянула позорный халат, и шагнула в ночь. Там царила кромешная тьма, которую то и дело рассекали рваные молнии. Казалось, небо безумствует в унисон с её сердцем. Холодный воздух обжёг кожу, но только он мог дать облегчение, остудить мысли, тело и душу.     🌿 Жажда под молниями    Сдавленный воздух не приносил облегчения, а новая волна стихии накатывала вновь. Юньшу протянула ладонь навстречу небу, ловя тяжёлые капли, которые разбиваясь о кожу, разлетались холодными брызгами. В это же время князь, омывшись после дороги, направился в женские покои, решив заглянуть к дочерям. В покоях Аи тишина была почти священной: девочка во сне посасывала пальчик, и он, склонившись, легко коснулся губами её макушки, поправив сползшее одеяло. У четырёхлетней Юэ Няо всё оказалось иначе: малышка, даже во сне, цепко обнимала какой-то свёрток. — Что это у неё? — нахмурился он, разглядывая, за что так отчаянно держится дочь. Сонные служанки переглянулись. Краска стремительно сошла с их лиц. — Подарок… барышни Чэнь, — вырвалось у одной, и в эту же секунду князя словно разворотило изнутри. Няня, надеясь сгладить, поспешила добавить: — Её упросила оставить наложница Цзиньни. — Так она ещё и ночует под этой крышей? — голос господина зазвенел сталью. О том, что именно Юньшу спасла ребёнка, никто не осмелился упомянуть. — Отдыхайте. Госпожу не тревожьте, — отрезал, резко разворачиваясь к выходу. Но решение уже созрело: увидеть эту дерзкую, безнравственную выскочку он обязан. Буря снаружи перестала иметь значение — шторм, бушевавший внутри, был куда яростнее любой стихии. Что скажет, ворвавшись среди ночи к чужой девице, князь ещё не представлял, да это и не имело значения. Вспышка молнии рассекла тьму, и взгляд выхватил её силуэт: под дождём, в халате, прилипшем к телу, с запрокинутой головой, она подставляла каплям шею, плечи, исчезая в декольте. Тень скрывала слишком многое, а потому только сильнее будоражила воображение, заставляя угадывать изгибы под тонкой тканью. Он замер под навесом: дыхание перехватило, желание пронзило тело, дикое и властное, сметающее остатки разума. Как коршун, метнулся вперёд, накрывая собой добычу: рука обвила её талию, притянула к себе, вторая ладонь закрыла рот, не давая испуганному крику сорваться в ночной двор. — Ждали меня, барышня Чэнь? — горячее дыхание обожгло ухо, голос прозвучал низко, больше похож на рычание. — Наконец-то выпала минута для близкого знакомства. А то вы так заняты, что не нашли времени принять мои дары. Под грубым рывком из груди Юньшу сорвался вскрик, но ладонь, плотно закрывшая губы, не дала звуку прорваться наружу. Внутри всё смешалось: паника, возмущение переплелись с жгучей злостью на собственное бессилие. Ладонь, прижатая к животу сквозь тонкую ткань, горела огнём; его тело прижималось так близко, что сердца бились одно о другое, соревнуясь в безумном ритме. Пальцы её судорожно вцепились в его руку, но сил оттолкнуть не хватало. Лишь убедившись, что она не станет кричать, Линжуй медленно убрал ладонь с губ, однако не позволил вырваться: рывком развернул и прижал к холодной стене, где в дрожащем свете фонарей, пробивавшихся из её покоев, скользили зыбкие блики. — Что вы себе позволяете, князь?! — Я? — губы тронула усмешка. — Это вы то и дело оказываетесь в моём доме, каждый раз под иным предлогом. Так скажите прямо: хотите соблазнить меня? — Вы в своём уме? Ваш отец даровал мне право самой выбирать будущее, как и ваш брат, нынешний Император, подтвердил это. — Надо же… — искренне удивился, поражаясь тому, что какой-то девице позволили подобное дерзкое право. — Значит… всего лишь развлечься? — вкрадчиво протянул дальше. Дёрнувшись, освободила плечо, занося руку для пощёчины, но движение было перехвачено. Его пальцы стиснули запястье и тут же заломили руки за спину, удерживая одной рукой с почти небрежной силой. — Какая смелая, — шепнул, прижимая крепче. — Тогда объясните: зачем этот наряд? Красоваться под дождём, смущая даже его капли? Что можно было ответить? Правду не скажешь. Запах мокрых садов смешивался с его дыханием — горячим, слишком близким, опасным. Щёки полыхали, грудь вздымалась прерывисто. Разум требовал сопротивляться, но тело предало: жар растекался по каждой жилке, кожа отзывалась на прикосновения пальцев. А они предательски-соблазно начали исследовать ключицы, очертили линию плеч, задержались в ложбинке груди. Линжуй прислушивался к её дыханию — слишком частому, чтобы скрыть желание. — Так чего же ищет неприступная барышня Чэнь, соблазняя меня таким видом? — шёпот разрезал шум дождя, а пальцы, описав круг по вырезу, скользнули гораздо ниже. — Прошу… — выдох сорвался прежде, чем разум успел остановить. — Уже лучше, — усмехнулся. — Уйдите… — Думаешь? — покачал головой, цокнув языком, будто упрекал ребёнка. Касание стало смелее: сперва сквозь ткань, по предательски напрягшемуся соску, затем рука без труда нашла путь под шёлк, сжав округлость ладонью. Попытки вырваться обернулись лишь приглушённым всхлипом, где сквозь дыхание прозвучало его имя. — Не надо, Линжуй… — ни одна из женщин не смела так называть его. Для него же эти слова стали сигналом. Безумие обрушилось, и князь приник к её груди, жадно лаская, освобождая из влажных оков ткани. Девичий стон слился с грохотом грозы; руки сами обвили его голову, а он, ухмыляясь прямо в её плоть, продолжал. Халат разметался под порывами ветра, завязки рассыпались — и где-то на краю его сознания мелькнуло сожаление, что всё это скрывает ночь, хотя чувств хватало с избытком. Губы, насытившись грудью, опускались всё ниже, оставляя на её коже дорожки горячих поцелуев. Живот дрогнул в предвкушении, когда мужские ладони огладили бёдра, сомкнулись на ягодицах и жадно прижали к себе. Ни холода, ни ветра, ни дождя Юньшу не чувствовала, только прикосновения, заставлявшие забывать о дыхании. И потому разочарование пронзило, когда он вдруг поднялся, тяжело дыша, проводя большим пальцем по её губам, а затем грубо толкнув им внутрь рта. Слишком хорошо она знала, что последует дальше, поэтому, убрав его руку, прошептала: — Вы спрашивали о моём желании… Поцелуйте меня. Властные пальцы тут же запутались в мокрых прядях, стянули волосы в крепкий захват. Она прикрыла глаза, готовясь к долгожданному поцелую, но вместо тепла губ в ухо ворвался тихий смешок, обжигая кожу горячим шёпотом: — Его нужно ещё заслужить… а пока потрудитесь. — Резкое давление на плечи заставило девушку опуститься перед ним на колени. — Как вы предсказуемы, Ваше Высочество… — если бы он мог увидеть её лицо, то, несомненно, удивился бы: девушка закатила глаза и тихонько фыркнула. Сквозь завывание ветра и удары дождя князь всё равно уловил дерзость, и взгляд его мгновенно потемнел. Он привык к покорности: женщины либо дрожали от страха, либо пылали от желания, но ни одна не осмеливалась насмехаться. — Осторожнее, барышня Чэнь, — пальцы сильнее вцепились в её волосы, заставив задрать голову, — за такие вольности порой платят слишком дорого. Улыбка коснулась уголков её губ, словно нарочно играя на грани. — А разве вы любите лёгкую добычу? Или я ошибаюсь? Мгновение тишины натянулось между ними. Сквозь темноту Юньшу уловила, как его ноздри раздулись, будто из них вот-вот был готов вырваться дым, а в глазах вспыхнул хищный азарт. — Так ты у нас плохая девочка… — прозвучало низко, тянуще-угрожающе. — Отлично, мне ведь не нужны покорные жертвы, их у меня целый гарем. Хочу наглую ведьму… обуздать. Пояс его одеяния расплёлся в резком движении, и освобождённая, налитая плоть из-под штанов оказалась перед её лицом. Стоя на коленях, она не отвела взгляда, а сквозь лёгкую дрожь в глазах всё равно полыхнуло упрямое пламя. Он даже представить не мог, что девушка перед ним — тот самый «евнух», которому сам доверчиво раскрыл свои тайные слабости, и теперь они обернулись против него. Не изображая наивную недотрогу, она смело обхватила пальцами у основания, мазнув кончиком языка по самой чувствительной точке, слушая, как князь резко втянул воздух, глухо подавив рвущийся стон. Торжествующая улыбка мелькнула на губах: перевес теперь был за ней. — Даже так?.. — прошипел, тут же дёрнув её за волосы, заставив посмотреть на него, словно пытаясь напомнить, кто хозяин. — Оближи полностью. Язык послушно заскользил вдоль напряжённых вен, вырисовывая каждую выпуклость, пока прохладные пальцы нежно двигали плоть вверх-вниз. Затем резко вобрала его в себя до середины, выпуская с тихим причмоком, повторяя снова и снова, будто играла на флейте юфэй. Ощущений в Линжуе оказалось слишком много; сам её вид, старательной, покорной, туманил разум. Откинув голову, он прикрыл глаза, позволяя телу дышать в такт её движениям. Веки Юньшу дрогнули и опустились, дыхание сбилось, грудь ходила прерывисто, а вместе с этим предательски вздрогнули бёдра, стиснувшиеся в мучительном усилии сдержать нахлынувшую, обжигающе-сладкую волну. Внутри всё пульсировало, с каждым его толчком жар расползался дальше, заставляя тело отзываться сильнее, чем дозволяла гордость. — Умелая мастерица… — выдох сорвался хрипло, когда губы сомкнулись вокруг его напряжённого ствола, торопливо скользя, а пальцы сжали мошонку именно так, как он любил. На этот раз сдержаться не удалось: рваный стон вырвался из груди князя, тело дрогнуло, ладони шарили в поисках опоры. Руки, словно гибкие лианы, обвили его бёдра, ногти впились в упругие ягодицы, а он, усилив нажим на затылок, толкнулся с новой силой. Пространство наполнилось его хриплыми выдохами, её приглушёнными стонами, складываясь в влажную, непристойную мелодию — безумную симфонию, сводящую обоих с ума. «Так хорошо было…» — последняя мысль растаяла вместе с остатками самоконтроля. — Глубже... — прохрипел Линжуй, вновь резко двинувшись, теперь уже вбиваясь в узкую гортань. Воздуха катастрофически не хватало, горло сводили судорожные позывы, слёзы скатились по ресницам, но она продолжала послушно сосать, впуская твёрдый член настолько глубоко, насколько он способен был проникнуть, лишь сильнее впиваясь пальцами в его кожу, даря то безумное наслаждение, которого он так жаждал. — Надо же… какая умница, — пробормотал, наконец выдернувшись из её рта, давая возможность вдохнуть. Ему самому требовалось остыть: сдаться так быстро он не собирался. И уж точно не хотел давать ей роскошь оказаться в мягких покоях. Для князя барышня Чэнь оставалась достойна лишь коленопреклонённой позы — дрожащая от желания и унижения, с его семенем на лице. Колени горели от холодного камня, и, откинувшись к влажной стене, девушка едва слышно прошептала: — Чем заслужила такую милость, Ваше Высочество? — Хочешь большего? — Нарочито упрямо не называл по имени. Признать её, значило, признать собственную слабость. — Да, — просто ответила, обхватывая дрожащие колени — не только от сырости, но и от той бездны ощущений, в которую шагнула, не думая о последствиях. — Возьмите меня… здесь и сейчас, как пожелаете. Стоило признать: она завоевала его так же стремительно, как он некогда покорял крепости — без стенобитных орудий, лишь одним взглядом и силой воли. — Не думаю, что вы пьяны или опутаны чарами, — насмешливо заметил Линжуй, касаясь её щеки костяшками пальцев. — Их ведь накладывают в основном на мужчин… Язвительные издевательства хлестали больнее, чем когда-то его собственный кнут, и всё же в следующее мгновение он рывком поднял её, удерживая за обнажённую талию. Халат, сотканный из тончайшего шелка, держался на плечах скорее, как украшение, чем как одежда. Нос скользнул вдоль скулы Юньшу, вдохнув тёплый запах полевых трав, и в ту же секунду горячие губы обожгли шею. Дыхание смешалось, прикосновения обещали и блаженство, и наказание сразу. — Скажите, барышня Чэнь, — голос был низок с хищными отзвуками, — что вам ближе: чтобы я взял вас как утончённую дочь знатного рода… или как хитрую лисицу, вертящую хвостом и подставляющую зад? К последнему она явно не была готова, впрочем, как и к первому — двадцать шесть лет хранила девственность, если не считать редких робких поцелуев и объятий с Чжоу Мушэном. Но теперь всё было иначе: она теряла контроль. Едва князь сжал горло одной рукой, а другой скользнул по её влажным складкам, с губ сорвался хриплый выдох: — О Небо… — Мокрая сучка, — прошипел в ответ с торжествующей усмешкой, мелькнувшей на губах, когда она отбросила его руку, и сама поднявшись на носочки, прижалась к члену, торопливо потираясь, уже не в силах сдерживать стоны, будто готовая кончить прямо так. Неистовый голод в её движениях подтверждал слухи, и Линжуй, проведя ладонями по бёдрам, рывком приподнял её, вдавливая в себя. Достаточно было лишь направить разрывающуюся от желания плоть, и Юньшу уже хотела было сказать… однако признание о том, что никогда прежде не знала мужчины, так и не сорвалось с губ, потому что он вдруг резко опустил её, развернул, заставляя упереться ладонями в холодную стену, а сам навис сверху, грудью прижимаясь к спине. Его напряжённый член, скользнув вдоль щели, мазнул по половым губам, задержался у входа, дразня как её, так и самого себя, собирая влагу, и уже пристраиваясь между ягодиц. — Нет… не так… я не… — выдохнула, задыхаясь. — Всегда бывает первый раз, — хмыкнул князь, но неожиданно замедлился, прислушиваясь к ощущениям: «Неужели слухи врали, и эта женщина действительно хранит невинность? Второй брат уверял обратное». Больше не раздумывая, губы впились в изгиб шеи, дыхание стало тяжёлым; два пальца вошли в горячее, влажное лоно, и её ноги дрогнули, сжавшись от нахлынувшего отклика. — Какая же ты… неприступная. Движения, сперва резкие, постепенно обрели мягкость, скользя в глубину и всё настойчивее задевая набухший бутон. Лбом уткнувшись в его ладонь на холодной стене, Юньшу дрожала, пока жар накапливался внизу живота. Всего нескольких ласк хватило, чтобы тело выгнулось, пронзённое долгожданным экстазом. Пальцы судорожно сжались на пульсирующем члене, сдавливая всё сильнее, и вместе с громкими всхлипами дыхание её сбивалось, пока не обмякла в крепких руках. Только сильные объятия удержали её от падения. Развернув к себе, Линжуй откинул мокрые пряди с её лица, ладонь задержалась на горячей щеке. Пересохшие губы пытались вымолвить слова: — Вы же не… — Не кончил? Конечно нет, — лениво усмехнулся, хотя сам едва не излился секунду назад. — Для меня этих игр мало. Зато ты получила желаемое. Уткнувшись носом в его плечо, едва слышно прошептала: — Спасибо… — и уже мысленно добавив: «Не верю, что моя мечта осуществилась». Наблюдая за ней с интересом и нескрываемым удовлетворением, он так и не мог толком рассмотреть её в темноте. И всё же это тихое «спасибо» не выходило из головы — ожидал чего угодно, но точно не благодарности. — Это ещё не всё, — бросил, почти небрежно. — Что? — запнувшись, поспешно поправляя себя. — Я могу сама… как вам нравится. Или мы можем переместиться на кровать. — Хочешь, чтобы я обесчестил тебя под собственной крышей? Решила стать моей наложницей? — не дав ей ответить. — Да-да, помню про документ моего отца. Им меня не запугаешь. Ты и так уже моя. Даже не добыча… скорее новая игрушка. Где же ты так научилась ублажать? Юньшу злилась, ненавидела — не его, себя, потому что мужские, проворные пальцы снова нашли заледенелые соски, дразня, закручивая неостывшую спираль желания в новый вихрь. А Линжуй, видя, как она закусила губу, борясь со своими ощущениями, продолжал издевательски шептать: — Тебе и вправду так сладко в моих руках? Тогда представь… что будет, когда войду в тебя членом. — Может, вы себя переоцениваете? — не удержалась, выпалив. — Проверим позже, — рыкнул загадочно. Желание кидало его в крайности — наклонить её через перила и отодрать так, чтобы слышало всё поместье. Но тогда пришлось бы посылать сватов в дом Чэнь, а он подозревал, что именно этого она и добивается. Взяв себя в руки, а точнее её бёдра, он начал тереться о набухший бутон, глухо добавив: — Буду щедр, барышня, подарю тебе двойное наслаждения. — Лучше признайтесь, что боитесь быть мной приручённым. — Недооценивать меня — опасно… Их движения становились всё резче, стоны вырывались из обоих, когда пальцы князя, скользнув меж её ягодиц, нашли запретные места, пока головка его члена мазала дразняще, то замирая у самого входа влагалища, то вновь ускользая в сторону. Вцепившись в плечи Линжуя, Юньшу отчаянно пыталась насадиться, добиваясь большего. Игра затягивалась — и никто из них не останавливался, не потому что не мог, а потому что не хотел. Смотрел, на неё не отрываясь, затягивая в пучину взгляда, где даже во мраке бурлили эмоции. Глаза в глаза — под хриплые стоны и прерывистые вздохи. Первой дрогнула она: опустила веки, уткнулась лбом в его ключицу и позволила себе раствориться в ощущениях. Он удерживал их ритм, направляя её бёдра, чтобы не сбивалась, пока в ней копилось, готовое выплеснуться, чрезмерное наслаждение — от каждого соприкосновения с его твёрдым членом, от трения клитора о твёрдую плоть. — Вот так, милая, — бормотал сквозь зубы, горячо дыша ей в макушку. — Чёрт возьми, как же ты жаждешь меня. — Никогда… не смей… — сорвалась, еле выдыхая дальше, — называть меня «милой». Ты так зовёшь всех своих девок. — А ты… одна из них, — прошипел, и каждое слово вонзалось толчком, заставляя её вскрикнуть. Хотела возразить, отстраниться, оттолкнуть, выплюнуть ему в лицо какую-нибудь колкость, но тела предали их раньше, скользя друг о друга, мокрые от пота, несмотря на ночную прохладу, обволакивающую террасу. В какой-то миг Юньшу сама обвила его шею и жадно впилась в губы, а он ответил грубо, властно, врываясь языком в рот, не исследуя, а подчиняя. Замычала, выдыхая вожделение, прижимаясь так, будто хотела раствориться в нём без остатка. Волна настигла обоих одновременно: она выгнулась, стиснув его плечи до боли, задыхаясь в собственных криках, а он, с глухим рычанием вдавив её в стену, излился, содрогаясь в долгих толчках меж их плотно прижатых животов. Липкое семя, солёный пот и спутанное дыхание смешались в единый ритм, словно они пытались украсть воздух друг у друга. Несколько мгновений они оставались сплетёнными в одно целое, пока напряжение постепенно не стало спадать. Ладонь Линжуя медленно скользнула по её спине, губы задели влажный висок, а затем пальцы внезапно стиснули сосок, вынудив барышню Чэнь вскрикнуть — жёсткое напоминание, кому принадлежит власть над этим безумием. Почти обнажённая, всё ещё трепещущая в его руках, она казалась ему слишком опасной именно своей беззащитностью. Потому отпустив её без слов, словно признавая случившееся неизбежностью, он шагнул босыми ногами в проливной дождь, прихватив наспех лишь халат. Уже на своей половине поместья князь застыл под потоками, запрокинув голову, позволяя воде смыть с лица её вкус и собственное неистовство. Суньго, не выдержав, раскрыл над ним зонт. — Господин, вы простудитесь. — Пусть, — вырвалось хрипло. — Эта невыносимая девчонка… она заставила меня почувствовать, что живу. А я… не хочу. Не хочу, Суньго. Иначе придётся бороться, злиться, любить, страдать. А я слишком давно привык к пустоте. Юньшу же, едва влетев в свои покои, схватила чашу с остатками холодного чая и осушила её жадным глотком до дна. Потом рухнула в деревянную ванну с ледяной водой, яростно смывая с себя липкое семя, дрожь собственного безумия и последние осколки разума. 🌿 Шрамы под солнцем От усталости, смешанной с тягучим наслаждением, тело наконец позволило Юньшу уснуть — без мыслей о случившемся, без тревог о будущем. Сквозь решётчатые ставни скользнули золотые лучи, мягко разбудив её утром, но привычка спать свободно, раскинувшись, так и не появилась. В узком углу дворцовой библиотеки, на крохотной постели, она годами сворачивалась клубком; и сейчас лежала так же — поджав колени к груди, словно защищая себя от всего мира. Впрочем, проснулась не от тепла светила, а от тяжести чужого взгляда. Рядом стояла служанка, застыла с аккуратно сложенными одеждами в руках, в глазах смешались растерянность и смущение. Лишь когда барышня рывком приподнялась, прижав одеяло к обнажённой груди, та шагнула ближе, желая оправдаться. — Я… я почти ничего не видела, простите… — Всё в порядке, — прозвучало холодно, колюче, хотя сердце билось слишком быстро. Служанка потупила глаза, но взгляд всё же успел скользнуть по светлой коже спины, где отчётливо проступали застарелые рубцы. Следы чужой жестокости, тени прошлого, которые нельзя смыть ни ароматными настоями, ни тончайшим шёлком. — Я сама приведу себя в порядок. Девушка поспешно кивнула и, позабыв о приказе наложницы «разглядеть, есть ли родинка на груди», почти бегом выскользнула из комнаты. Цзиньни, к удивлению, не разгневалась. Напротив, испытала облегчение: вряд ли под личиной барышни Чэнь скрывался евнух Юньжу. Да и князь, капризный в своих выборах, никогда бы не обратил внимания на женщину с такими отметинами; он искал совершенства, как коллекционер редких нефритов — без трещин, без изъянов. «Необходимо убираться как можно скорее из этого поместья». Собравшись с мыслями, Юньшу всё же решилась заглянуть к главной госпоже, чтобы попрощаться. — Господин ещё отдыхает, излишне тревожить его ради пустяков, — прозвучало сухо. «Так даже лучше», — подумала барышня Чэнь, склонившись в почтительном поклоне. Вот только планы разрушил маленький вихрь, ворвавшийся в покои матери. — Юэ Няо, сколько раз тебе говорить, что дочери князя Синьаня не дозволено вести себя подобным образом, — нахмурилась Ланьюй. Малышка остановилась на миг, потом низко поклонилась, тонким голоском пропев: — Да, Госпожа. Однако стоило ей заметить Юньшу — и строгая покорность слетела, как шелковый платок от ветра. В мгновение ока маленькие пальчики вцепились в её руку и потянули за собой, не слушая ни замечаний, ни предостережений. — Пойдёмте скорее! Там, на сливовом дереве, птенцы вылупились! Такие крошечные, пушистые! А одна синичка — синяя, как весеннее небо! Вы должны посмотреть, чтобы потом нарисовать! Голосок звенел, будто медная подвеска на ветру, и отказаться от этого звона было невозможно. Девочка перескакивала через мокрые после дождя камни садовой дорожки, то спотыкалась, то смеялась, а глаза её сияли так, что казалось — в них отражается целый мир. Под раскидистой сливой они остановились, высматривая, когда пернатые родители принесут еду малышам в гнездо. Лёгкий утренний ветер доносил аромат цветов и свежесть омытых дождём листьев. — Птенчик! — раздался оклик князя. Обе — и Юньшу, чьи уши до сих пор помнили это прозвище, данное Линжуем в далёких дворцовых коридорах, и Юэ Няо, с младенчества откликавшаяся на ласковое имя, — повернулись одновременно. Он замедлил шаг, позволяя золотистому свету скользнуть по лицу барышни Чэнь. В груди что-то болезненно дёрнуло: облик девушки слишком ярко напоминал давно стертый из памяти образ евнуха Юньжу. И если бы не радостный вскрик дочери: «Отец!», он, пожалуй, застыл бы на месте посреди сада, не в силах двинуться дальше. А так подхватив Юэ Няо на руки, закружил её, и смех ребёнка разлетелся, словно россыпь серебряных колокольчиков. — Скучала за мной, мой Птенчик? Спохватившись, Юньшу поспешно склонилась в поклоне, пряча дрожь пальцев в длинных рукавах подаренного наряда. Сердце колотилось так, словно вырывалось наружу, щеки полыхали, дыхание сбивалось. — Доброе утро, Ваше Высочество, — вымолвила, не поднимая взгляда выше края его пояса. Продолжая разговаривать с дочерью, Линжуй скользил глазами по ней, выхватывая не образ целиком, а цепляясь за отдельные штрихи: волосы, собранные в простой пучок безо всяких украшений; чистое лицо — свежее, как утренний лотос, без румян и белил; губы, чуть припухшие после их ночных поцелуев. Память упрямо подсказывала округлости её форм: грудь, спрятанную под тяжёлой тканью; талию, перетянутую вышитым шёлковым поясом; едва угадывающиеся бёдра. Барышня Чэнь не была хрупкой фарфоровой красавицей, какими обычно гордился двор, — перед ним стояло тело гибкое, сильное, закалённое верховыми поездками и физическим трудом, сдержанно-стройное и потому куда более манящее. — Хотели улизнуть, даже не поблагодарив хозяина дома, за гостеприимство, которого ещё никто не удостаивался, — произнёс с лёгкой усмешкой, заметив, как предательски краснеют её уши. Жар в груди сменился пожаром, когда их взгляды столкнулись. Его тёмные глаза обжигали, в них плескалась дерзость и жажда, от которых хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе. Но малышка в кои-веки, решив показать воспитанность, потянулась к отцу и прошептала ему на ухо, стараясь подражать взрослым: — Ваше Высочество, некрасиво отпускать гостей, не угостив их едой. — Думаешь? — губы дрогнули в лёгкой усмешке. — Вы всегда учили меня быть радушной. — Умница… — чмокнул её в нос, а затем повернувшись к Юньшу, произнёс: — Моя дочь приглашает вас разделить с нами завтрак. — Но… я… — попыталась возразить. Однако Линжуй уже взял дочь за руку и зашагал неспешным шагом. Миг спустя по его спине пробежались непрошенные мурашки: позади плелась барышня Чэнь, и эти лёгкие шажки были слишком узнаваемы, слишком пронзительно напоминали походку евнуха Юньжу. А она, ворча про себя о несостоявшемся бегстве, неожиданно наткнулась на его фигуру, когда он резко остановился. — Простите… я не… выспалась, — пробормотала, глядя куда-то в траву. — Ещё бы… — ответ прозвучал сдержанно, хотя в его взгляде, скользнувшем по ореховым глазам, вспыхнули искры, похожие на солнечные блики на воде. Эти глаза показались одновременно пугающе чужими и слишком родными. Спохватившись, он холодно добавил: — Прошу, садитесь. Внутри беседки утренний свет дробился сквозь ажурные решётки из красного дерева, ложился на пол длинными полосами, в которых блестела пыльца османтуса. Слуги спешно расставляли фарфоровые пиалы; над низкими столиками расплывался густой аромат медовых груш, смешанный с терпкой сладостью цветков. Пряный запах рыбы в имбирном маринаде цепко держался в воздухе, перекликаясь с паром, что клубился из бамбуковых корзин с лепёшками и медленно стелился вдоль пола, как дым после фимиама. В саду перекликались синицы, а над прудом порхали стрекозы — утро раскрывалось, будто каждая травинка и каждый луч света были частью продуманного узора, созданного для их встречи.  Князь устроился напротив, сцепив пальцы на столешнице, не спеша нарушать молчание. Правила были незыблемы: пока хозяин не возьмёт первую порцию и не коснётся каждого блюда, гость не смел начинать трапезу. Барышня Чэнь сидела тихо, чувствуя его взгляд, будто он читал не лицо, а саму душу. Когда он наконец сделал жест, она сперва едва коснулась палочками ближайшей пиалы, а затем осмелела — накладывала порцию за порцией с живым аппетитом, не утруждая себя жеманством. Вчера ей достались лишь вино да сладости, и теперь каждый кусочек казался необходимым. В памяти князя вспыхнул образ — как когда-то евнух Юньжу осторожно «клевал» еду, будто боялся оставить след на чужой тарелке. «Хватит жить прошлым», — в который раз напомнил себе. Но правда была иной: годы во дворце, как и жизнь у шаманки, выжгли в ней страх голода. Она, как и прочие низшие слуги, привыкла к полупустым пиалам, к доеданию объедков, к мысли, что её сытость всегда зависела от чужого каприза. Поэтому теперь Юньшу ела без стеснения — столько, сколько хотела, не следя за фигурой и не думая о чужих взглядах. И именно эта уверенная, немного дерзкая свобода делала её ярче любой драгоценности. — Смотри, Юэ Няо, — лениво заметил князь, слегка наклонившись к дочери, — будешь есть так же жадно — располнеешь, и красота исчезнет. На этот раз барышня Чэнь подняла глаза, встретив его взгляд уже не робко, а дерзко, с тем жаром, который не прятался: — Неправда, маленькая госпожа. Если вы останетесь такой же непоседой, смело ешьте, сколько угодно — будете и здоровой, и красивой. Фарфоровая пиала едва не треснула в его пальцах от невольного усилия, и вдруг губы сами растянулись — впервые за многие годы то была не натянутый оскал, а живой, тёплый смех, хранящий в себе собственную тайну. Он смотрел, как барышня спокойно тянется за добавкой, не пряча аппетит и не стесняясь показать себя настоящей. Перед ним сидела не изнеженная дворцовая красавица, а та самая девочка из поместья Чэнь, какой он смутно помнил её в собственные юные годы — только повзрослевшая, но всё так же дерзкая на язык, с прямым взглядом, что пробивает сердце без спроса. Воспоминание обрушилось внезапно — как налетевший порыв ветра в саду, приносящий терпкий запах жасмина в знойный полдень. 🌿 Как раздражают павлины Тогда, лет шестнадцать назад, всё сияло — от серебряной посуды до взгляда хозяина поместья Цзяннини, министра Чэнь Яньгуна. Завершение строительства грандиозной дамбы в низовьях Янцзы превратилось в событие, о котором писцы мечтали занести строки в хроники. Сад утопал в аромате жасмина и пионов, а клумбы сдались под натиском сотен расшитых туфель, мелькавших между фонарями. За пределами усадьбы Юньшу звали «соловушкой из чащи», однако здесь она была истинной наследницей: с косичками, заботливо уложенными служанкой, с коленками, перепачканными землёй, и с глазами, искрившимися, как драгоценные камни, — слишком живыми для строгих рамок знатного двора. Брат Чжэнъюй запускал по ручью «флотилию» из фарфоровых пиал, а мать вполголоса переговаривалась с влиятельной гостьей — возможно, свахой, уже подбиравшей достойную партию для детей. И именно тогда девчонка заметила его. Пятнадцатилетний старший принц Линжуй стоял под цветущей сакурой, словно мраморная статуя, позволяя бабочке усесться прямо на чёлку и даже не моргнул. Она изучала его долго, придя к выводу: в нём раздражало всё — спина, прямая, как заноза; высокомерное молчание; манера смотреть так, будто всё живое вокруг не стоило больше пылинки на его сапогах. Сунув в рот весь рисовый пирожок, утащенный с подноса, Юньшу прожевала наспех и, осторожно ступая, подкралась ближе. — На вашей голове, Ваше Высочество, послание от богов, — прошептала, кланяясь нарочито низко. — Говорят, вы не умеете улыбаться. Ни единого движения не допустил принц. Бабочка по-прежнему сидела, видимо, тоже приняв его за дерево. Не получив ожидаемой реакции, десятилетняя барышня не сдалась: на цыпочках обошла его сзади и, резко дёрнув за рукав, почти выкрикнула: — А если я назову вас павлином, вы велите меня казнить?! Разворот Линжуя оказался таким резким, что бабочка вспорхнула, а трава у ног будто склонилась. — Маленькая дерзость, — выдохнул он, прищурившись. — Я — Юньшу, — парировала, добавляя с вызовом: — Старшая барышня Чэнь. — Это не даёт тебе права говорить со мной, как с равным. — А я и не равная, — заложив руки за спину, качнулась на пятках. — Я интереснее. Впервые Первый принц склонил голову, словно рассматривая диковинное насекомое, утверждавшее, что умеет летать. — Ты невыносима. — А вы — скучны. Хохот Чжэнъюя и вмешательство министра разогнали искры столкновения, но не загасили их. Позднее, в сумерках, когда фонари отражались в воде пруда, Линжуй сидел на берегу, бросая в рябь камешки. И рядом снова оказалась эта несносная пигалица. Уже без шуток протягивая лепёшку. — Всё ещё думаешь, что я павлин? — Нет. Вы скорее журавль, который забыл, как танцевать. Не ответил и не ушёл. Жевал угощение, чувствуя жгучую щемоту под рёбрами. У него было всё — богатство, власть, учителя и будущее. Не было лишь того, что горело в её глазах: лёгкого достоинства и свободы. Именно это дрогнуло в сердце и больно отозвалось в крови. * Завтрак завершился. Юньшу аккуратно сложила салфетку, тепло улыбнулась Юэ Няо и поднялась, готовясь к отъезду. Линжуй встал следом, сопроводив её до повозки. — Прощайте, Ваше Высочество, — поклон получился лёгким, игривым. — Так кем же я остался для тебя, несносная дочь рода Чэнь? Всё тем же надменным павлином или журавлём, забывшим, как танцевать? Слова заставили её вздрогнуть — не ожидала, что он вспомнит ту давнюю встречу. Взгляд опустился, но голос прозвучал твёрдо: — Ни тем, ни другим. Вы — воин, что сам выстроил крепость и похоронил там сердце. Взгляд князя потемнел, уголки губ дрогнули в усмешке с хрипотцой: — Осторожнее, барышня. Особенно после ночи, где ты дважды дрожала в моих руках. Работа ведь осталась незавершённой. Лишь фыркнула, не сумев скрыть ни пылающий румянец, ни сбившееся дыхание. — Всё-таки вы самоуверенный павлин… Сегодня я отбываю в дальние земли. Возможно — надолго. И, напомню, мной никто не управляет. Я свободная женщина. — И легкодоступная, — бросил едва слышно, позволяя взгляду скользнуть по её фигуре так дерзко, будто касался ладонью. Кровь забурлила, пальцы сами просились вцепиться в его лицо, как дикая кошка в добычу. Но рядом скакали дети, а за их спинами из павильона уже высыпал гарем, шелестя шёлковыми рукавами. Проглотив ярость, холодно произнесла: — Действительно, гостеприимство у вас достойно летописи. Буду знать, чем похвастаться в старости. Скулы князя напряглись, но ответ утонул в шуме шагов. Из внутреннего двора приближалась главная супруга в пёстром одеянии, а за ней служанка несла лакированный ларец. — Вы забыли принять нашу благодарность, — произнесла женщина. Она вовсе не хотела, чтобы князь узнал о посторонней так скоро. Но, вернувшись раньше обычного и застигнув непрошеную, да ещё и столь неудобную гостью, не оставил ей выбора. Приходилось превращать случай в собственную заслугу. Улавливая непонимающий взгляд мужа, поспешила продолжить мягче: — Я не успела рассказать, мой Господин. Барышня оказалась искусной лекаркой. Помогла Юэ Няо оправиться от недуга. Лицо Линжуя окаменело. Оказалось, она вовсе не искала хитростью пути в их дом, не прикрывалась притворством, а просто спасла его дочь. И всё это время молчала, даже когда он сам обвинял её в лицемерии... даже в доступности. Юньшу уже сидела в повозке, а князь всё ещё стоял, провожая взглядом, и не мог вспомнить, когда в последний раз кто-то столь безжалостно сбивал его с толку. Гарем с его привычным порядком, ласковыми улыбками и выверенной покорностью казался теперь слишком приторным. В памяти жгли смелые прикосновения под дождём, дерзость её взгляда и приглушённые стоны — всё это только подтверждало, что подлинное волнение давно исчезло из его жизни. * Следующие ночи его женщины теряли голос от наслаждения, умоляя пощадить, а он владел ими умело, как мастер, привыкший к овациям, и заставлял каждую шептать в темноте: «Ещё, ещё…», — до хрипоты. Гарем утопал в истоме, искренне веря, что их господин стал щедрее, ненасытнее, чем прежде. Но за шелковыми занавесами, под сладострастным дыханием тел, таилась его собственная жажда — не их восторг, а желание доказать себе, что каждая женщина готова умолять. И всё же стоило фонарям погаснуть, перед глазами вспыхивал иной образ: не восторженные лица наложниц, а барышня Чэнь — ореховые глаза, где жил вызов, и губы, готовые требовать. Это видение не отпускало, с каждым разом вгрызаясь в гордость, словно насмехаясь над самим его мастерством обольщения.

***