Часть 8. Так что же такое семья?

Дорогие мои читатели 💫 Стараюсь писать как можно быстрее — клянусь чаем и бессонными ночами! Но истории требуют времени и тишины, которых катастрофически не хватает. Благодарю за ваше терпение — и заранее прошу прощения за паузы между главами. ___________________________________________________ «Власть — умение казаться внимательным, внушая, будто ты всего лишь слушаешь, хотя сердце собеседника уже сжато в твоей ладони; красть его не требуется — оно само рвётся в клетку».

***

🌿Поющие птицы Звонкий голос Юэ Няо разносился по саду, где ветви слив плавно колыхались под лёгким ветром, а капли росы мерцали на листьях, напоминая рассыпь жемчужин. Линжуй, позволивший себе редкую слабость остаться в постели дольше обычного после ночи, насыщенной ласками наложницы, вышел из покоев налегке. На нём был тонкий шёлковый чжунъи — короткий кафтан цвета морской волны, едва заметно украшенный вышивкой облаков, и такие же лёгкие штаны. Поверх он накинул свободный атласный халат цвета топлёного молока, с длинными рукавами, спадавшими почти до земли. В руках держал фарфоровую пиалу с дымящимся чаем, аромат которого тонко смешивался с благоуханием цветов. Взгляд задержался на непоседливой дочери: сбросив вышитые туфельки и не обращая внимания на возмущённые возгласы служанок, она кружилась под деревом, разговаривая с синицами, что прыгали по ветвям и щебетали в ответ. Однако внимание князя привлекло вовсе не это — в руках Юэ Няо был раскрытый зонтик с до боли знакомым узором. Остатки сладкой неги мгновенно покинули тело.   — Юэ Няо, подойди! — голос прозвучал твёрже, чем хотел, а сердце в груди болезненно забилось. Малышка подбежала к нему, заглядывая снизу вверх сияющими глазами, тараторя о своих играх и открытиях, пока пальцы Линжуя скользили по рисунку на зонте, боясь обмануться. — Где ты его взяла? — Юньшу подарила… ой… — запнулась, уловив перемену в его лице, поспешив поправиться: — Барышня Чэнь, отец.  Не раздумывая, он кинулся в кабинет: толкнул двери и, отыскав сундук, давно покрытый пылью, достал из глубины коробку, спрятанную так же тщательно, как свои воспоминания. Внутри хранилась картина, сделанная рукой евнуха Юньжу. — Этого не может быть… — шептал, сопоставляя птиц, мазки, плавность линий. Они изменились, прибавив мастерства, точно пальцы художника обрели уверенность, но манера кисти оставалась прежней.  — О, птички! — прильнула дочь к его руке. — Вам тоже Юньшу подарила? Её слова лишь подтвердили то, что подсказывало сердце. — Это невозможно… — дыхание стало хриплым, взгляд туманился, он едва верил тому, что видел.  Возмущения Юэ Няо не было конца, когда отец отобрал её сокровище. Впрочем, выслушав обещание прокатить её верхом на любимом скакуне, она смирилась. Линжуй же, оставшись с евнухом Суньго, всё вновь и вновь приглядывался к рисункам, будто пытаясь вырвать из них ответ. — Ваше Высочество… он мёртв, — напомнил слуга осторожно. — Замолчи! Думаешь, я не понимаю? Тогда объясни это сходство… смотри! Линии, мазки… они одинаковые. Суньго видел то же самое, но не решался позволить господину снова утонуть в болоте памяти и боли. Его из раздумья вырвал окрик глашатого.  — Послание из дворца!  🌧 Гроза в сердце Поместье семьи Чэнь разрасталось, словно дерево, пережившее бурю: ухоженные сады с персиковыми рощами, просторные залы с хозяйственными дворами, мастерские и склады, где хранились богатства. Доходы множились, а сеть ирригационных каналов, задуманная её отцом, теперь кормила не только их земли, но и соседние округа, становясь спасением для бедных людей. Щедрость семьи возвращала уважение, а вместе с ним приходил достаток, о каком прежде лишь мечтали.      О бывшем пятом принце во дворце давно забыли; Яньшоу, казалось, и сам перестал помнить, что когда-то носил этот титул. Куда больнее было другое — при всём своём желании он так и не увидел единственного старшего брата по отцу. Когда тот изредка приезжал в заново отстроенное, процветающее поместье, парень постигал науки в далёком храме. Зато Сяо упорно отказывалась встречаться с Чжэнъюем, не простив ни былых обид, ни его молчаливого выбора.  Теперь он жил скромно — в доме приёмного отца, женившись по любви не на знатной, как когда-то предназначалось, а на простой девушке. И всё же письма время от времени находили дорогу в поместье Чэнь: свёрнутые узкими полосками, пахнущие лепестками сливы, они попадали в руки Юньшу через общего друга Чжоу Мушэна. Тот, как и Чу Минцзэ — верный спутник юности, знавший правду о происхождении Чжэнъюя, никак не мог постичь: как можно добровольно отречься от имени, власти и привилегий ради любви?  Лишь Юньшу продолжала хранить тончайшую, незримую нить, связывавшую их всех, как в те давние дни, когда привязанность не считалась ошибкой, а дыхание утра не было отравлено страхом. Посоветовавшись с младшим братом — теперь единственным наследником рода, — она решила: Чжэнъюй, он же Юйчэн, имеет право на свою долю, даже если формально принадлежал другой семье.  С первыми прохладными ветрами пришла передышка: жатва была завершена, заботы стихли, а сердце повзрослевшей девушки тянулось прочь — туда, где можно было хоть ненадолго забыть о тяжести мыслей и пугающей близости Линжуя. Всё чаще в памяти всплывал Чжоу Мушэн. В его взгляде теплилось чувство — осторожное, трепетное, и оттого ещё более опасное. Для незамужней девушке в их обществе оставалось слишком мало дорог, а унижения, пережитые в княжеском поместье, лишь подтверждали это. Князь сам обозначил её место: «игрушка», «прирученная ведьма», женщина для забавы. Когда-то любовь к нему ослепила, но Юньшу поклялась — больше этого не допустит. Одним из претендентов в мужья она видела Чжоу Мушэна: пусть в его чувствах не было жгучей страсти, зато присутствовало тепло и уважение, значит, такой брак мог оказаться достойным. Так думала, пока не прошли полгода в ожидании: без писем, без вестей, даже без короткой встречи, когда он оказывался поблизости. Младший брат вновь уехал в храм на экзамены перед совершеннолетием — монахи называли их «испытанием сердца и ума». Сяо же навещала соседнюю провинцию Сучжоу. Там, у семьи Ху, потерявшей своего единственного сына Циньхая — придворного летописца и старшего советника Академии каллиграфии, — она обрела почти новую родню. Его тексты когда-то меняли указы и решали судьбы целых родов, поэтому ему пророчили блистательное будущее, но смерть перечеркнула всё. Оставшись одни, родители продали имущество в Чанъане и переселились в Сучжоу, открыв школу для местных детей. В эпоху Тан подобное было возможно: знатные фамилии, утратившие силу, нередко возвращались к книжным корням, продолжая традиции. Сяо, однажды встретив этих образованных и скорбных людей, стала для них словно дочь, а каждый её приезд в их дом приносил утешение и свет. Сама Юньшу, взяв с собой нескольких слуг да пухленькую преданную Жуйтао, верную и простодушную, что хранила все её тайны и храпела во сне, словно чайник на углях, тоже покинула родное поместье. Впереди лежала дорога к границе, в небольшой городок, где жил старший брат. Рядом с ним находилось поместье Чжоу Мушэна — а значит, ждали непроясненные чувства, неотправленные письма, и слова, которые ещё не решались быть произнесёнными. 🍂 Там, где тишина хранит чужие имена Конец лета дышал влажной прохладой: воздух, настоянный терпкой сладостью перезревших плодов, дымной пряностью выгоревшей на солнце полыни и горечью первых осыпавшихся листьев, ласкал кожу. Караван, сопровождавший барышню Чэнь, неторопливо поднимался по старой каменной мостовой; тяжёлые колёса гулко отбивали ритм, похожий скорее на обратный отсчёт — не в будущее, а в прошлое, прочь от столичных высей с их нефритовым блеском и шелковым великолепием, туда, где пахло дымом очагов да ключевой водой.  Вскоре перед ними раскрылся городок: прижатый к предгорью, утопающий в густой зелени, он выглядел заброшенным для глаз столичных чиновников, будто его нарочно спрятали от жадных сборщиков податей. Именно сюда, несколько лет назад, перебрался Чжэнъюй, и здесь фамилия «Чэнь» не значила ничего. Потому не приходилось угадывать настроение по ленивому взмаху расписного веера или склоняться перед каменными ликами. Город жил своим размеренным ритмом — без слухов, доносов, шёпота за шёлковыми ширмами. В такой тишине Юньшу могла позволить себе забыть о заседаниях, о строительных смотрах, где её отчёты иногда вызывали не просто интерес, а смутное волнение — особенно когда она являлась в строгих, лишённых женской мягкости нарядах, под белой вуалью изящной шляпы, что не оставляла даже тени на лице. Подобный образ будоражил умы, возбуждая любопытство тех, кто умел различать запах тайн. Однажды, в одном из коридоров дворца, в неё на полном ходу врезался юный евнух, задевший плечом так резко, что головной убор слетел на пол. Сцена складывалась до смешного предсказуемо: дрожащий мальчишка, её открытое лицо, и женская половина гарема, которая уже нетерпеливо шепталась в своих покоях, жадно ожидая известий. Но Юньшу, едва скосив глаза, схватила бедолагу за запястье, вдавила в ладонь увесистый кошель, сорванный с пояса, и, приблизившись так близко, что он ощутил тепло её дыхания, усмехнулась: — Разве я не похожа на раздувшуюся жабу? Поверь, тебе так будет безопаснее.  Так за одну короткую реплику пыл женского интереса к таинственной девице Чэнь поугас. К ней стали относиться скорее с опаской, чем с ревностью, словно за мягкой белой вуалью скрывалось не лицо, а что-то опасное, способное обернуться внезапным укусом. * Вот почему, когда повозка медленно въезжала на улочки, обсаженные плакучими ивами, приграничный город казался почти нереальным — тихим сном без интриг, без Тяньжи, без Линжуя, без глаз, что видели всё и ничего не прощали. Юньшу высунула ладонь наружу, словно хотела убедиться, остался ли на коже след от прошлой жизни, и только голос Жуйтао вернул её в настоящее: — Моя барышня… говорят, господин Юйчэн теперь сам выходит в поле. Такой уж простой стал. Однако сердце знало лучше: брат никогда не был простым, и воспоминание о тех редких их разговорах жгло сильнее, чем чужие сплетни. 🍂 Закрытая дверь Первым делом барышня Чэнь собиралась отправиться в поместье Ли. Посыльный уже не раз носил туда письмо, выведенное безупречным почерком, где скромность слов подчёркивала твёрдое намерение: скорое прибытие и желание увидеть старого друга семьи. Ответ был неизменно один:  — Госпожа Ли, едва услышав, что некая женщина ищет встречи с её супругом, захлопнула дверь, — с усталой гримасой докладывал слуга. — Даже письмо брать отказалась.  Дальше настаивать, значило, выставить себя в унизительном свете. Поэтому, оказавшись в городе, Юньшу велела остановиться на постоялом дворе у самой окраины — где дома тонули в листве, а над крышами висел запах жареных каштанов и дымка из очагов. Отдохнуть требовалось не только лошадям и людям, но и сердцу, вновь тревожно сжавшемуся от предчувствий.  Утром они отправились на рынок — служанка то и дело уговаривала купить новые ленты, приговаривая:  — Волосы, как мужчины — любят внимание… А ещё на рынке все узнают тайны раньше чиновников. Между прилавками, где в воздухе смешивался запах сушёной рыбы, чая и пота толпы, а грохот медных чаш заглушал крики торговцев, чей-то окрик вдруг прорезал шум: — Осторожно, бочки! Обернувшись, Юньшу не поверила. Перед ней стоял сам Чжоу Мушэн — не призрак, не плод тоски, а живой, со свитками под мышкой и юным слугой, переминавшимся рядом. Халат на мужчине сидел свободно, в складках мелькали следы дорожной пыли, однако взгляд остался прежним: прямой, пронзительный, удерживающий не высказанную бурю.   — Ты… здесь? — сорвалось с его губ без обычных церемоний. В голосе смешались вина, смятение и оголённая надежда.  — Как видишь, — хоть старалась говорить ровно, пальцы предательски дрожали так, что пришлось спрятать их в складках рукавов. — Хотела закрыть старые вопросы.  Вечно не знавшая меры Жуйтао, как раз в этот момент всунула в рот очередной пирожок, умудрившись всё равно прошептать — громко, с набитым ртом:  — Свиделись наконец! А я-то думала, барышня зря ночью вздыхала и на луну глядела. Щёки Юньшу налились жаром, словно осенние гранаты под ножом. Мушэн хмыкнул, смущённый, но не отступил; напротив, шагнул ближе, и в этот миг от его движения пахнуло древесной смолой и сырой бумагой свитков. Губы дрогнули, готовые сорвать тайну, что слишком долго сжигала его изнутри… как из переулка появилась женщина. Худая, с округлившимся животом, держала платочек над головой и махала им так нетерпеливо, что слова прозвучали резче, чем любой упрёк:   — Муж! Мы же опоздаем в храм, поспеши! На лице не дрогнул ни один мускул. Впрочем, для них обоих это был удар. Всё, что осталось, — лёгкий кивок и взгляд, в котором застыла грусть. Отвернувшись, мечтая раствориться в воздухе, Юньшу лишь крепче ухватила Жуйтао под руку. Та, скрипнув зубами, едва сдержала язвительный язык, чтобы не ляпнуть привычную дерзость, и поспешила увлечь свою барышню прочь. Шаги становились всё быстрее, платья шуршали по каменной мостовой, словно опавшие листья под порывом ветра. 🍵 Чай, что не согреет Чайная «Облачный лист» притаилась на втором этаже старого дома с прогнившими перилами и окнами, выходящими прямо на рыночную площадь. Сквозь щели в ставнях просачивался свет, а внутри пахло чабрецом, вываренной древесиной и чужими тайнами. У дальнего окна барышня Чэнь, обхватив ладонями глиняную чашку с терпким настоем, улавливала обрывки разговоров: спор о цене бамбука, жалобы на новые налоги на соль. Всё звучало, словно шелест сада где-то за стеной — не касалось её, но не отпускало слух.  Жуйтао, как водится, задерживалась. Наверняка снова прилипла с расспросами к местным мужчинам — пухленькая, бойкая, с глазами, в которых плясала то влюблённость, то плутовство. Недаром её прозвали «бедствием с ямочками на щеках»: достаточно пары фраз, и люди уже выдавали ей всё — от запасов риса до подробностей семейных ссор. Каждое слово возвращалось к её барышне в виде нужной информации, точно добытой невидимым крючком.  Когда та наконец появилась — влетела словно вихрь, срывая покой с плеч посетителей, — за ней тянулись взгляды. Кто-то приподнял брови, кто-то — чашку, буркнув в усы, но вслух осмелились сказать лишь за соседним столиком:  — Какое нахальство… — И откуда только такие берутся? Без воспитания, без стыда… Девушка плюхнулась рядом с таким довольным видом, будто сама была хозяйкой заведения. — Пусть ворчат, моя барышня, — прошептала весело. — Им просто завидно: моим округлостям и вашей осанке. А слухи такие: у семьи Ли дела худо. Доходы упали, хозяин давно болен, лекарства больше не покупают. Видно, совсем прижало. Ответить Юньшу не успела. В дверном проёме, обрамлённом пыльной резьбой, появился он.  Чжоу Мушэн. Ни шелков, ни нефритовых застёжек — лишь простой, чуть потёртый халат, неизменный узел свитков под мышкой да усталость в лице. Подошёл и сел без приглашения, положив свитки рядом, прикрываясь ими от лишних глаз. На миг показалось, что он заговорит, но вместо этого пальцы провели по краю чашки, прочерчивая круг, в который им двоим уже не вернуться. Внутри Юньшу сжалось не сердце, а дыхание; память отозвалась резче, чем пульс. Запах настоя, дымный и терпкий, вдруг утратил вкус. Под тканью платья вспотела кожа, и захотелось отдёрнуть руки со стола, пока дрожь не выдала её окончательно.    — Я так понимаю, твой брат... не знает, что ты здесь? — его голос прозвучал с тихой тяжестью. Кивнула. Неохотно. Рука по-прежнему держала чашку с остывшим напитком. И почему-то именно в этот момент стало понятно: то ли сама она дорисовала между ними мост, то ли пыталась сжечь воспоминания о князе. Она рассматривала его: грубая ткань халата, заломы на рукаве, тень под глазами. А он — её, вроде примеряя к себе заново: тяжёлый атлас со вставками из парчи, возможно даже вышитый рукой Сяоли, ложился по изгибам; кушак с нефритовой пряжкой обнимал тонкую талию; длинные рукава спадали мягкими волнами. Взгляд невольно зацепился за грудь, поднимавшуюся слишком быстро, — и это его злорадно порадовало: сердце всё ещё билось в думах о нём. Когда-то, однажды давая наставление «о правильной походке столичной барышни» он, поправляя её спину, позволил пальцам скользнуть чуть дальше, чем следовало, и даже сейчас тело отозвалось запретным воспоминанием. Желание поднималось, но вместе с ним — и давний барьер: Юйчэн был другом, а слухи о Юньшу ходили слишком громкие. Слухи, от которых любой мужчина чувствовал себя последним в её списке.  Потому взгляд поднялся выше — к тёмным волосам, собранным в узел с булавкой из сандала. Ей шла простота, а не вычурные прически, и теперь это только подчёркивало зрелость и женскую силу.  Но остановился он на лице: кожа под румянцем сияла, словно подсвеченная золотом, а в уголках губ теплилась мягкость, которую он помнил лучше, чем собственный почерк. Когда-то она была его ученицей, теперь — женщина, чей шарм уже не принадлежит ему. И, может быть, никогда и не принадлежал.  Из распахнутого окна тянуло шумом площади: звякала медь, торговцы выкрикивали цены на рис, ветер приносил запах жареного кунжута и кислого вина. Однако за этим столом существовал свой маленький мир. Даже Жуйтао, обычно не умевшая сдержать язык, притихла: её глаза метались между лицами, предчувствуя грозу.  — Представляешь, его так называемый «любимый ангел», ради которой Юйчэн пожертвовал всем, даже не пожелала меня выслушать, — заметила Юньшу нарочито небрежно. — Его супруга стала невыносима, — Мушэн тяжело выдохнул. — Опять ждёт ребёнка и ревнует буквально к тени на стене. Слуги уже молятся, чтобы сбежать из того дома.  Служанка застыла, даже не дожевав, а в чайной воцарилась звонкая пауза. Несколько посетителей вновь бросили взгляды на господина Чжоу, неожиданно увлечённого беседой с изящной дамой у окна. Меж тем Юньшу мысленно перебирала травы: кальган, сушёная груша, корень кувшинки… или рог лани? Но голос собеседника вдруг изменился — стал ниже, глуше, почти интимным, словно он забылся, где они, что у него есть жена. Говорил только ей: — Прости. Сначала думал, что ты просто нравишься мне. Но потом… понял: я никогда не смог бы быть с тобой. — Пауза. — Не потому, что не хотел. А потому что ты — не такая, как все. Не тень, как положено женщине. Ты — огонь. Пламя, к которому тянет — и которого боятся. Чашка в её пальцах дрогнула, когда Мушэн резко поднялся. — Не хотел, чтобы ты узнала о моей жене так. А сейчас… Просто вспомнил, как легко было рядом с тобой. Даже если это больше не моё.  Ушёл, оставив за собой только запах дешёвого настоя и боль, вдруг снова ставшую свежей.  Шумно выдохнув, Жуйтао так и не допила свой напиток: — Хм… какое пойло — такие и мужики. Без вкуса, цвета и ни капли храбрости. — Поднялась, подхватывая барышню под локоть. — Пойдёмте. Я сама приготовлю обед. С перцем. Острым. С таким количеством, чтоб аж язык свело. Пусть хоть где-то в этой жизни будет жгучее удовольствие, раз от мужчин его не дождёшься.   🌙 Снадобье на женскую зависть Утро ещё не решилось вступить в свои права, когда во дворе постоялого двора Жуйтао устроилась на низкой скамье, развязывая узелок с сушёными травами. Лаванда источала терпкий аромат, полынь щипала ноздри горечью, на дне пряталась капля маковой смолы — всё это вперемешку с её врождённым куражом и щепоткой тайны. — Ты правда думаешь, она клюнет? — Юньшу присела рядом, проверяя соотношение компонентов. — Думаю? Да вы бы видели, как эта госпожа на меня ядом плевалась, — ухмыльнулась Жуйтао, и голос её потянулся в жалобную пародию: — «Чтобы какая-то жирная девка, да ещё с ямочками на щеках, крутилась возле моего супруга?!» Не удержавшись, на губах барышни скользнула улыбка. План был прост. Почти. Если не заострять внимание на том, что он насквозь преступный. Служанку из поместья Ли удалось подловить возле рынка, где та, прижимая к груди дохлую рыбу, яростно сбивала цену, а оставшуюся сдачу ловко прятала в рукав. Жуйтао же предстала странствующей шаманкой с кошельком, звенящим серебром, и театральным взглядом, полным «ведовских» тайн. — Что ж ты такая измотанная, красавица? — произнесла она с наигранным сочувствием, вытягивая из сумки свёрток с якобы «успокоительным сбором». — Лицо потухло, руки дрожат. Госпожа гложет? Служанка сперва шарахнулась, но стоило услышать о «лечении бесплодия, дурных мыслей и бешенства матки», как плечи её осели. Переглянувшись по сторонам, она склонила голову и шёпотом согласилась помочь, за отвар привораживающих кого пожелает. Вечером в чашке ароматного чая, поднесённой госпоже Ли, уже плавала горьковатая капля настоя. Не столько успокоительная, сколько обезоруживающая: глубокий сон, без права услышать шаги в коридоре, без возможности заметить, как отодвинется засов, без сил даже пошевелиться. Юньшу знала, куда ей нужно проскользнуть. За дверью не ждала пустая комната — там был не просто брат, а её корни, её кровь, её вина, закованная в чужие стены.   — Держись, Юйчэн, — прошептала она в темноту. — Я вытащу тебя, даже если снова придётся исчезнуть самой.  🌿 Ночная тишина лечит лучше настоев Первое посещение затянулось почти до инь-ши — «часа тигра», когда ночь ещё держит город в когтях, а первые петухи только собираются закричать. Юйчэн спал тяжело, с сиплым хрипом, как человек, слишком долго привыкший прятать хворь. Комната была бедной, хоть и чистой; но вместо тепла в ней витал упорный запах лекарств… и одиночества. У изголовья появилась деревянная коробка. Юньшу раскладывала то, что принесла: порошки, коренья, сушёные лепестки. Двигалась быстро, стараясь неслышно. Часы уходили на отвары и компрессы, пряные втирания, дымные настои, дыхательные смеси, мелкие обереги, что оставляли на стенах горьковатый след.  На третий вечер он распахнул глаза и сразу узнал её.  — А-Шу?.. Ты?.. Как?..— голос едва прорезался сквозь слабость, будто сам не верил, что перед ним не сон, а живая сестра, с которой когда-то делил рисовый пирожок под акацией. Пальцы мягко коснулись его губ. — Тише. Потом. Сейчас отдыхай. Ты не умер, но слишком близко к этому, чтобы спорить. Не спорил. Только украдкой наблюдал, как она развешивает травы над жаровней, как проверяет пульс по древнему методу, как закрывает засов — с внутренней стороны, будто сама судьба решила обернуться прошлым: дом, детство, утраченная нежность.  * На пятый день их авантюры, замотав голову тряпкой и спрятав щёки, чтобы сойти за простолюдинку если попадётся знакомый на пути, Жуйтао тащила корзину риса «от тётушки». На узкой улочке рынка едва не врезалась в мужчину. Солнечный свет остался за его плечами, а в глаза бросилось только лицо — чересчур правильное: узкие глаза, тонкий шрам над бровью, осанка, будто в позвоночник вставили стебель бамбука. «Евнух князя Синьаня?! Здесь, в этой дыре?..» Что-то промямлив про больной зуб и бросив нервный взгляд в сторону, Жуйтао сделала единственное, что показалось ей правильным: схватила ближайшего господина за ворот и… впилась в его губы так, будто собиралась того сожрать. Поцелуй вышел настолько дерзким и жадным, что даже голуби на крыше перестали ворковать, а торговцы на миг прикусили языки, не решаясь вмешаться. Сам мужчина застыл, не зная, что делать — то ли обнять её, то ли отбиваться. Лишь когда девушка с глухим мычанием отлипла от лица «жертвы», пытаясь отдышаться и уже готовая пасть на колени с извинениями, её дыхание сбилось вновь — но теперь от стыда.  Перед ней стоял Чу Минцзэ — с косой, заплетённой в кочевом стиле, вольной осанкой степняка и всё той же дерзостью, которую никто так и не укротил. Друг Юйчэня. Один из троих, кто знал правду. Тот самый, что когда-то дарил ей засахаренные финики, поправлял непослушную причёску в садах поместья Чэнь и… смотрел слишком долго, словно пытался продлить время.  — Эм… — кашлянул, не сводя с неё глаз, где смех боролся с удивлением. — Это было… неожиданно. Впрочем… совсем не плохо. — Да, мой Господин. Я… я… — выдохнула Жуйтао, краснея до корней волос, покусывая губы, потому что никак не подбирались правильные оправдание, что для неё было не свойственно. Усмехнулся не дерзко и не злорадно — с какой-то странной мягкостью, а глаза его блестели каким-то чудным и не понятным для неё огнём. — Тогда, может, завтра повторим? Только не здесь… и уж точно без евнуха за спиной. 🌧 Где прячется гром Жуйтао влетела во двор, кашляя и одновременно задыхаясь от диких усилий. Корзина с продуктами выскальзывала из рук, платок сбился на затылок, к лицу прилипли мокрые пряди, а туфля чавкала в глине после недавнего дождя. Казалось, будто сама буря мчалась за ней следом, гнала по кривым улочкам и теперь ворвалась во двор вместе с её смехом и воплями. — Барышня… барышня! — выдохнула с порога, сперва хватаясь за сердце, потом — за холодную стену, чтобы не упасть. — Там… это… князь. Сам, лично! У Чу Минцзэ. Тайно. С охраной, но без знамён. Как гром среди ясного неба… нет, как гроза, что уже стучит в ставни!  Над свитками и связками сушёных трав Юньшу застыла, точно окаменев. Всё от чего она так долго бежала, прорвалось в её жизнь — нагло, без спроса, ломая двери души. — С этого дня ни шага без моего разрешения: ни на базар, ни за пирожками, ни за слухами, — произнесла она глухо. — Если понадобится — пойдёт кто-то другой. Поняла? Ночами девушка всё равно пробиралась к брату: мешала отвары, натирала согревающие мази, радовалась, что жар прошёл, а здоровый цвет кожи возвращается. Болезнь отступала, но вместе с ней уходили силы уже из неё самой: тело обволакивала липкая сырость, кашель рвал горло, ломило кости, и к утру казалось, будто грудь стянута тугим обручем.    В ту позднюю ночь, когда тучи не пускали рассвет и ливень барабанил по крышам, дверь в комнату распахнулась настежь. На пороге стояла женщина в шелках, с животом, округлившимся под тонкой тканью: лицо заострено, губы — тонкой линией, со взглядом режущим, как кинжал. За её плечом маячила служанка с приоткрытым ртом от увиденного.  — Что здесь происходит?! Юньшу даже не успела подняться. Склонившись над братом, она задремала от усталости, прижавшись лбом к его груди — словно вновь была маленькой, испуганной девочкой, которая боится, что любимый человек исчезнет, стоит только отвлечься. Но хозяйка не ждала объяснений: ярость кипела в ней, будто вода в медном чайнике над углями. — Ты кто?! — голос женщины звенел. — Откуда взялась?! Это ты подсыпаешь мне снотворное? — Ещё до ответа бросилась к ней с кулаками: — ВОН! — Подождите… прошу, — сдавленным голосом вырвалось у Юньшу. — Я приходила месяц назад, я…  — Молчи, потаскуха! — госпожа Ли прижала ладонь к животу, ревниво защищая то, что носила под сердцем. — Прочь сейчас же, или выпущу собак! Думаешь, переоделась служанкой и обманешь меня? Ночью прячешься здесь. Ты… ты, воровка чужого счастья! Её вытолкали под проливной ливень — ни слова, ни жалости, не спросив даже имени. Она осталась одна, будто ничего не существовало, кроме мокрой одежды, липнущей к коже, и кнута дождевых плетей, хлещущих по плечам. В темноте не слышно было шагов — лишь едва подчиняющееся тело да ноги, ставшие тяжелее глыб. Глаза застилала лихорадка. Холод исчез — внутри вспыхивал жар, растущий, как безумный костёр, что пожирал изнутри. Не согревал — сжигал. Таким же был тот огонь в ту ночь, когда пылал её дом. Только теперь он пожирал не стены — взялся за неё саму. 🌧 Последнее пристанище перед бездной Улицы тонули в темноте и воде. Разве что стражники с широкими бамбуковыми зонтами, сновали вдоль переулков, освещая путь масляными фонарями с алыми кистями. Колокольчики звенели в такт их шагам, дубинки постукивали о каменные плиты. Изредка из-за углов вываливались пьяницы — мокрые, как тряпки, с голосами, похожими на вой шакала, с руками, хватавшими пустоту или, при удаче, чужое бедро. Юньшу сперва старалась идти быстро, потом бросилась бежать, спотыкаясь. Несколько раз падала, казалось в последний, но каждый раз поднималась, хватаясь за воздух. Промокший наряд лип, тяжёлой тряпкой сковывая движения; пронизывающий ветер полосовал кожу когтями, а волосы прилипали к лицу. Всё это было бы терпимо, если бы не ком в горле и липкий жар, накатывающий волнами к вискам. Каждое дыхание давалось с хрипом.  Сознание всё ещё цеплялось за мысль: «Стражникам попадаться нельзя». Бумаг при себе нет, ни метки, ни защиты. В глазах караульных любая одинокая служанка среди ночи превращалась в подозрительную. В лучшем случае закроют в сторожке «до выяснения», в худшем... в это время суток одиноких женщин на улицах никто не щадил. На подкуп денег не было — не брала, не думая, что её выкинут, как больную кошку. Да и кто поверил бы, что перед ними — барышня Чэнь из Цзяннани, наследница ирригационных земель, ученица шаманки, бывшая гостья самого императора? Промокшая, дрожащая, с красными глазами… она выглядела так, будто сама судьба вымыла её из какой-то канавы.  Из мрака донёсся мужской смех. Кто-то толкнул в спину: — Сбежавшая девка ищет ласки. У неё хватило сил на рывок, нырнуть в узкий переулок, обхватив плечи, стараясь стать меньше. Звон колокольчиков за спиной нарастал, стражники приближались. Воздух тянул мокрой глиной, помоями и чужой яростью. Температура тела явно росла: шаги становились неровными, город вокруг переставал иметь границы — оставался лишь бессмысленный зигзаг, который вёл куда-то в никуда, будто в зыбком сне.    И вдруг — как масляное пятно на холодной воде — в темноте проступили очертания спасения. Огромные ворота с резной вывеской: «Дом Пяти Бамбуков» (五竹居). Старое название поместья рода Чу — так рассказывала Жуйтао. Здесь, по слухам, князь укрывался инкогнито, в сопровождении всего малого отряда. Ливень хлестал, ступни дрожали на скользкой плитке, но взгляд, едва различавший иероглифы, всё же ухватился за смысл. Это был последний, единственный шанс. Юньшу подняла руку, коснулась дерева… и постучала. Раз. Два. Потом ладонь била уже не по дверям, — по воздуху. Темнота распахнулась навстречу. Мир исчез. 🌿 Имя, которое нельзя забыть Если бы не лай пса, выскочившего за ворота, Юньшу так и осталась бы лежать у порога до утра — мокрая, еле живая, полузабытая. Но судьба всё ещё держала её на тонкой ниточке: хрупкой, как паутинка шелкопряда, но не разорванной. Старый конюх, ворча на любимца господина Минцзэ, вышел с фонарём и уже собирался спугнуть «ночное безобразие», когда заметил тень, свернувшуюся у ворот. — Ох, бедное дитя… как же тебя занесло сюда, в такой час? — пробормотал, присев рядом. За его спиной тут же показались двое стражей. Один нахмурился, оттеснив старика: — В дом не заносить. У нас гость. Важный. Непроверенных не впускаем. Разве что в хлев, если уж так жалко. Старик стиснул зубы. Он многое повидал, но такую беспомощность в их поселении — давно не встречал. Не споря, поднял лёгкое тело на руки и понёс в сторону хлева, выложенного чистой соломой. — Сяньин! — крикнул в темноту. — Тащи сухую одежду. И чай, погорячее. Живо! Появившаяся молоденькая служанка, исчезла в доме, а когда вернулась — с трудом удерживая охапку вещей в одной руке и дымящуюся чашку в другой, — старик уже уложил девушку на циновку, заботливо прикрыв её плащом.  — Переодень осторожно, — велел конюх. — Лихорадка, видно, жжёт изнутри. Склонившись над незнакомкой, Сяньин начала развязывать мокрые ткани. Пальцы замерли, когда взгляду открылись застарелые следы на коже: тонкие линии от хлёстких ударов, тёмные пятна ушибов, едва заметный шрам от стрелы. Холод пробежал по её спине.  И вдруг, между двумя прерывистыми вдохами, глаза больной приоткрылись. Затуманенный взор скользнул по стенам хлева, задержался на пляске огня. Губы дрогнули, сорвавшись в шёпот, тонущий в шуме дождя:  — …Линжуй… услышь меня… Имя. Для Сяньин — пустой звук, бессмысленный бред. Но прозвучало оно так, словно рвалось из глубины сердца, как последний зов перед бездной.  В дверном проёме, где свет фонаря выхватывал лишь очертания, остановился Чу Минцзэ. Старый конюх уже успел шепнуть ему о «найденной девушке», и он поспешил сюда, предчувствуя неладное. Вряд ли узнал бы исхудавшую фигуру. Вряд ли разобрал бы слова — они почти растворились. Но имя… Линжуй. Не каждому оно было известно. И уж тем более — не произносилось вслух. Те, кто решался, делали это с дрожью, с памятью о прошлом, слишком личном и опасном. Мысль ударила холодом: «Вот почему появилась Жуйтао». Он-то считал, что служанка прибыла с поручением для Юйчэна. Оказалось — нет. Сама старшая барышня Чэнь лежала в сарае его поместья.  — Юньшу… — прошептал, уже склонившись над ней. Лоб горел, губы растрескались, дыхание рвалось хрипами. — Подготовь комнату, — резко обернулся он к Сяньин. — В дальнем крыле. И чтоб никто не знал. Никто. * С тех пор как Первый принц перебрался в собственное поместье, рядом с ним оставались только двое по-настоящему близких. Не слуги — тени. Евнух Суньго и Чу Минцзэ. Они сменяли друг друга, как песочные часы: если один отдыхал, другой был настороже. Ничто — ни шаг, ни бумага, ни имя — не проходило мимо их внимания.  И как назло, сегодня была ночь Суньго. Минцзэ это знал, и потому, глядя в пространство, вздохнул тяжело. «Даже если попробую скрыть, князь всё равно узнает, — подумал он. — Слишком прозрачны были отношения Его Высочества и барышни Чэнь в последние месяцы. Слишком много недосказанности и полутонов». Мудрый в своём молчании, он выбрал не вмешиваться. Даже Юйчэна, своего друга, решил не посвящать — то ли из осторожности, то ли из уважения к обоим. * Он сам перенёс Юньшу, переодетую и укутанную в сухие одеяла, в ту самую комнату. Осторожно уложил на низкое ложе, поправил подушки, задержал ладонь на её щеке, будто проверяя дыхание, и только потом вышел в коридор. Под навесом, где влага стекала с черепичной крыши тонкими нитями, уже стоял Суньго, сцепив пальцы за спиной.  — Я доложу обо всём Господину утром, — бесстрастно произнёс Минцзэ. — Не стоит тревожить его из-за такой… мелочи. Евнух чуть прищурился. — Мелочи? Считаешь?.. — фраза оборвалась, а взгляд скользнул в темноту, туда, где двор погрузился в ночное забвение. Если хозяин не узнает от них — узнает сам, и тогда молчание станет не ценой отдыха, а ценой жизни.  🌩 Гроза над тишиной — Мой Господин... — шёпот Минцзэ едва коснулся плеча, но этого лёгкого дуновения хватило, чтобы веки дрогнули.   Рука Линжуя метнулась к кинжалу прежде, чем глаза успели раскрыться. Так он спал с тех пор, как трон занял третий брат. Не из страха — из холодного расчёта. В эпоху, где вельможи меняли присягу, словно шелковые халаты, и двор утопал в шёпоте заговоров, до утра доживали только те, кто не доверял даже собственным мыслям...  Императрица влезала во всё, где могла, но особенно туда, куда не следовало. Вдовствующая бабка по-прежнему оплакивала «единственного сына», не веря признаниям невестки. 🌸 Трое в ложе, не считая власти А до казначея Ли Цзюня в последнее время, наконец, дошло: богатство не спасает от пустоты. Золото в сундуках звенело без радости — принцы разбрелись кто куда, а новый Император в лице Тяньжи словно стал монахом: шарахался от плотских утех, позабыв дорогу в гарем. Подглядывать стало не за кем. Зато книга с позами, вся заляпанная спермой и вином, перекочевала из сундука в рукава — утешение для одинокого сердца. В борделе Янхуэй хозяйка встречала его с улыбкой, которая всё чаще стоила дороже нефрита. Ей не нужны были серебро или поэзия — только слитки золота, которые она научилась перекладывать из казначейских сундуков в собственные. — Скучаешь, Ли Цзюнь, — мягко пропела она, поправляя прядь, благоухающую лотосом. — Но есть у меня лекарство получше выпивки. Снадобьем оказался советник Цао Шунь. Когда-то этот человек вершил дворцовые судьбы пером и печатью, решал, кого вознести к сану, а кого закопать в землю — не мечом, а хрупкой бамбуковой табличкой. При новой Императрице его умелые руки стали никому не нужны, точно кисть каллиграфа в глухой деревне. Но однажды хозяйка склонилась к его уху и шепнула не про донос, а про «другое перо». Так сложилась странная троица: казначей с затёртой книгой, советник с печатью, от которой теперь толку было меньше, чем от увядшего женьшеня, и куртизанка, превращавшая политику в позу. Первой решили опробовать «Лисят в тумане». В мануале говорилось о движениях таинственных, мягких, с «налётом интриги». Но на деле требовалось точность, скольжение и ритм. Под предлогом лучшего восприятия, а на деле для смелости, Ли Цзюнь хлебнул три лишних чаши рисового вина и, тяжело рухнув на бок, потянул хозяйку за бёдра, тщетно целясь в её «щель между миром и телом». — Всё, что я вижу — твой лоб, — хихикнула она, закидывая ногу и лениво двигаясь навстречу.  — А ты ожидала лисёнка? — пробормотал он, пыхтя. — В тумане даже дракон кажется уткой. Советник, пристроившись сзади, то гладил ладонью округлые ягодицы, то натягивал рукой свой член, стараясь не оконфузиться. Хрипловатым голосом вставил: — Главное… чтобы печать легла ровно. Балдахин над ложем дрогнул, словно парус на порывистом ветру и наконец нашёлся нужный ритм: вбиваясь в дружелюбное лоно куртизанки, ладонь казначея то хлопала по упругому бедру, то нечаянно задевала бедро советника, в то время как Цао Шунь сжимал её пышную грудь, шипя в ухо: — Что же ты такая неподатливая... Всё равно удержусь, и не такие преграды прорывали. Не выйду, пока не кончишь. Улыбка хозяйки стала шире, стон — звонче. Для неё всё происходящее оставалось игрой, в которой золото перекочёвывало быстрее, чем менялись тела. А мужчины в тот миг поняли: в этом борделе власти оказалось куда больше, чем в императорском дворце.  * …Тем временем Император Тяньжи — глупец под маской мудреца — дрожал перед старшим братом. Ошибка его стала роковой: под предлогом «умиротворения провинций» он запер князя вдали от столицы, словно тигра в клетке. Зато второму позволял подползать всё ближе, пока тот затягивал его, точно в тёплое болото. Его Величество либо не замечал, что тонет, либо делал вид, будто всё под контролем.  И вот из Чанъаня в поместье князя начали прибывать тревожные вести:  «Здоровье Императора угасает не по воле Неба — чья-то рука подливает яд в чаши. Даже всевидящая Императрица-мать не в силах остановить скрытые потоки. Министры рвут Поднебесную на куски».  Война за трон, от которой Линжуй держался в стороне, сама пришла к его воротам. Именно поэтому он тайно навещал гарнизоны, собирал командиров, искал тех, кто верен не короне, а совести. Не потому, что жаждал власти — а потому что не мог отдать её тем, кто подмешивает яд. К тому же речь шла уже не только о справедливости. Опасность нависла над его семьёй. ...тревожный взгляд скользнул на двоих мужчин: — Ну?.. Что случилось? Говорите. Минцзэ проклинал собственную поспешность, но отступать было поздно:  — Барышня Чэнь… прибыла… — И?.. — челюсть князя напряглась, пальцы прошлись по лицу. — Ради этой вести меня будят среди ночи? Она вытянула из меня душу в Синьане, а теперь каким-то образом оказалась здесь? Информация — штука скользкая: сказанная не тем тоном, может посеять бурю. Однако Суньго, верный своему стилю, говорил ровно и чётко, будто отмерял каждое слово на весах чиновничьей палаты: — Она в беспамятстве. Сейчас — в дальних покоях, Ваше Высочество. Этого оказалось достаточно. Он сорвался с ложа вихрем. Евнух лишь успел протянуть халат. — Что с ней? Как оказалась здесь?! — голос сорвался на крик, но ответа не знал никто.  Через минуту князь уже ворвался в комнату, пропитанную резкой горечью полыни и густым ароматом отваров. На постели, укрытая, с влажной прядью на щеке, лежала Юньшу. Настоящая — живая, дерзкая, слишком ощутимая, чтобы быть фантомом. Ещё недавно в его руках дрожала от желания и ярости, язвила, выпрямляла спину, явно бросая вызов. Теперь же грудь поднималась едва заметно. Опустившись рядом, он не сразу решился коснуться, а когда пальцы легонько прошлись по пересохшим губам, уловил едва различимый шепот: — …Мушэн... Чжэнъюй… Линжуй замер. Ни одно из имён не звучало случайно. Первое — словно раскалённый пепел на старой ране. Второе — чужое, незнакомое, опасное. Выпрямился, сжимая кулаки и проклиная съедающие чувства изнутри. В последнюю их встречу она гордо ссылалась на дозволение бывшего Императора остаться незамужней, не просясь в наложницы, даже тогда, когда он чувствовал её тело, вкус поцелуя, сладость покорённого желания. Она отказалась — ради чего? Ради кого? Этих мужчин? Или у неё их больше, чем он готов представить? — Кто такой Чжэнъюй?.. — прозвучало хрипло. — Узнайте всё. Немедленно. Оставшись наедине с ней, он смотрел, не мигая, будто перед ним была не женщина, а неразгаданная тайна, враг, к которому всё равно тянет. Пламя фонаря колебалось, бросая зыбкие тени на её слишком бледное, слишком безмолвное лицо.  — Мушэн… — сорвалось вновь едва слышно, и уголки губ дрогнули призрачной улыбкой.  Линжуй стиснул челюсть так сильно, что заскрипели зубы. — Мушэн, значит… — слова сорвались, как допрос. — Что он дал тебе такого, чего не мог дать я? Или… ты кричала громче в его руках, чем в моих? Прошёлся по комнате тихими шагами, но даже они выдавали напряжение. — Почему зовёшь его? — резкий разворот, взгляд в пустоту, словно она могла ответить. — И ещё… Чжэнъюй. Кто он? Очередной герой из прошлого? Или тот, кто грел твою постель, пока я… — осёкся, сжал кулак. — Не важно.  Склонившись над ней, почти касаясь губами лба, затих. Воздух дрожал, как гладь воды перед грозой.    — Ты умеешь исчезать, Юньшу, — шепот прорывался сквозь ярость. — Уходить так, будто ничего не было. Возвращаться — как наваждение. Но хуже всего то, что ты умеешь оставаться. Под кожей. В памяти. Всюду. Миг — и пальцы сжали край подушки, борьба с самим собой выжигала изнутри. — Я вычеркнул тебя. Разумом. Но ты всё равно здесь. Не в этих покоях — во мне. Застонав, она, слабо пошевелившись, а рука невольно попыталась схватить воздух, будто искала что-то. И он позволил себе слабость. Взял её ладонь — осторожно, совсем не властно. Так берут раненого воробья, который может умереть от одного прикосновения. — Кто ты для меня, барышня Чэнь?.. — голос был тихим, с горечью. — Если ты никто, то почему я хочу выцарапать глаза каждому мужчине, имя которого ты шепчешь даже в бреду?  Немного помолчал, лишь провёл пальцами по её щеке, влажной от жара. Потом усмехнулся — с печалью, с тенью ревности: — Пусть рассвет вернёт нас к долгу и вражде, но пока укрывает тьма, ты принадлежишь только мне. Её ресницы дрогнули. Глаза, тусклые от лихорадки, всё же открылись. Слабая ладонь потянулась к нему, пальцы вплелись в его волосы, будто боялись отпустить. — Любовь моя, Линжуй... ты услышал… — едва слышный шёпот, и, прежде чем он успел ответить, её губы нашли его. Поцелуй — обжигающий, пронзительный — в нём горела вся тяжесть разлуки, вся злость за молчание, вся жажда, что не смела рваться наружу. Он ответил, не сдерживаясь. Вкус крови, жар пальцев, стон — в этом было всё: ревность, желание, ненависть к собственным слабостям. Целовал её так, словно вырывал из рук всего мира. — Так долго… — выдохнул, прижимаясь лбом к её лбу. — Молчал. Думал — смогу. Забуду. Но ты здесь. Ты… моя. Пусть рядом с тобой были другие, это ничего не меняет.  Она не ответила. Только придвинулась плотнее, словно уставшее животное, вернувшееся домой после метели.  — Я убью Мушэна, — сказал ровно, даже буднично. — И каждого, кто хоть раз коснулся тебя, — пальцы скользнули по её щеке. — Я узнаю всех. — Зачем? — шёпот с тенью улыбки дрогнул на губах. — Я всегда принадлежала только вам, мой Господин. Всегда.  Губы его остановились в полдюйме от её дыхания. — Ты невинна?.. Даже в изнеможении, с лбом, влажным от температуры, она усмехнулась, хрипло:  — Хочешь проверить?.. Кашель прервал насмешку. Он поднёс к губам чашу с отваром — терпкий аромат жжёного имбиря и корицы заполнил воздух, сменил компресс на лбу. Но тело всё ещё горело.  — Жарко… почему так жарко… — её пальцы сдёрнули одеяло, зацепили грубую ткань рубахи, будто она мешала дышать.  Линжуй перехватил руку, но опоздал: грубая материя сползла, открывая полукруг нежной груди. Ладонь сама легла на плоть — горячую, упругую, захватывая сосок, напоминающий бутон, ожидающий любования.  — Где же ты, здравый смысл… — усмешка вышла мучительной. — Говоришь, что невинна… Уже тянулся губами к манящей вершине, только взгляд зацепился за крохотную родинку в форме сердца. Точно такая же была на теле Цзиньни — именно эта отметина изменила её судьбу. В эту секунду в груди Линжуя словно разверзлась пропасть.  — О, Небо… Юньшу… да кто же ты?  Ответом стала лишь дрожь тела, полураскрытая грудь да сиплое дыхание. Снаружи где-то с грохотом обрушилась ветка, дождь забарабанил по крыше с новой яростью, и небеса прорезал гром, предвещая неизбежное.   — Отдыхай, — шепнул, обнимая, пряча лицо в изгибе её шеи. Тепло от кожи обжигало, напоминая солнце в зените, но это был огонь, от которого не хотелось спасаться. Бредя в лихорадке, Юньшу не различала, где явь, а где сон. Слова долетали, как сквозь толщу воды; она лишь теснее прижималась к нему, чувствуя каждое касание — особенно там, где у бедра отчётливо, неумолимо заявляло о своём желании его тело. Но глаза уже не слушались, и реальность расплывалась. — Утром ты снова станешь колючей, будешь спорить… язвить и ранить, — голос князя стал мягче, чем хотел бы. — Только не сейчас.     И касаясь влажного виска губами, пробормотал себе словно клятву:  — Я разгадаю все ваши тайны, барышня Чэнь… И если ты думаешь, что указ прошлого Императора мне не по силам отменить… значит, я просто стану Повелителем Поднебесной.  К рассвету дождь не утих, напротив — небеса будто нарочно изливали на землю потоки, смывая следы ночи. Под этот гул они проспали до обеда. Очнувшись, Линжуй удивился: впервые за долгое время сон не рвал его на куски. Рука, на которой мирно покоилась голова Юньшу, онемела, ткань под ней была мокрой от жара, дыхание оставалось горячим и тяжёлым. Пришлось осторожно сползти с ложа, стараясь не потревожить. Уже у дверей он задержался дольше, позволив себе поверить, что сможет удержать её. Лишь потом тихо прикрыл створки, замечая в тени галереи терпеливо ждущего евнуха, который даже не смотря на такое позднее время не посмел его потревожить.    🌿Тени старых клятв Чуть раньше, Суньго и Чу Минцзэ вышли во двор, пропитанный запахом мокрых трав и сырой земли. Князь велел разузнать всё об офицере Чжоу Мушэне, некогда служившем под его началом, а ныне вернувшемся из столицы в чине мелкого чиновника. Следовало выяснить, что связывает его с барышней Чэнь, а также куда исчезла её служанка и кто такой загадочный Чжэнъюй.  Придерживая плащ, что развевался на ветру под тяжёлым небом, Минцзэ бросил через плечо:  — Останься с Господином, я разберусь сам. Суньго лишь усмехнулся, склонив голову чуть набок, и холодно отрезал: — Евнуху не приказывают. Моя служба — князю, не тебе. Секунда тишины повисла между ними, но вскоре оба шагали по узким улочкам, блестящим от дождя, в сопровождении двух воинов, переодетых в простые, серо-холщовые одеяния. Здесь чужаков чуяли за версту, поэтому Чу Минцзэ, не жалея улыбок, останавливался с каждым встречным, громко здоровался, хлопал спутников то по спине, то по плечу, с лёгкостью вплетая в разговор небылицы о том, будто старые друзья навестили его в родовом доме. Мокрая грязь чавкала под сапогами. Из лавки на углу тянуло густым запахом соевого жмыха, а резкий жареный перец щипал глаза. Приходилось уворачиваться от тележек, гружённых всякой всячиной, отскакивать от мутных брызг, пока с низких карнизов тонкими струями стекала вода, сливаясь в одну мутную канаву у обочины.  — Помнится, ты служил вместе с Чжоу, — произнёс Суньго негромко, будто невзначай. — Советую быть осторожнее, Минцзэ. Князь не раз карал за ложь. Стоит ли рисковать положением ради старого товарища? Ху вэйлин дёрнул уголком губ, но ответа не дал. Уже у дома Мушэна их ожидала неожиданная встреча: на пороге, мрачный и всё ещё бледный после недавней болезни, стоял Ли Юйчэн. — Господин Ли, — отрезал один из воинов, — князь велел привести лишь господина Чжоу. Мужчина поднял голову: в глазах блеснул вызов. — Думаю, и меня тоже. Ведь он ищет некоего Чжэнъюя. Это я. Тишина застыла в воздухе, словно сама улица затаила дыхание. Суньго лишь щёлкнул языком:  — Вот как… неожиданно. * Даже став воином, заслужив офицерский чин, не раз глядя смерти в лицо на поле боя, Ли Юйчэн вынужден был признаться самому себе: перед лицом своей настоящей семьи он оставался трусом. Подвёл всех — родителей, сестёр, младшего брата, которого так и не обнял. Но сильнее всего ныла душа от мысли о Юньшу. Никогда не предавала, всегда верила, а он… уверяя себя, что любовь к жене, матери его двоих и скоро третьего ребёнка должна быть превыше всего, отрёкся от прошлого, словно от ненужной вещи.  Теперь же та, ради которой он сжёг мосты, не находила времени даже присесть у изголовья, пока он метался в горячке. Зато без устали изводила слуг: увольняла молодых, набирая вместо них немощных да безобразных, копила деньги с жадностью ростовщика, ревновала ко всему живому — даже к его друзьям, запрещая приходить с визитом.  — Признайся честно, ты хочешь меня извести? — не выдержав, сорвался он однажды.  Сузив глаза, на её губах заиграла презрительная усмешка: — Мужа беречь надо, а не таскать девок к себе под бок. Той ночью, когда она выгнала женщину, даже не соизволив выслушать, кто и зачем явился, — его сестру, его кровную сестру! — терпение лопнуло.  — Это моя сестра! Сестра, слышишь?! — закричал, с трудом сдерживая ярость. — Ага… уже не знаешь, как выкрутиться, вот и сочиняешь, — выпалила холодно. Тогда прорвало. Слова вырывались сами, он рассказал всё: кем был, откуда ушёл, ради чего пожертвовал именем и корнями. Супруга стояла с открытым ртом, не веря, что годы жила с наследником богатого дома, влача жалкое существование.  — Да я ради тебя от всего отказался! — голос надломился. — Иначе ты бы стала простой наложницей, а не хозяйкой под своей крышей.  — Да хоть рабыней, лишь бы не в нищете! — выплюнула она зло.  Юйчэн тяжело опустился на грубо сколоченный табурет. В свете лампы, коптящей маслом кунжута, словно пелена спала с глаз. Разве так должна была выглядеть любовь? Разве не в доверии и заботе её сила?  Взгляд наткнулся на свёрток на низком резном столике. Между аккуратно разложенными травами и фарфоровыми баночками с порошками лежала ткань, перевязанная красной лентой. Почерк Юньшу он узнал сразу, а когда развернул — сердце ухнуло: строки на векселях, скреплённых печатями семьи Чэнь, свидетельствовали о владении землями в Цзяннани. Рядом тяжёлый кошель с золотыми слитками не помещался на ладони, и металл казался обжигающе холодным. Будто яд, кошель с глухим стуком упал к ногам жены.  — Вот, твоё желание исполнилось, мы стали богатыми! — голос дрожал от усталости и гнева. — Только всему есть цена. Моя клятва любить тебя одну больше не имеет силы. Ты сама её разрушила. С этими словами он отвернулся и вышел за дверь — искать сестру. 🌿Черви тоже бывают разными Первым заговорил Ли Юйчэн, склонившись в низком поклоне так глубоко, что ткань рукавов коснулась холодного каменного пола. Голос его звучал ровно, будто он читал свиток, и прощения просил не за обман, а за недосказанность. Излагая факты, он обошёл стороной главное — десятилетия боли, когда сестра жила призраком, пока не восстала из пепла, вновь явившись миру барышней Чэнь.  В глазах князя мелькнуло изумление, когда до него дошло, что перед ним — её старший брат.  — Как можно было предать любовь сестры? — в голосе звучала не столько укоризна, сколько неподдельное недоумение. А затем, ледяным тоном, добавил: — Она сейчас отдыхает и пытается справиться с болезнью. Встретишься с ней позже, господин Ли, если сама пожелает. Юйчэн с опущенной головой покинул зал, а взгляд князя остановился на другом мужчине… Ещё по дороге сюда Минцзэ советовал другу говорить прямо. Однако Мушэн, к его потрясению, вместо признаний начал сыпать грязными слухами, надеясь спрятаться за ними от правды. — Говорят, барышню Чэнь видели… в слишком вольных повадках, — бормотал Чжоу, нервно сжимая пальцы. — На стройке, в амбаре, на сеновале… да даже у переправы, с лодочниками. Шептались, мол танцевала полуобнажённая, стараясь прикрыть уродство своего тела и заманить мужские взгляды. Иные уверяли — владела таким искусством обольщения, что мужчины теряли рассудок… Говорил поспешно, словно боялся замолчать и остаться один на один с гнетущей тишиной. Князь стоял спиной, скрестив руки на груди. На первый взгляд казалось, он безучастен. Впрочем, тонкий шёлк на плечах выдавал обратное — мышцы под ним напряглись, каменея с каждым новым словом. — Ты рассказываешь мне слухи. Слухи, Чжоу, как у базарных торговок. А ведь ты был офицером императорской армии, водил людей в атаки. Разве использовал при этом домыслы? — произнёс низко, почти шёпотом, и в этом шепоте было больше угрозы, нежели в крике. — Видел ли ты собственными глазами, как барышня Чэнь предавалась разврату? — Ну… я слышал… мне говорили, — замялся тот, а голос предательски дрогнул. — Ты сам касался её? — прозвенело сталью. Мушэн побледнел, отводя взгляд. — Нет… я лишь учил её правильно краситься, да походке… Князь резко развернулся. Его глаза метнули холодный огонь — ещё одно лишнее слово могло обернуться смертным приговором. — Так ты у нас мастер по женским премудростям?.. — шагнул ближе, пальцами резко сжав его подбородок, заставив поднять глаза. — Тогда зачем открываешь рот? Чтобы облить грязью женщину, которая даже не может себя защитить? Чтобы прикрыть собственное ничтожество? Я был прав, убрав тебя из войска… твоё место — под юбкой жены. Сжатие было таким сильным, что кожа на скуле побелела, а Чжоу зашипел от боли. Ещё миг — и Линжуй бы сломал ему челюсть. Только вмешательство Минцзэ разрядило воздух. Он сделал шаг вперёд, будто невзначай, мягко коснувшись локтя господина. — Ваше Высочество, — произнёс тихо, однако с нажимом, — не стоит марать руки об этого червя. Позвольте мне. Повисла тишина, и лишь дыхание Чжоу рвалось в неё хриплыми рывками. Князь стиснул зубы, но руку убрал. — Забери, — бросил глухо. — И чтобы этот падальщик больше не смел появляться передо мной. Чжоу Мушэн рухнул на колени, ловя воздух ртом. Минцзэ смерил его взглядом, полным отвращения, и приказал воинам оттащить прочь. Вновь сцепив руки за спиной, Линжуй отвернулся к окну. За резными решётками всё так же шёл дождь, и капли падая с крыши, разбивались о землю. Казалось, он уже забыл обо всём произошедшем, только напряжённые скулы выдавали, какой ценой далось это сдерживание ярости. 🌿 После жара Голова гудела, вроде в ней взбесился рой пчёл, а тело казалось чужим, непослушным. С трудом открыв глаза, Юньшу вдыхала вязкий воздух, пропитанный лекарственными травами и воском. Над ней виднелся незнакомый потолок: резные балки, потемневшие от времени, где в полумраке колыхались тени, похожие на медленно плывущие облака. — Где я?.. — шёпотом сорвалось с пересохших губ. Из-за ширмы донёсся шорох лёгких шагов, и вскоре появилась Жуйтао — осунувшаяся, с впалыми щеками; её обычно румяное лицо напоминало бледный цветок, переживший засуху. Даже голос звучал тише обычного. — Барышня… духи милостивы, вы очнулись! — поспешно подложив подушки, она помогла приподняться. — Вы едва не умерли. Вас нашли без сознания у ворот. Если бы не господин Чу Минцзэ… На миг глаза Жуйтао засветились мягким, мечтательным светом. — Он стал ещё красивее, — выдохнула дальше, не удержавшись. Поперхнувшись поданным отваром, Юньшу закашлялась, так что горечь обожгла горло. — Ты… в него влюблена? — прохрипела, вытирая губы. — Ещё с тех времён, когда он тайком встречался с Юйчэном у нас в поместье? — Тсс! — зашипела служанка, вспыхнув будто мак в росе. — Ещё ненароком кто услышит, моя барышня. С каких это пор вы стали такой проницательной? Не успела ответить, как на пороге возник сам Минцзэ — высокий, спокойный, с косой, перевитой кожаным шнуром, и осанкой степного воина, в котором сплелись независимость и внутренняя опасность. Невольно подтянув одеяло повыше, Юньшу попыталась прикрыть своё исхудавшее тело, а благодарность, уже готовая сорваться с губ, так и застыла, когда вслед за ним в комнату шагнул Линжуй. Вошёл без лишней суеты, словно ветер сам распахнул перед ним двери, впуская осеннюю прохладу. На ходу снял дорожный плащ из плотного тёмного шёлка, по краям которого мерцала тонкая серебряная вышивка — как след луны на ночной воде. Под ним виднелся длинный халат глубокого гранатового оттенка, запахнутый на правую сторону и перехваченный высоким поясом с чеканкой из чёрного нефрита.  Волосы, убранные в узел и стянутые нефритовой шпилькой, блестели, точно воронье крыло на солнце, а несколько прядей, выбившихся на висок, придавали ему ту опасную небрежность, от которой в женских сердцах начиналась паника. Кожа, чуть тронутая солнцем, контрастировала с холодным блеском глаз — тёмных, глубоких, в которых отражались ум, власть и хищная привычка получать всё, чего пожелает. Дыхание у Юньшу перехватило, словно кто-то сжал грудь изнутри. Сердце билось слишком быстро для выздоравливающего человека, а разум медленно отступал перед взглядом князя. — Вы пролежали в лихорадке три дня, барышня, — произнёс негромко, разглядывая её с тем вниманием, от которого хотелось исчезнуть. — Вид у вас… соответствующий. Он подошёл ближе, поставил на столик у изголовья чашу с ягодами осени, а когда наклонился, тень от широких плеч легла на её лицо, и его глаза вспыхнули так, что можно было забыть своё имя. — Теперь, барышня Чэнь, я видел вас всякой, — произнёс негромко, чуть насмешливо. — А?.. — только это смогла выдавить, чувствуя, как жар снова вспыхивает под кожей. Лёгкая, загадочная улыбка скользнула по его губам, когда он уже направлялся к выходу. Минцзэ последовал за ним, оставив после себя аромат мускуса, дымных трав и чего-то ещё — дикого, степного. Как только дверь за ними закрылась, Юньшу выдохнула и разразилась такими ругательствами, что, будь при ней наставница, она бы точно упала в обморок. Прыснув от смеха, Жуйтао прикрывая рот ладонью, пробормотав: — Ещё разобраться бы, кто в кого тут влюблён. Что же вы, барышня, язык проглотили при князе? — Зря я тебя когда-то не высекла, — буркнула та, закатывая глаза. — Может, хоть тогда знала бы, когда стоит молчать. — Ещё не поздно начать, — шепнула девушка, всё ещё посмеиваясь. — Неси воду и приведи свою барышню в порядок, если не хочешь, чтобы я тебя поколотила, — отрезала Юньшу, но, едва встав, почувствовала, как земля качнулась. — Нет… лучше я ещё немного посплю. Она рухнула обратно на подушки. Комната погрузилась в сонную тишину, и лишь за окнами шелестела осенняя морось, шепчась с редкими листьями на ветвях, точно обсуждая всё, что только что произошло. 🌿 Между дыханием и бурей Восстанавливаться оказалось тяжелее, чем болеть. Тело, по-видимому, решило наконец сдаться, позволив себе роскошь не бороться — впервые за многие годы. Каждая мелочь требовала усилий: вдох, шаг, мысль. Жизнь возвращалась медленно, вязко, будто из осеннего тумана. Иногда Юньшу просыпалась и долго смотрела в окно, где за приоткрытой бумажной решёткой тихо колыхались пожелтевшие бамбуки. Мысленно она торопила себя: «Пора возвращаться». Там, в поместье, ждал Яньшоу — скоро его праздник совершеннолетия. Необходимо быть рядом, видеть, как младший брат станет взрослым. Юйчэн должен был представлять семью — как старший мужчина рода Чэнь, как опора. Но он отказался, упрямо повторяя: «Не достоин». Юньшу не спорила. Наверное, уже понимала: каждый из них несёт свою вину, и путь к искуплению у каждого свой. С Линжуём виделись теперь редко. Формально — потому что князю нужно было «улаживать дела в северных провинциях». На деле же прекрасно знала: держался подальше, чтобы избежать новых пересудов и дать ей восстановиться. Или, может быть, боялся собственных мыслей, таких же горячих и беспокойных, как и её. После той ночи, когда увидел её без сил, память возвращала обрывки — дыхание, слова, прохладные пальцы на коже, вкус его поцелуя. Всё это стоило бы обсудить… только как? Во дворце, разумеется, никто не знал, что он покинул Синьань. Князь воспользовался именем одного из приближённых чиновников, а письма, уходившие в столицу, подписывались его секретарём. Даже в поместье Чу Минцзэ не каждый слуга догадывался, кто именно скрывается под видом «господина Ло». Жуйтао же, оправившись от страха за свою барышню, неожиданно расцвела — казалось, болезнь хозяйки пробудила в ней весну. Вечно шустрая, с языком острее иглы, она всё чаще находила повод пройтись к конюшням или заглянуть на склады, где обычно бывал Чу Минцзэ. Сначала приносила отвары «для господина», потом стала просить помощи по хозяйству… а однажды кто-то видел, как они стояли под навесом, прячась от дождя. Он — рядом, слишком близко, чтобы это можно было назвать простой заботой. Его обычно сдержанная улыбка при ней смягчалась, а глаза теплели. — Господин Чу ведь не из тех, кто легко делится вниманием, — бормотала Юньшу, наблюдая из окна, как Жуйтао оживлённо что-то рассказывает, размахивая руками. На губах впервые за долгие дни появилась улыбка. Мир снова обретал краски — хмельные, терпкие, живые. Всё чаще ловя себя на мысли, что очень скучает за Линжуем. Иногда он всё же беседовал с ней, но только при посторонних, не оставаясь на едине. И тогда его глаза, спокойные при других, вдруг вспыхивали пламенем, сжигая всё у неё внутри. «Глупая влюблённая девчонка… Беги, пока можешь. Иначе не вырвешься из этого огня», — думала по ночам, вспоминая его прикосновения. И вот однажды утром встала с непоколебимой уверенностью — уехать. — Жуйтао, сообщи господину Чу: мы покидаем поместье как можно скорее. Он не имеет права меня задерживать. Иначе пожалуюсь за невыполнение императорского распоряжения. — Далась вам эта бумажка, — буркнула служанка, закатывая глаза. — Стали бы наложницей князя, купались бы в роскоши, как чайка в волнах Янцзы… и я бы рядом, при вас, не тужила. — Что ты там бубнишь? — прищурилась Юньшу. — Говорю: спешу исполнить ваш приказ, моя барышня. 🌙 Тишина за занавесью дождя День клонился к вечеру; в окнах уже дрожали отблески фонарей. В покои Минцзэ Жуйтао вошла без стука — как всегда, неслышно. В руках — послание от барышни, но стоило ей увидеть, как он сидит у низкого стола, не снимая доспехов и не замечая собственной усталости, — шаги замедлились. — Господин Чу, — произнесла тихо, склонив голову. — Барышня просила передать… Поднял взгляд, а утомлённый, хрипловатый голос, привычно ровный, вдруг стал мягче: — Отложи, потом прочту. Как никогда, молчание между ними затянулось. В тусклом свете лампы тень от пламени дрожала на его лице, скользила по скулам, плясала на манящих губах. Сколько раз она видела его рядом с князем, хладнокровного, собранного, недосягаемого. И вот теперь этот человек, сбросивший броню, казался почти уязвимым. — Вы опять не отдыхали, — прошептала, не успев удержать заботу. — Так нельзя, вы же… — Что? — усмехнулся краешком губ. — Устану раньше, чем враги? Она уже хотела откланяться, отступить, но он вдруг поднялся — плавным, каким-то кошачьим движением, заставив её, не отводя взгляда, замереть. Между ними осталось всего ничего. — Жуйтао… — произнёс её имя впервые как признание. Сердце ударило сильнее, а слова застряли, когда пальцы его легко коснулись её руки, но в этом прикосновении было слишком многое: годы взглядов, случайные касания, тревога, спрятанная под служебной вежливостью. Потому не отстранилась. Только дыхание стало чаще. Минцзэ провёл пальцем по её запястью, словно проверяя, действительно ли она остаётся рядом. — Ты дрожишь. — От холода, — соврала, хотя в груди уже всё горело. Едва заметно приблизился ещё, так, что между их телами не осталось расстояния. Тёплый запах кожи, дыхание, чуть осипшее от усталости, переплелось с её — прерывистым, неуверенным. Минцзэ склонился, едва коснувшись губами её виска, тем самым спрашивая разрешения, которого она не дала — и не собиралась давать вслух. Всё остальное случилось само собой: ладонь на её затылке, выдох в шею, тихий стон, больше похожий на вздох облегчения. Не было ни поспешности, ни запрета — только это странное ощущение, точно всё происходящее неизбежно, как дождь за окном. Когда она, отстранившись, коснулась его груди, горячей, неровно вздымающейся, их взгляды встретились, и в них уже светилось не желание, а нечто более глубокое: узнавание. — Что мы делаем, господин Чу?.. — Не знаю. Но, кажется, правильным. Они стояли близко, дыша одним воздухом, так что её дыхание касалось его губ. Где-то за стеной всё ещё мерно капала вода с карниза, но этот звук лишь подчёркивал тишину между ними. Когда ткань одежды зашуршала, скользнув вниз, он вдруг понял, почему не мог смотреть на других женщин, как на неё. Жуйтао не была хрупкой, как предпочитали знатные мужчины — с маленькими ножками и телом, которое легко бы сломал порыв ветра. В ней было слишком много жизни, слишком много энергии. Она не калечила себя ради чужих вкусов, не загоняла в ограниченные рамки до боли, не морила себя голодом, лишь чтобы соответствовать идеалу, в котором красота измерялась бледностью кожи да худощавостью. И именно это — её живая полнота, сила, плоть, в которой чувствовалась сама природа, — вызывало в нём восторг. Смотрел на неё, как на что-то запретное и истинное одновременно. Как воин, что имел множество связей, он вдруг понял: всё прежнее было пустым. Эта женщина, простая, безродная, с мягкими линиями тела, умевшая смеяться искренне и гневаться по-настоящему, казалась ему воплощением той самой жизни, за которую он столько лет сражался. Её взгляд был смущён, а ещё немного дерзок, заставив его забыть, кто они и где находятся. Когда же она неуверенно потянулась, чтобы прикрыться, Минцзэ лишь качнул головой, взглядом остановив движение: — Не прячься… тебе не нужно ничего скрывать. Его руки, едва касаясь, прошлись по мягким вершинам. Затем — более настойчиво — умостили их в ладонях, потирая соски большими пальцами и срывая с приоткрытых губ девушки стон. Уже не сдерживая себя, он мял, сжимал и прижимал друг к другу полушария, наслаждаясь этим видом. В свои годы Жуйтао прекрасно знала, что происходит между мужчиной и женщиной в таких случаях. Однажды она ненароком уснула за ширмой в покоях невестки, перебирая её наряды, — а разбудило её недвусмысленное сопение двух людей. Тогда и увидела воочию, как всё происходит. Но то было быстро: брат брал свою жену, приспустив штаны, да и она не раздевалась, впуская его сзади, при этом лаская себя внизу рукой. Затем не раз она наблюдала за животными — но и у них не было той ласки, к которой стремились её душа и тело. А потом разглядывала запретные картинки, где показывались совсем другие умения. Но чтобы столько внимания можно было уделить женской груди, которой она, к тому же, стеснялась, — девушка точно не предполагала. Её налившиеся соски от его ласк, покусываний и всасываний уже горели огнём, а тело требовало разрядки, потираясь о грубую материю штанов — ткань, что отделяла их от свершения невозвратного. Они медленно двинулись к постели. Пока её грудь оставалась в плену мужских рук, она, не раздумывая больше, обхватила его за шею, притянув к своим губам, сразу проникая языком в рот. Ладони Жуйтао скользили по мощным плечам, изучали голую спину, возвращаясь к шелковистым волосам. Она так сильно старалась сжать его в объятиях, что казалось — ещё немного, и сломает ему рёбра. Перехватив её руки, Минцзэ неспеша провёл ими по торчащему из штанов члену, наблюдая, как девушка непроизвольно облизалась и выдохнула. — Никогда не держала его в руках? — наигранно удивился, хотя, конечно, ему льстило, что он у неё первый. — Вы покажете, что приносит вам удовольствие, — без смущения сказала она, водя пальчиками по натянутой плоти, ведь слишком мало времени им было отведено для любви. — Знай, я хочу это сделать лишь с тобой. Уложив её на постель, он сел сверху, выполняя задуманное. Его член, скользя между довольно большими грудями, то замедлялся, то ускорялся, скрываясь и возвращаясь в плавном ритме. Она же пыталась дотянуться до его бархатной головки языком, чтобы слезать появляющиеся блестящие капли. Это зрелище завораживало их обоих. Минцзэ казалось, что при следующем толчке он не сможет сдержаться, изливаясь ей на лицо. Однако хотелось почувствовать себя внутри, тем более что девушка извивалась под ним, подбрасывая и потираясь бёдрами о прохладные ткани. — Мой Господин, пожалуйста, — наконец прошептала. — Не мучайте меня. — Я не мучаю… лишь хочу видеть твоё наслаждение, — ответил, садясь на колени между её ног. Не отводя от неё взгляда, провёл ладонью по истекающей промежности, наслаждаясь горячими, безудержными вздохами девушки, которая, подаваясь вперёд, пыталась насадиться на его пальцы. — Какая ты не терпеливая, Жуйтао… Она почувствовала совсем не то, что ожидала: густо собрав её соки, пальцы раздвинули полушария ягодиц, чтобы начать щекочуще ласкать в особенно для неё запретном месте. Её накрыло чувство какой-то небывалой силы, и уже не прося, сама уверенно обхватила его член ладонью, направляя в своё лоно. — Возьми меня, несносный Чу, — выдохнула, обвивая его бёдра ногами. На удивление, он мягко скользнул внутрь, неспешными толчками входя почти до конца, чувствуя, как легко поддаются стенки влагалища, а затем возвращался назад, начиная всё заново. Жуйтао не знала, куда себя деть, не знала, как коснуться его так, чтобы он понял, насколько ей хорошо. Всё, что оставалось, — удерживать в дрожащих ладонях его лицо, склонившееся над ней, и, теряя дыхание, тянуться к его губам, целуя их всё беспорядочнее. Этот темп сводил её с ума — хотелось чего-то, сама не зная чего. Он лишь усмехнулся ей в губы, чувствуя, что удержится ещё разве что пару мгновений, и тихо прошептал: — Увы, у меня только две руки… — А затем, уже другим тоном, властно добавил на ухо: — Сожми ладонями то, что приносит тебе удовольствие.  В другой раз она, конечно, бы воспротивилась, но не теперь. Нависая над ней, делая последние толчки, пока их общий стон не разнёсся в пространстве, когда волна наслаждения накрыла сознание, когда тела, больше не подчинявшиеся разуму, затряслись от удовольствия, которое казалось, не заканчивалось, продлеваемое движениями Минцзэ, изливавшегося внутрь. Спустя несколько мучительно сладких секунд, она открыла глаза и увидела над собой его прекрасно-вспотевшее лицо. — Я люблю вас, Господин. Знала, что это лишнее, что никогда не останется с ней по многим причинам, и всё же хотела сказать это, пока он молчал, лишь опускаясь и устраиваясь на её мягкой груди. * В покоях витал аромат дыма от жаровен да засушенных пионов — тех, что хранили под подушками, чтобы сон казался слаще. Сквозь узкую щель между ставнями пробился луч света и лёг на пол, где в нефритовой лампе догорало масло, оставляя тонкую полоску копоти. Сидя у стены, Минцзэ медленно расчёсывал волосы, упавшие на плечи. Пальцы двигались размеренно, будто этот утренний ритуал возвращал ему привычное спокойствие. Собрав чёрные, блестящие от масла пряди, ловко заплетал их в косу в кочевом стиле, чтобы не мешали под шлемом. Тем временем Жуйтао, укрывшись одеялом, наблюдала из-под ресниц. В этом простом движении — неторопливом, сосредоточенном — было больше силы, чем в его приказах. Она не могла отвести взгляд, ощущая, как в груди снова сплетаются противоречия: стыд, благодарность, странное спокойствие. — Уже рассвело, — сказал просто, когда их взгляды встретились. Лишь кивнула, а губы дрогнули в попытке улыбки. Некоторое время лежала неподвижно, не решаясь разрушить то малое, что осталось с ночи. Потом, медленно скинув одеяло, села на край ложа — воздух обжёг прохладой. Провела ладонью по шее, по спутанным волосам, и, немного помедлив, потянулась к одежде. Поверх лёгкого халата Жуйтао затягивала пояс, стараясь спрятать дрожь в пальцах. На коже ещё теплилось воспоминание, то, что не должно было случиться, и всё же случилось. Минцзэ, стоявший спиной, уже застёгивал ремни доспехов — только звук пряжек и неровное дыхание двух людей, разделённых не стенами, а растерянностью, в которой нечего было сказать. — Твоя барышня ждёт, — произнёс, не оборачиваясь. Голос звучал спокойно, хотя в нём слышался тот едва уловимый надлом, когда мужчина изо всех сил старается остаться правильным. — Знаю, — прозвучало мягко, шёпотом. — Не беспокойся, я всё забуду. Резко обернувшись, он посмотрел на неё — взгляд, ещё мгновение назад холодный, вдруг потеплел. — Не надо. Память — единственное, что нам позволено оставить себе. Чуть улыбнувшись устало, с грустным пониманием, Жуйтао склонилась, подняла с пола упавший ночью плащ и повесила на спинку стула. — Тогда... прощайте, господин Чу. Шагнул ближе, словно хотел удержать, но не сделал этого. Лишь лёгкое касание пальцев по запястью — короткий, прощальный знак. Оба понимали: жизнь пойдёт дальше — с приказами и обязанностями. Но в этой паузе остался след, невидимый для других, неизгладимый для них.  Стоило девушке выйти в коридор, как утренний ветер подхватил прядь её волос, словно тоже не хотел отпускать. Всё же она была благодарна за эту ночь, ведь у кого-то их тысяча, но ни одна не даёт такого блаженства. Вдохнув осенний воздух, Жуйтао направилась к кухне, возвращаясь к привычным делам. * В другом крыле поместья Юньшу встретила утро за низким столом, где на тлеющих углях в глиняном горшке паровала чаша с травяным настоем. Когда дверь приоткрылась, она подняла взгляд. — Где ты пропадала? Я проснулась ещё до рассвета. Служанка, опуская глаза и ставя поднос с едой, не смогла скрыть румянец, но старалась говорить буднично: — Простите, барышня... помогала в конюшне. Лошади беспокоились от непогоды. Взяв чашу, Юньшу сделала пару неторопливых глотков и, будто между делом, заметила:  — От конюшни пахнет сеном и потом, а не пряными травами. Пальцы девушки нервно сжали подол халата, хотя ответа не последовало. — Ты не обязана мне ничего объяснять, — добавила барышня уже мягче. — Просто будь осторожна. Сердце — не то, чем стоит рисковать, особенно рядом с мужчинами, привыкшими держать меч. — Знаю, — кивнула коротко та. Умом и сама понимала, однако сердцу приказать не могла. * Всё ещё немного слабая, Юньшу шла по каменной дорожке, придерживая рукав. Её шаги были осторожны — тело, кажется, уже не сопротивлялось жизни, только просило не торопить. Время от времени она останавливалась, чтобы вдохнуть аромат хризантем, и думала, что дом Чу Минцзэ похож на временное убежище между сном и реальностью. — Вам не следовало выходить одной, — голос раздался из тени, но был слишком узнаваем, чтобы испугаться. Линжуй стоял у пруда, где в прозрачной воде отражались первые звёзды. Одежда его была проще, чем днём — лёгкий тёмный халат, запахнутый небрежно, без пояса. Волосы распущены — редкое зрелище, и от этого всё казалось неправдоподобно личным. — Я устала быть больной, — ответила, остановившись рядом. — Сколько можно слушать, что мне нужно отдыхать и не думать? Тихо усмехнулся. — Если бы вы действительно слушали, не стояли бы сейчас здесь. — Вы же знаете, послушание — не сильная моя особенность, — отозвалась, и тень улыбки мелькнула на губах. Когда повернулся, глядя прямо, между ними практически не осталось расстояния. Где-то рядом трепетали ночные мотыльки, и их крылья едва касались воздуха — так же, как сейчас касался её его взгляд. — Вы совсем не похожи на знатных барышень, — произнёс негромко. — У тех или слова — мёд с ядом, или молчание — холоднее зимнего ветра. А ваши... будто прошли сквозь солнце и не сгорели. — Мои выросли на пепле, князь. Когда мне было десять, дом сгорел. Семья... — Юньшу запнулась, дыхание дрогнуло. — Я не должна была выжить. Рука поднялась медленно, коснулась её лица, отведя непослушную прядь. В движении чувствовалась осторожность — будто одно неверное касание могло разрушить хрупкое равновесие. Вопросы теснились на языке, но сейчас не время было им прозвучать. — Вы не обязаны рассказывать. Я не из тех, кто требует чужие тайны за разговор. — А я устала их носить, — прошептала слишком тихо. — Иногда кажется, если не рассказать, они задушат изнутри. Большой палец прошёлся по ещё шершавым губам от недавнего жара. — Всё это позади, — сказал, не отводя взгляда. — Пока вы рядом. Её дыхание сбилось, сердце ударилось о грудную клетку. Ещё миг — и, возможно, всё пошло бы дальше, туда, где уже не было места разуму, где она знала, как может быть и даже не противилась. Но из тёмной аллеи донёсся торопливый оклик: — Ваше Высочество! Суньго, обычно невозмутимый, теперь выглядел взволнованным. Остановившись перед господином, быстро опустил глаза. — Простите… я вынужден прервать. Пришла весть из Синьаня. Срочная. Линжуй мгновенно изменился, словно снял одно лицо и надел другое — холодное, собранное, с той властной печатью, которая заставляла отступать даже старших генералов. Голос вновь принадлежал князю, а не мужчине: — Жду тебя в кабинете, — коротко бросил евнуху и, задержав взгляд на Юньшу, добавил тише: — Не выходите больше ночью. Здесь уже слишком много теней. Она осталась стоять у воды, не в силах решить — сожалеть о прерванном мгновении или благодарить судьбу за передышку. В отражении колыхались звёзды, ветер трепал листья камфорных деревьев, где прятались последние сверчки — не цикады, их время ушло с летом, а осенние певцы, чьи голоса пусть и звучали тише, зато мелодичнее. Казалось, они насмехались над тем, как легко можно потерять то, что едва успело начаться.  До своих покоев Юньшу так и не дошла. Из-за угла выскочила запыхавшаяся Жуйтао — взъерошенная, с лицом, где тревога спорила с восторгом. — Барышня! Да я всё поместье оббегала! Вас князь ищет — просил срочно прийти в женские покои. Там… девушка едва жива, а лекаря почему-то позвать не могут! Подхватив подол одеяния, Юньшу бегом понеслась по дорожке, ворча сквозь дыхание: — Что ж это за место — тут каждая вторая теряет сознание! Всё больше похоже на приют для падающих в обморок красавиц. У дверей уже ждал князь. Лампа выхватывала строгий изгиб скулы, а в глазах — живой блеск, слишком открытый для человека, привыкшего прятать всё под маской хладнокровия. — Займитесь ею, — произнёс низко. Голос звучал властно, но взгляд невольно выдал восхищение барышней Чэнь — то самое, которое он уже перестал скрывать. — Она должна передать вам сведения. Сразу же, слово в слово, сообщите мне. Дальше спрашивать не требовалось: она прекрасно понимала, откуда дует ветер. Но стоило переступить порог комнаты, как всё мысли о политике растаяли. На циновке, среди растерянных служанок, сидела хрупкая девушка в измятом платье, с лицом белым, как рисовая бумага. — Минъи!.. — вырвалось у Юньшу прежде, чем успела прикусить язык. Это восклицание заставило вздрогнуть даже стоящего у двери князя — не ожидал, что кто-то ещё может знать самую преданную служанку Тяньжи. — Я вас… знаю? — тихо спросила Минъи, с трудом сфокусировав взгляд. — Оу… нет, конечно, нет, — поспешно заговорила девушка, чувствуя, как пылают щёки. — Князь назвал твоё имя, вот я и… Не придумав ничего убедительного, она принялась осматривать бедняжку, стараясь отвлечь внимание от своей неосторожности. — Стойте! — хрипло выкрикнула та, когда одна из женщин попыталась вынести её испачканное платье. — Не трогайте… скорее… передайте Его Высочеству! — Платье? — переспросила Юньшу, растерянно глядя на дрожащие пальцы служанки. — Да… — выдохнула уже с усилием. — На нижних юбках… послание от Императора. Иначе нельзя было — слишком много глаз… Губы Минъи дрогнули, дыхание стало неровным, и тело её безвольно осело на руках помощниц. Комната застыла. Где-то за порогом князь сделал шаг — осторожный, тяжёлый, будто даже воздух стал хранителем тайны, от которой зависела не только их жизнь, но и судьба империи. * Тексты лежали на столе ровными, аккуратными столбцами — узкие полосы грязноватой ткани, оторванные с нижних юбок служанки. Мелкий, неровный почерк младшего брата казался Линжую одновременно до боли знакомыми и чужим, точно писал их кто-то уже ушедший. Ни шелеста бумаги, ни привычного запаха туши — лишь слабый аромат влажной ткани и дыма от ламп. Суньго и Минцзэ склонились рядом, читая шепотом. Казалось, каждое слово высасывало воздух из комнаты, оставляя вместо него глухую пустоту. Масло в лампах горело ровным пламенем, освещая лица бледным светом; за перегородкой тлела жаровня — тёплый воздух смешивался с холодом дождя, барабанящего по решётчатым окнам. Снаружи завывали осенние певцы — звуки, похожие то ли на флейты из шелухи, то ли на упрямых сверчков, не желавших смолкнуть даже в промозглую ночь. Последний отрез ткани был исписан дрожащей рукой; иероглифы выводились иным почерком, как будто человек, державший кисть, боролся не только с временем, но и с собой. «Я в долгу перед тобой, старший брат, — гласил текст. — За право, что ты мне уступил, расплачиваюсь. Возвращаю тебе того, кто дорог нам обоим — Юньжу. Верю, ты понял, как много он значил для нас. Это барышня Чэнь Юньшу. Береги её… Ведь я осознал слишком поздно, кто она». Свечи потрескивали, отбрасывая на лица пляшущие тени. Тишина леденела; лишь шипение капли масла нарушало её, и в этот звук Линжуй вздрогнул. Он замер на долю секунды, затем рывком поднялся, схватил чайник и швырнул его в стену; звон разбитого фарфора рассёк комнату. — Если останусь здесь, — выдохнул с таким холодом, что у остальных мужчин кровь застыла в жилах, — убью её… собственными руками задушу. Подать коня! Суньго открыл было рот, но слова застряли в горле. По взгляду князя он прочёл не просто гнев — там был раскол: в одном мгновении весь смысл прежних забот рассыпался, уступив место одной точке фокуса. Вся яма интриг, армия, честь — всё это вдруг стало неважным. Оставалось лишь имя. Одно лицо.    Юньжу. Юньшу. Линжуй гнал коня в ночь, пока дыхание не сбилось и ветер до слёз не начал резать глаза. Тогда, остановившись, спрыгнул на влажную землю, в нём всё разорвалось — и гнев, и стыд, и жалость к себе. Кричал, пока не охрип, пока луна не скрылась за тучами. Стража не решались подойти. Даже Суньго, притихший у каменных глыб, видел — хозяину нужно было дозволить прожечь себе рану, иначе чрево беды разорвёт их всех. Распластавшись на сырой траве, Линжуй смотрел в сереющее небо, где рассвет медленно разрывал остатки тумана. — За что ты так со мной, Юньшу?.. — слова тонули в ветре. Всё вдруг стало таким ясным, словно кто-то сорвал покрывало с картины. Черты девушки вырисовались отчётливо — те же тонкие пальцы врачевательницы, та же родинка в форме сердца. — Даже тогда… в борделе — это была ты? Но как ты выжила?.. Я ведь сам видел стрелы в твоём теле. Обвинение на языке сменилось жалостью. Осознание поражения было горче любого яда: виноват не двор, не враги, а он сам — слепой и упрямый. Сердце, стиснутое яростью, не выдержало — цепи забытья разлетелись. Пот струился по лицу, пальцы сжимали виски, будто можно было выдавить из себя прошлое. В ушах звучал её голос: «Я могу всё сделать сама, как вам нравится; не смей... никогда… называть меня «милой». Ты так зовёшь всех своих девок...» Она знала то, что никто не ведал про него. В порыве отчаяния сорвал с себя одежду — сначала халат, затем рубаху. Холод от влажного воздуха впился в кожу, всё же он шагнул в реку, которая приняла его, оглушая и обжигая, но вместе с тем вытягивая остатки боли. Хриплое дыхание смешалось с шумом воды, разум очищался от слов и чувств. Когда выбрался на берег, дрожа, крик его ещё долго отзывался эхом по холмам. Он лёг на холодную землю, всматриваясь в бледный рассвет, пытаясь понять — кто разрушил его больше: время, люди… или он сам. 🩸 Красная река Мотаясь между покоями, Юньшу не чувствовала усталости. От женской половины — где в воздухе ещё стоял терпкий запах трав и сырой ткани, пропитанной страданиями и потом — она перебежала в мужскую, туда, где в полутьме стонал евнух Ло, один из старейших и самых верных людей Тяньжи. Лицо его казалось серым, как вымокший в дожде камень. Дорога, преследователи и неизвестность выжала все силы: губы потрескались, дыхание рвалось короткими, беспомощными вдохами — словно у рыбы, выброшенной на берег. Опустившись рядом, девушка подложила ладонь ему под затылок, пытаясь напоить глотком тёплого отвара. — Евнух Ло, прошу... посмотрите на меня, — встряхнула легонько. — Скажите хоть слово. Сухие губы дрогнули, и на лице, ожившем на миг, мелькнула слабая улыбка. — Евнух Юньжу?.. — выдохнул едва слышно. — Значит, река Ванчуань уже близко… раз ты явился, чтобы помочь перейти на тот берег… Она похолодела. Как мог узнать? Ведь в женском облике не видел её никогда? — Сейчас не время для речей о реке, — прошептала, сглотнув. — Что происходит? Какие вести из дворца? Лишь закашлявшись, на губах Ло выступила алая полоска крови. — Наш… Император, — выдавил сквозь хрип, — очень плох. Думаю, уже не встанет. Князь должен немедленно вернуться в столицу… слишком много глаз, слишком мало верных… Затем судорожно сжал её руку, словно хотел передать нечто большее, чем позволяли слова. — Всё скоро рухнет... Гарем, имение, люди... потонут в крови, если Его Высочество не успеет. Вся столица... станет красной рекой. Голос оборвался, веки медленно сомкнулись. За окном бился ветер, швыряя об стены красные фонари, будто сам не мог решить, куда ему дуть — к западу, где мерцал дворец, или на север, где собиралась буря. * Не выпуская из пальцев руку старого евнуха, Юньшу ощутила, как по коже прокатилась волна холода — предвестие того, что всё, к чему она привыкла за эти годы, вот-вот обратится в прах. Накинув плащ, поспешно шагнула за порог, не глядя на слуг, чьи лица застыли в страхе. Во дворе уже ждал осёдланный конь. Одним точным движением взметнулась в седло, и стремительный порыв ветра подхватил её, как только копыта ударили по камню. А дальше мчалась, не разбирая дороги, расспрашивая редких встречных, пока не достигла узкой полосы старых вязов. За ней раскинулись луга — широкие, залитые осенним светом, прорезанные серебряной лентой реки. Вдали несколько лошадей мирно щипали траву, лениво покачивая хвостами. Люди князя сидели под деревьями, словно дремали, хотя по настороженным взглядам было ясно — не спят никогда. — Где Господин? — крикнула Юньшу, даже не спешившись. Из тени деревьев вышел Суньго, выбрасывая из ладоней шелуху орехов. На его лице лежала усталость, перемешанная с тревогой. — Вам лучше вернуться в поместье, барышня Чэнь, — произнёс глухо, без обычного сарказма. — И сегодня же отбыть домой. Хоть раз послушайтесь совета. Резко спрыгнув, бросив ему поводья, пронзительно глянув на него. — Где он? — повторила, сжимая кнут до побелевших костяшек. Евнух усмехнулся — неловко, с оттенком жалости — и кивнул вдаль. — Там, у реки. Только… сейчас не лучшее время с ним говорить. — На секунду замялся, потом тише добавил: — И ещё… не попадайтесь князю на глаза. Если хотите хоть немного пожить спокойно. — Прочь! — сорвалось у неё. — Я сама решу, что мне делать. — Что ж, — Суньго медленно отступил, уступая дорогу, — ваше право. Только потом не говорите, что я не предупреждал, барышня Чэнь. С этими словами отошёл к своим людям, не глядя вслед, а она, направилась туда, где шумела река. Подол платья мелькал между деревьями, дыхание сбивалось; двигалась почти бегом, не чувствуя земли под ногами. В груди стучало лишь одно: успеть увидеть, пока судьба не решит иначе. Ведь потом они, скорее всего, расстанутся — навсегда. В лучшем исходе он станет Повелителем Поднебесной. Если… — Никаких «если», — одёрнула себя. В тот же миг взгляд зацепился за белое пятно на воде — тонкая ткань, запутавшаяся за ветку. Сердце ухнуло в пустоту. — Князь… — голос сорвался, переходя в крик. — Ваше Высочество! Лёд страха пронзил безжалостно грудь. Он ведь не мог… утонуть? Но кто застрахован — даже сильнейшие глотают воду, если река решит иначе. — Линжуй! — крикнула не голосом, душой. Обувь слетела сама, плащ упал, когда она, не думая, бросилась в воду. Волна накрыла, дыхание перехватило, но руки тянулись вперёд — к белой ткани, плававшей неподалёку. — Река… ты должна была забрать меня, не его… — бормотала сквозь судорожные вздохи. — Не смей! Пальцы сомкнулись на промокшей ткани — пусто. Князя нигде не было. Юньшу уже почти выбралась на берег, готовая звать на помощь, когда взгляд зацепился за неподвижную фигуру на отмели. Он стоял по колено в воде — спокойный, даже безмятежный, с накинутым на обнажённое плечо плащом, руки скрещены на груди, а в глазах плескался ленивый блеск, опасный блеск — тот самый, что предвещал бурю, но сам оставался в её центре. — Вы… вы… сколько здесь стоите?! — выговорила, задыхаясь. — Долго, — отозвался ровно. — Достаточно, чтобы насладиться всем представлением. Неужели ты и вправду думала, что будущий Император утонет в этой луже? Слова вонзились остриём. Страх, стыд, злость вспыхнули разом. Он смеялся. Как и всегда, насмехался. А она, глупая, осмелилась поверить, что между ними есть нечто большее. — Ненавижу… — прошипела, отступая обратно в воду. Такого Линжуй не ожидал. Нырнув за ней, а одно движение оказался рядом, хватая за рукав и таща на берег. Она билась, захлёбывалась, выкрикивая сквозь слёзы: — Отпустите! Река уже должна была забрать меня дважды — пусть заберёт сейчас! Не хочу видеть вас! Не хочу любить так, как вы этого хотите — с болью, с унижением! Притянул к себе, ладонью сжав затылок, заглушая слова горячим поцелуем — необузданным, требовательным, с той жадностью, что граничит с отчаянием. Юньшу всхлипывала, вырывалась, но уже не могла — силы ушли, вместе с гордостью. А он, подняв её дрожащее тело, вынес из воды. — Глупая… — выдохнул, укутывая в свой плащ, пока она дрожала, сняв мокрые одеяния в одном мохуне и тонких штанах. — Ты едва оправилась, и снова ищешь смерти. Вновь подхватив на руки, не дав возразить, направился к лесу, крикнув Суньго: — Развести огонь. И пошли кого-нибудь за одеждой в поместье. Сидя тихо-тихо у костра, Юньшу уткнулась в поджатые колени, шмыгая носом. Иногда украдкой взглядывая на него.  Подойдя, Линжуй протянул бурдюк, от которого веяло тёплым рисовым вином.  — Пей. Напиток обжёг горло, вызвав кашель и слёзы. Сделав сам пару глотков, снова подал ей, наблюдая, как она протестующе замотала головой. Но он лишь мягко перехватил её подбородок, приподнял лицо и коснулся губ — легко, осторожно, будто хотел передать не вино, а всё, что копилось в нём долгие месяцы. Ветер трепал края его плаща, шевелил её волосы. Между порывами тишины слышалось, как часто они дышат. Мужская ладонь скользнула к её лицу, убрала прядь со щеки, задержавшись. Этот жест, простой и короткий, оказался сильнее любого признания. Она не отстранилась, только подняла взгляд, и всё остальное стало лишним. В нём читалось то, что нельзя было скрыть: обещание, доверие и желание, от которого хотелось и бежать, и остаться. — Юньшу… — имя сорвалось с губ, будто он впервые произнёс его вслух. Пальцы скользнули под край плаща — неуверенно вначале, но уже через миг ставшие властными, настойчивыми, вспоминая давно забытое право на прикосновение. Ладонь нащупала тепло её груди, остановилась, затем продолжила движение, заставив дыхание сбиться, а губам снова искать его губы — чтобы заглушить едва сорвавшийся стон. Поцелуй оборвался лишь для того, чтобы Линжуй прижался к её шее губами, к месту, где под кожей бился быстрый, тревожный пульс. Горячее дыхание обожгло кожу, за ним последовал укус — смелый, дерзкий, оставивший собственническую метку, в которой слились боль со сладостью. От этого касания тело дрогнуло, поддалось ему, как подчиняется река течению, не в силах сопротивляться. Осторожно опустив её на влажную траву, он накрыл их плащом, не оставив ни проблеска света между ними и миром. Рядом потрескивал костёр — то вспыхивая, то гаснув под дыханием ветра, что срывал с деревьев последние листья. Они кружились, ложась на плащ, точно сама осень решила укрыть их от небес. Она не закрывала глаз, не хотела прятаться от происходящего. Её пальцы едва ощутимо скользили по его спине, по косым мышцам, где чувствовались тропинки старых шрамов — немых свидетелей боли, что лишь подчёркивали совершенство мужского тела. У неё же были свои: след от стрелы, удары розг и кнута шаманки — память о детстве и наказаниях. Однако, пока Линжуй не касался тех мест, она забывала о них, будто их никогда и не было, будто действительно была барышней Чэнь всю жизнь, женщиной, отдающейся под осенним листопадом единственному для себя мужчине. Он вновь легко прикусил её нижнюю губу, посасывая, в ответ получая пленительный стон — не игривый, не притворный, а живой, такой, что отзывался в нём самом. Не ведал, что поцелуй способен быть таким — тихим, нежным, трепетным, куда интимнее любых ласк. — А если я не остановлюсь?.. — выдохнул прямо в её губы, но ответа не последовало. Молчание оказалось красноречивей слов, особенно когда его рука решительно скользнула вниз, к её бедру, задержавшись там, где стиралась граница между дозволенным и тем, за чем уже не бывает пути назад.  — Юньшу… — его голос дрогнул. — Скажи мне… — Я всегда принадлежала только вам, мой Господин… и телом, и душой, — прошептала совсем тихо, пряча взгляд. Когда-то похожие слова он шептал Юньжу, а теперь они вспыхнули в памяти мукой: «Можешь служить кому угодно, но и тело, и твоя душа принадлежит мне». Злость, едва растаявшая в тепле её дыхания, вновь вспыхнула, отравляя разум. Его пальцы стиснули её бёдра — резко, болезненно, словно через прикосновение он пытался вернуть себе утраченное равновесие. Девушка вскрикнула, в её голосе прозвучал не страх, а мольба: — Ваше Высочество… прошу… простите… Я не хотела принести вам страдания. Никогда… я не знала… Застыл, напрягая каждую жилку, чтобы справиться с гневом, что готов был вырваться наружу. Внутри боролись ярость и желание, месть и тоска. Он обещал себе, что она заплатит сполна — за обман, за правду, что рвёт его сердце. Он вырвет из неё всё, как она вырвала из него душу. Но не сейчас… Сейчас он насладиться этой близостью, смакуя и ощущая каждой клеточкой, как мечтал о нём... о ней. Её губы дрожали в нескольких вершках от его лица — пухлые, искусанные от нервов, приоткрытые, приглашая и обещая блаженство. Линжуй смотрел на них, как человек, потерявший веру, но всё ещё тянущийся к свету. Хотел дотронуться — и в тот же миг сгореть. И злость растворилась, как ртуть на солнце, оставив после себя лишь одно — невыносимое, беспощадное намерение. Его рука скользнула ниже, пальцы нашли дорогу внутрь, и оба застыли на мгновение, выдохнув одновременно — то ли от нетерпения, то ли от нахлынувшего жара. Им безумно хотелось слиться, почувствовать друг друга до конца, увидеть, как на лице другого прокатывается волна наслаждения. Двигая внутри двумя пальцами — то соединяя, то раздвигая их, он всё ближе подводил её к пределу, смотря прямо в её затуманившиеся глаза. — Кажется, с наших последних игр одних пальцев тебе уже недостаточно, — протянул задумчиво, с едва заметной усмешкой, ощущая, как она извивается под ним. Как будто сам ещё недавно не стонал, не поддавался бёдрами навстречу её движениям, не потирался, словно молодой, неопытный юнец. Между тихими, судорожными всхлипами Юньшу забыла, как говорить, поглядывая на князя сквозь полуопущенные ресницы. — Хочешь большего? — спросил, не останавливаясь. — Да, — прошептала глухо, но он и так это знал. — Скажи, чего именно… — приказал резко, хрипло. Его пальцы продолжали ритм, временами задевая жемчужину, а губы прижимали и тянули её сосок, не давая собраться с мыслями. Это была новая пытка — сладкая, невыносимая, слишком желанная, слишком близкая. Слова предавали, рассыпались, не желая складываться в предложения. — Линжуй… — только и выдохнула, вкладывая в его имя и просьбу, и любовь, и страх. Навалившись, князь будто стремился вобрать её в себя, соединиться воедино. Она ахнула, сильнее обхватив его за широкие плечи, когда головка скользнула по её влажной коже и неспешно двинулась внутрь. — Я не… не была… — выдох сорвался с губ. — Знаю, — отозвался шёпотом, с той уверенностью мужчины, который чувствует, что она принадлежит только ему. — Вот так, просто прими его, милая, — произнёс, нарочно подчёркивая последнее слово. Наслаждаясь, что у неё на миг перехватило дыхание — скорее от возмущения, хотя и от порыва, — он воспользовался этим, толкаясь сильнее. — Чёрт возьми… Юньшу, как же хорошо… — хрипло прошептал, закрыв глаза. Не ответила, лишь прижалась ближе, пытаясь совладать с нахлынувшими ощущениями. Не выходя из неё, он приостановился, и его рука вновь заскользила вниз — по нежной, набухшей плоти. Движения становились быстрее, точнее, пока тело девушки не начало непроизвольно подёргиваться под ним, словно само искало ритм. — Умница… — выдохнул. Её тут же унесло в эйфорию, дрожа в его руках, пока стон вырывался из груди и терялся где-то между ветвями деревьев. Линжуй покрывал поцелуями, не останавливаясь, продлевая оргазм. Однако несколько неспешных движений — и его член заполнил её, пока что не до конца, рыча в ухо, срываясь на стон и изливаясь в неё горячем семенем: — Моя. Ты вся моя, Юньшу. Веря каждому слову, была согласна на всё, что бы он ни сказал, — до тех пор, пока его ладони не скользнули выше по спине, к тому месту, где под кожей проступали тонкие рубцы. Резко дёрнувшись, она пыталась оттолкнуть его, едва не перейдя на крик. — Нет! Я принадлежу одной себе! На лице князя, где ещё мгновение назад блуждала тень блаженства, проступило что-то иное — гнев, оскорблённое самолюбие, недоумение. — Думаешь?.. — медленно произнёс, за секунду ставшем ледяным голосом. — Это мы ещё посмотрим. Отстранившись, дотянулся до штанов, и уже натянув их, громко крикнул: — Суньго! Служанка барышни Чэнь прибыла с одеждами? Пора привести свою хозяйку в надлежащий вид… а то, боюсь, слухи станут правдой. Ведь знал, чем ударить. Знал, куда больнее — не по телу, по сердцу. Для него она теперь была падшей женщиной, той, что отдалась, не раздумывая. 🌿 Если падать дальше некуда — просто наслаждайся… Она знала: он придёт. Не ради страсти — за ответами. Когда дверь тихо приоткрылась, Юньшу всё так же стояла у окна, глядя в густую темноту, где среди бездны мерцали звёзды. Ещё перед этим отпустив Жуйтао и сказав, что та может быть свободна до утра. Они не обсуждали случившееся — лишь обменялись коротким взглядом понимания. Тогда лишь произнесла вполголоса: — Про нас за эти годы чего только не говорили… Так давай хотя бы насладимся мигом нашей жизни — ведь впереди всё равно неизвестность.  Теперь же, обернувшись, встретилась с пронизывающим взглядом князя. Как же хотелось шагнуть к нему, спрятаться в его объятиях… Но он не сделал ни шага навстречу, просто встал рядом, уставившись туда же — в звёздную глубину.  — Ну что, Птенчик, понравилось играть с принцами? — произнёс спокойно, немного с иронией. — Ваше Высочество… не нужно так, — прошептала. — А как? Ты могла сказать мне правду тысячи раз. Императрица знала? Её лёгкий кивок заставил его пальцы сжаться в кулаки. — А Великая Мать? — Да, — её голос был тише дыхания ветра. В следующее мгновение — рывок, и Юньшу оказалась прижатой спиной к его груди. Волосы, ещё влажные после купания, рассыпались по плечам, волнами спадая до поясницы. Линжуй сгрёб их, намотав на руку, открывая линию шеи. — Я не прощу ни одной из вас, — прохрипел, склонившись к её коже. Губы нашли её аромат — тёплый, с нотками лета.  Когда он прикусил за загривок — в том самом месте, куда львы хватают самку, утверждая власть и желание, — Юньшу едва не вскрикнула. Волна жара ударила от шеи вниз, пронзая всё тело. Даже не предполагала, что это место способно на такую слабость, что от одного укуса может вспыхнуть всё внутри. Всхлип сорвался с её губ, пронзая тишину, а вожделение накрыло бурей. — Хочу… — выдохнула, опуская ресницы. Мужские руки уже нашли завязки одеяния, неспешно развязывая их, явно растягивая время. Им не куда было спешить — у них была целая ночь впереди. Линжую требовалось дождаться, когда евнух Императора хоть немного придёт в себя, чтобы услышать информацию из первых уст, и тогда он примет решения. В его памяти всплыло лицо евнуха Ло, бледное, синими прожилками под глазами, и последние слова, сорвавшиеся перед тем, как тот снова впал в беспамятство:  — Ваше Высочество… я умираю… я видел евнуха Юньжу… он приходил ко мне… в обличии красивой девушки… Линжуй тогда лишь похлопал иссохшую руку больного и ответил с горечью: — О, как ты ошибаешься, Ло. Поверь, евнух Юньжу живее всех живых. Когда-то и он уже смотрел на неё — не как на женщину, а как на нечто странно манящее, тревожащее душу. Тогда не знал, что под оболочкой юного евнуха скрывается тайна. Потом думал, что похоронил это чувство вместе с ним. Но прошлое вернулось — и теперь, когда недосягаемая мечта трепетала в его руках, понял: страсть в нём не умерла, она просто ждала часа, чтобы воскреснуть. Подведя Юньшу — послушную, как никогда прежде — к низкому столу, он остановился. Мягкий свет масляной лампы с тонким фитилём, отражаясь в полированной бронзе, колебался от малейшего движения воздуха. Пламя бросало золотые отблески на обнажённые плечи, на изгиб спины, где перекрещивались тонкие рубцы — следы, которые не скроет ни время, ни шелк. Она не сразу поняла, чего он добивается, и, ожидая совсем другого, невольно сжалась, пытаясь прикрыться. Волосы, рассыпавшись по плечам, стали её последним щитом — тщетным, ведь Линжуй уже видел всё. — Ты прекрасна даже с ними, — тихо произнёс, касаясь губами каждой отметины на её спине, ведь среди них были и те, что оставил сам. Его руки не останавливались, лаская тяжёлые от желания груди, отражавшиеся в стоявшем неподалёку бронзовом зеркале. Юньшу отвечала на каждое прикосновение прерывистым дыханием и только теперь заметила, как взгляд князя вспыхивал, едва из её груди срывался невольный стон. Он, резко подхватив её, усадил на низкий стол, открывая им обоим всё великолепие женского тела. — Я так давно мог тебя касаться… я мог… Ждала признаний, как все влюблённые женщины, но лишь его пальцы скользнули вниз — туда, где всё сжималось в нетерпении, прося разрядки. Её слабый протест против такой откровенной позы лишь вызвал у него глухой рык; князь вновь прикусил её за загривок, наблюдая, как она тут же поддалась — дрожа, раздвигая согнутые в коленях ноги, впуская его пальцы в горячее, пульсирующее лоно. — Смотри, как ты красива… ну же, милая, кончи для меня, — прошептал хрипло. Возмущение от этого «милая» утонуло во вскрике, когда пальцы, скользкие от её влаги, задвигались быстрее, доводя до сладкой судороги, охватившей всё её тело до кончиков пальцев. Тело Юньшу дрожало всё сильнее; мгновение — и наслаждение, подобно молнии, рассекло ночь, разрывая тело и дыхание на ослепительные осколки.  — Ещё, любимый… В следующее миг сильные руки подхватили, унося к ложу. Линжую стоило невероятного усилия не наброситься на девушку, не успев даже раздеться. Он шёл сюда с твёрдым намерением узнать правду до конца, но теперь понял — правда больше не имела значения. Было наплевать на империю, на Императора, на прошлое или будущее. Он хотел только её. Хотел не выпускать из своих объятий, наплевав на долг, власть и разум.  В окно бил предгрозовой ветер, наполненный влагой, когда их тела, едва соприкоснувшись, впились друг в друга, не различая, где один, где другая. Пальцы путались в шёлке её волос, стягивая прядь за прядью, пока он, точно изголодавшийся хищник, жадно ловил её губы, раз за разом забирая и даря всё больше своей кипящей страсти, растворяя сомнения в этом поцелуе. Дальше руки блуждали по тонкой талии, скользя по нежной коже; поднимаясь выше, ладони медленно следовали по изгибам спины, а губы коснулись груди — и там, где дыхание становилось поцелуем, оставались тёплые, чёткие следы. Никогда прежде Линжуй не уделял своим женщинам столько внимания, не растягивал ласку до боли сладкого ожидания. Но теперь он доводил до безумия не только Юньшу, а и самого себя — засасывая её нежную кожу на тёмной ареоле до лёгкого жжения, накрывая следом губами сосок, прикусывая и проводя следом языком, потирая подушечкой пальца второй. Сбивчивые, тихие мольбы только подстегнули — мужские ладони сомкнулись на спине, заставив выгнуться, и горячий шёпот обжёг её ухо:  — Смотри на меня. И когда она, дрожа, подняла взгляд, прошептал уже с нежностью:  — Послушная моя девочка... Пальцы, скользнувшие вниз от ягодиц к лобку, вновь заставили её содрогнуться, теряя дыхание. Ногти впились в его плечи, а ноги обхватили мужские бёдра, требуя большего. И он дал то, что желали оба. — Всё так же туго… мой член будто зажат в тисках, — хрипло сорвалось с его губ. — О, Небо… — Юньшу прильнула к его влажному от пота телу, ощущая, как тугие мышцы внутри растягиваются до сладкой боли, принимая то, что едва в неё входило.  — Какая же ты невинная, — низко прозвучал голос. Пальцы потянули за волосы, губы впились в её губы, а движения стали глубже, размереннее — настойчивые, но плавные, доходящие до самого конца. На короткий миг Линжуй замер, стараясь совладать с собой, наслаждаясь каждой секундой, давая ей привыкнуть — и к его размерам, и к новому ритму. Потом, уперевшись ладонями по обе стороны, навис над ней и вновь начал двигаться — сначала медленно, полностью выходя и толкаясь заново, а затем всё увереннее, увеличивая и скорость, и глубину проникновения. Она чувствовала его целиком, едва успевая дышать перед каждой фрикцией, которая безжалостно вырывала из неё обречённые стоны, где боль со сладостью смешались воедино. Готовая просить пощадить, когда он вдруг вышел из нее, и, прежде чем разум успел понять, что происходит, сильные руки перехватили за бёдра и мягко, однако неумолимо перевернули на живот. Устроившись между ног, его пальцы легко закружили по набухшей вершине — от этого касания Юньшу замычала, дёрнувшись и пытаясь насадиться, явно не на пальцы. Ему не составило труда вновь скользнуть внутрь, но теперь движения стали глубже, с более настойчивыми толчками. Подставляя себя его движениям, она ощущала, как каждый раз тяжёлое соприкосновение плоти о плоть вызывало приятную дрожь: теперь шлепки ударов его мошонки о её влажную, истекающую промежность сливался в один им управляемый ритм. Пальцы вцепились в простыню, не зная, отпустить или удержать. Мышцы напряглись, дрожь прошла по телу волной, вырываясь из-под кожи, а из горла девушки сорвался вскрик, больше похожий на греховный вздох освобождения. Мир на мгновение потерял очертания — остался только жар под веками, звон в ушах и сладкая пустота, где не было ни мыслей, ни намерений — лишь лёгкость, похожая на эйфорию. Когда тело обмякло, а силы окончательно покинули, просто лежала, уткнувшись лицом во влажную от дыхания постель. Измождена до предела, она уже не двигалась, лишь принимала его. Движения становились тяжелее, лишённые прежней остроты, ведь чувствительность была обострена до придела, и каждый его рывок отзывался лёгким трепетом где-то глубоко внутри. Наконец Линжуй сдался сам — дёрнулся, выдохнул, тяжело навалившись на неё всем телом, а затем ещё долго не выходил, будто не решаясь отпустить… или не имея на это сил. Совсем. Некоторое время оба не шевелились. Когда всё же освободил её, Юньшу еле вздрогнула, пытаясь свести непослушные ноги. Тёплая влага стекала по её бедру, а его пальцы, усталые и всё же нежные, медленно бродили по коже. Эта мягкость убаюкивала. Она закрыла глаза — дыхание, биение сердец переплелись, границы сна и яви размылись. На самой кромке забытья ей послышался тихий, чуть насмешливый шёпот и поцелуй в нос. «Пусть так будет почаще…» — мелькнуло в сознании, прежде чем всё растворилось в тепле и покое. 🌿 Утро откровения Утро принесло лёгкую боль — не резкую, а тянущую, как воспоминание о пережитом. Тело отозвалось на первый опыт: чуть ныло, когда она, морщась, попыталась выбраться из его крепких объятий. Линжуй спал рядом, спокойно, будто не он оставил на ней все эти следы.  Приведя себя в порядок и дрожа от утренней прохлады, снова юркнула под одеяло, к его горячему телу, источавшему покой и силу. Затвердевшие соски коснулись рубца на его спине. Не удержавшись, Юньшу медленно провела по нему кончиком пальца, точно читала судьбу, вырезанную на плоти. — Я обязан тебе за него, — едва слышно выдохнул князь, переворачиваясь, не открывая глаз, и притянул её к себе, сжимая ладонями холодные ягодицы. В этом движении не было ни страсти, ни игры — только тихое, властное обладание, сродни ветру, что возвращается к морю. Молчание затянулось: не знала, что сказать, ведь и не догадывалась, что тот рубец он получил, когда, отвлёкшись от битвы, обернулся, чтобы в последний раз увидеть евнуха Юньжу перед прыжком с моста. Её пальцы замирали на его спине, словно спрашивая без слов. — Это случилось тогда? — выдохнула едва слышно, не решаясь встретить его взгляд. — На мосту?.. Ответа не последовало. Только глаза князя открылись, и в их глубине мелькнуло что-то тяжёлое — память о крови и страданиях. — Теперь, — заговорил уже другим голосом, в котором не осталось ни вчерашней нежности, ни недавней лености, — расскажи всё. Без утайки. Повернувшись на бок, он подпер голову рукой, чтобы видеть каждое её движение. — Как ты стала евнухом Юньжу? — спросил ровно, но в голосе звучала угроза. — И что ты знаешь... Слышишь, Юньшу? Всё. Начала она свой рассказ издалека — с детства. Голосом без надрыва, словно чужая судьба рассказывала сама за себя. Но когда речь зашла о потере семьи, о шаманке, о дворце и первых днях при нём, из уголков глаз скатились невольные слёзы. Юньшу их не замечала, лишь вздрагивала, когда тёплый палец князя смахивал капли, задерживаясь то на щеке, то на припухших губах. Он не позволял отвлекаться — лёгким кивком головы заставлял продолжать, не выказывая ни сочувствия, ни осуждения. Но стоило упомянуть пятого брата — тело девушки сжалось. Взгляд Линжуя потяжелел, и от этого ей перехватило дыхание. — Яньшоу… — тихо повторил, не вопросом, не утверждением — скорее эхом её дрожащего голоса. Попыталась сказать всё как есть, только слова застряли в горле. — Продолжай, — холодная требовательность в его тоне прошлась мурашками по её спине. Чуть подавшись вперёд, смотрел так, будто в её глазах надеялся найти подтверждение своим догадкам. Пальцы легко коснулись её подбородка, заставив поднять голову. — Почему дрожишь? — шепнул, без капли нежности. — Он ведь утонул? Ты не смогла его спасти… понимаю. Тогда почему при его имени ты посерела, как пепел? Натянув халат, она укуталась в него плотнее и сжала пальцы на коленях.  — Я... ничего не боюсь, — выдохнула едва слышно, не веря сама себе. Слабо усмехнувшись, князь вновь приблизился, дыхание коснулось её уха.   — Не боишься? Тогда смотри на меня. Послушалась. Сердце билось так громко, что он слышал этот стук. Его взгляд потемнел, на скулах заиграли тени — в этом спокойствии чувствовалось что-то опасное, едва сдерживаемое. — Говори, — повторил уже жёстко. — Что с ним случилось? Замерла. Слова, вроде ножи, резали язык. Потом, закрыв глаза, прошептала: — Яньшоу жив. — Молчание рухнуло на комнату. — Но он не принц. И никогда им не был. Он — мой младший брат. Наследник рода Чэнь. Казалось, Линжуй сначала даже не понял услышанного. Моргнул, будто хотел отогнать видение, однако сказанное зависло в воздухе, как звенящая капля, не желающая падать. — Что?.. — хрипло переспросил. Потом коротко рассмеялся — глухо, безумно. — Повтори.  — Он — сын наложницы бывшего Императора и моего отца.  Вскочив резко, князь не в силах был оставаться спокойным. Обнажённое тело двигалось с хищной грацией, в каждом шаге чувствовалось напряжение зверя, окружённого со всех сторон.  — Нет… этого не может быть, — пробормотал, меряя шагами комнату. — Хотя… Запнувшись, вдруг остановился. Взгляд застыл, как у человека, внезапно увидевшего очевидное.  — Значит, всё это время… я жил во лжи, — произнёс медленно. — Думал, что понимаю двор, мать, понимаю, кто я есть. А оказалось… — сжал кулаки, а плечи дёрнулись. — Меня выставили дураком. Меня — старшего принца. Сына… Осёкся, осознав, как звучит теперь это слово. — Сына? — повторил шёпотом, и этот шёпот стал для него страшнее крика. — А был ли я вообще отпрыском Императора? Или… тоже чей-то подменённый бастард? Решительно обернулся, и его холодный, острый взгляд метнулся к Юньшу, забившейся в дальний угол постели. В одно мгновение пересёк расстояние, как коршун, бросившийся с высоты, схватил за лодыжку и притянул к себе. Пальцы сомкнулись на её горле, вырывая воздух из груди. — Ты знала?! — прорычал, вглядываясь в её глаза, где страх смешался с неизбежностью. Только захрипела, судорожно хватая воздух, тщетно колотя по его рукам. — Нет… — выдохнули её губы. Несколько ударов сердца — и до него дошло: ещё миг, и он бы убил. Пальцы разжались резко, словно обжёгшись её кожей.  — Ты знала? — повторил уже тише. — Клянусь, нет… — едва выдавила она. — Мне… не позволили даже взглянуть на бумаги. Тогда, будучи ещё наследным принцем, Тяньжи забрал их. Полагаю, там было нечто, чего не должен был знать никто. Он ушёл с ними. Правда… этими свитками интересовались все — Гуань Рэй, даоска и… ваша мать. Глаза девушки метались, пока мозг судорожно соображал: — А мы с Яньшоу попали в засаду. Я думала… хотели избавиться от него… — Но оказалось, что от вас обоих... — договорил Линжуй. Стоял, опершись ладонью о стену, потом прошептал почти неслышно: — И Тяньжи всё это знал. Знал — и молчал. Вот почему Вэньлинь отказался от титула. Вот почему мать никогда не смотрела на нас с теплом. Только на него… Провёл рукой по лицу, в голосе теперь звучала глухая ясность: — Никто из нас, кроме Третьего, не был ребёнком Императора… — выдохнул, словно сам не верил своим словам. — О Небо…  Плечи дрогнули — неясно, от смеха или отчаяния.  — Да, матушка… Я знал, что ты сука, вот только не думал, что настолько. Глаза заблестели опасным блеском.   — Суньго! — рявкнул в сторону двери. — Одежду. И найди лучших лекарей в этой дыре — к евнуху Императора. Привести его в чувство. Немедленно! Слуги метнулись выполнять приказ. А он повернулся к Юньшу. — А ты… — голос звенел металлом. — Одевайся. Не отходи от меня.  Она подняла глаза — в них отражался человек, в котором рушился целый мир. Впрочем, на обломках старого рождался новый. И этот новый уже не знал жалости. 🌿 Подсвеченная дымом правда В покоях больного запах ладана стоял густой, будто сажа. Пламя ламп плясало на стенах, выхватывая из темноты бледное лицо евнуха Ло. Лекари шептались у дверей, не решаясь подойти ближе. Когда он наконец пришёл в себя, его сбивчивые слова сложились в одну страшную правду: о происхождении детей Императора знали лишь трое — Императрица, даоска и Тяньжи. Остальные, включая Великую бабку, жили в искусно сотканной лжи. Даже трон, ради которого проливали кровь, был построен на подмене. Теперь Императрица уже посадила на трон второго сына — удобного, покорного, пусть и не из рода Чжао. Всё стало на свои места. Осталось лишь одно — действовать. Пламя дрогнуло. В его отблеске глаза Линжуя блеснули чёрным зеркалом. Он медленно поднялся и отвернулся к окну, где ветер шевелил ветви.  — Так куда же делась твоя любовь к «единственному настоящему ребёнку»? — произнёс уже в пространство. — Если ещё теплится жизнь в его слабом теле, а ты похоронила его при жизни... Эти слова прозвучали не вопросом — приговором. Даже рождённые из одной утробы оказались чужими. Между ними не осталось ничего — ни крови, ни памяти, ни боли, что когда-то делала их семьёй. — Суньго, — обратился к стоявшему у дверей, — слушай внимательно. Заберёшь барышню Чэнь и вернёшься в моё поместье. — Господин, позволь остаться, — поклонился тот. — Я могу быть полезен в бою. — Нет, — отрезал Линжуй. — Ты должен сберечь гарем и моих дочерей. Если всё рухнет — они останутся последним, что я не отдам Императрице. Слуга сжал кулаки, но поклонился без возражений. Князь остался один. — Значит, кровь всё же прольётся, — сказал тихо. — Пусть хоть будет пролитой за правду. Пламя качнулось, и комната потемнела. Тень от его лица легла на стену — холодная, вытянутая, как предвестие грядущей бури. 🐉 Возвращение Дракона Он не собирался уступать трон. Не теперь — и уж точно не Цзюньханю с Императрицей, чьи интриги за считанные годы развалили армию, разорили казну и опозорили древние знамёна. Если бы сейчас опустил меч — Империя погибла бы, задохнувшись в роскоши и крови. Под покровом ночи, когда над степью вилась прозрачная дорожка луны, несколько отрядов конницы — бывшие элитные войска, верные только ему, — уже стояли наготове. Их возглавляли Чжоу Шаньин и Ван Цзыин — женщины, чья преданность была выточена на войне, как сталь мечей. За князя они готовы были перегрызть глотку любому, кто встанет на пути. Разведчики выступили раньше, обходя селения и старые посты, словно ветер, что проскальзывает между стен. Под утро шестого дня заняли подступы к Чанъаню. Когда первые лучи солнца коснулись башен ворот, над горизонтом вспыхнуло знамя — чёрно-синее полотнище с серебряным драконом, взмывающим вверх. То был штандарт Линжуя. И столица, будто вспомнив забытое дыхание, расправила плечи. Ворота распахнулись без приказа, и гул копыт перекатился по улицам, напоминая далёкий гром. Ни одной натянутой тетивы, ни свиста стрел — только колени, склонённые перед тем, кого наконец увидели не как тень, а как правителя, способного вернуть Поднебесной силу.  Судьба сама сделала выбор. Из всех сыновей Императора на троне должен был сидеть именно он — Первый, кто нес в себе и рассудок, и ярость, и силу, что не передаётся по крови.  А Цзюньхань, узнав, что даже императорская гвардия склонилась перед старшим братом, не стал дожидаться исхода. Через тайный ход, ведущий из сада к задним воротам, он бежал прочь, теряя печати, женщин и остатки чести. Линжуй же не собирался убивать брата. Слишком много судеб уже было загублено, слишком много крови впитали эти стены. Пусть прошлые династии искупают грехи — ему же суждено вернуть равновесие. «Империя открыла ворота. Значит, я не пришёл — я вернулся». 🌿 Эпилог Он не сын Чжао — и не хочет больше им быть. Но именно он завершил их историю. И если судьба искала правителя, что удержит трон не по крови, а по праву силы — она его нашла. Он стал первым. Не наследником. Началом.