Арка 1 Глава 2. Кай

Жизнь — сложная штука. Вот существуешь ты в бесконечной пустоте, думаешь, что являешься овер-мощнейшей сущностью, чей чих стирает планеты, как пыль со старого чердака. Тем, кого боятся все. Тем, чьё имя нельзя называть. Тем, кого запечатали на стыке реальностей, чтобы он ненароком не разнёс нас, слабых и беспомощных. А потом — бац! — оказывается, что ты просто маленький человек, что находился в животике у мамочки. Мда... Это печально. Но сейчас не об этом. Последнее, что я помнил после своего рождения — это теплая мамина улыбка и её нежные объятия, от которых я поплыл и просто отрубился. Очнулся же я в каком-то белом логове. Воздух горчит, аж нос щиплет — будто всё вокруг пропитано чем-то чужим, липким и невидимым. Одним словом: фу. Ну, хоть воздух тут и мерзкий, но, по крайней мере, лучше, чем раньше. Теперь, правда, к философским полётам моей крыши добавились еда, сон и всякие телесные мелочи. Но, я повторюсь, это — рай по сравнению с тем, где я был ранее. Эх, жизнь идёт, а тюрьма остается. Зато теперь она — не какое-то бесконечное черное небытие, а вполне осязаемая клетка с деревянными прутьями и тёплым одеяльцем. Из приятного — я провожу много времени с мамой. Она играет со мной, болтает обо всём подряд и щедро делится историями, будто старается заполнить собой весь мой маленький мир. А ещё к нам часто приходили люди в белых одеждах — от них приятно пахло. Да и вообще, от всех людей, что я видел, исходил приятный манящий запах. Но, как говорится, не суди дичь по её шкуре — вот и тут: именно эти люди стали моими мучителями в этой белой тюрьме. Они постоянно то и дело меня куда-то таскали и мучили, изменяя свой запах на мерзкий, липкий и противный. Словно кишки давно сгнившего трупа. Нет, ну как так вообще можно уродовать свой запах, да ещё и меня им покрывать? Но они были не единственными нашими посетителями. Пару раз к нам заходили две черноволосые девушки. От них пахло сладко, приятно — почти как от мамы, только немного по-другому. Это вообще сложно описать. Одна была чуть ниже мамы, стройной, с мягкими, плавными линиями фигуры, светлой кожей и длинными чёрными волосами цвета вороньего крыла. У неё была чёлка, которая свисала с обеих сторон, неровно обрамляя ее миловидное лицо с чёрными глазами. Одета она была в простую тёмно-фиолетовую блузку с длинной красно-малиновой юбкой. Вторая же была почти полной противоположностью первой. Фигура примерно такая же, только её кожа — она была белой, как одежда моих мучителей. А волосы, хоть и были такими же чёрными, вот только отливали синим оттенком. Одета же она была в простое белое кимоно с большим чёрным поясом, повязанным на талии. Но что самое примечательное в ней — так это её глаза. Они были полностью белыми, как стены этой дурно пахнущей комнаты. Они немного играли со мной, но больше о чём-то нудном разговаривали с мамой. Из их разговоров я и узнал, что маму зовут Кушина, а девушек — Микото и Ханэми. И ещё разной не интересной всячины. Также к нам очень часто наведывался голубоглазый блондин в синей одежде с зеленым жилетом поверх неё. Пах он тоже очень вкусно. И не знаю почему, но к нему я чувствовал некую привязанность, как к маме. Как я узнал позже — он оказался моим отцом, и зовут его Минато. Примерно так и протекала моя жизнь: визиты, потребности, игры и прочее. Пока однажды, во время очередного визита моего отца, не случилось нечто неожиданное. С самого утра что-то было иначе. Мама казалась особенно веселой и оживленной. Она порхала по комнате, собирая вещи, напевая себе под нос и то и дело бросая на меня ласковые взгляды. В её движениях чувствовалась суета, но не тревожная, а скорее радостная — как будто она готовилась к чему-то долгожданному. Отец зашёл очень рано — обычно он приходил намного позже. Он тепло улыбнулся, перекинулся с мамой парой слов и подошёл ко мне. Его руки были теплыми и надежными, когда он осторожно поднял меня — в этом движении была такая забота, будто я был самым драгоценным сокровищем в мире. Я вцепился в его жилет, уткнулся носом в его шею, вдыхая тот самый запах, что всегда вызывал у меня щемящее чувство покоя. Но вместо того чтобы, как обычно, просто немного подержать меня на руках и вернуть маме, он вдруг развернулся и... вышел из комнаты. Мы шли по знакомым мне коридорам с белыми стенами. Те же запахи, те же мягкие шаги людей в белых одеждах, что проходили мимо нас. Ничего нового, казалось бы. Только на этот раз всё было... иначе. Я был не на холодных руках одного из «белых», а у отца — в тепле и безопасности. А рядом шла мама. Я чувствовал её присутствие: тихий шелест ткани, лёгкий аромат — родной и успокаивающий. Мы шли долго — или, может, просто тише, чем обычно. Я не плакал, не ерзал. Просто смотрел вперед, туда, где коридор постепенно терялся в ослепительном белом свете. И вот... свет ударил в глаза. Резко, неожиданно, обжигающе — отчего я невольно зажмурился. Когда я открыл глаза, всё вокруг залило ярким светом. Я оказался снаружи. Впервые. Передо мной раскинулась широкая улица, вымощенная камнем, с множеством разных домов по бокам. Ветер колыхал флажки и полотна над лавками, а где-то вдалеке раздавался стук — будто кто-то бил по дереву или металлу. По улице шли люди. Кто-то быстро, кто-то не спеша, кто-то с мешками или сумками, кто-то — с детьми на руках. И от всех них исходили различные запахи. Одни — сладкие, легкие, будто от мёда и фруктов. Другие — густые, теплые, словно пряности. Были и такие, от которых начинало щипать в носу — затхлые, горькие, липкие. Некоторые запахи тянули меня к себе, манили, будто обещая что-то вкусное. Другие — отталкивали, как тухлое молоко. Мы долго шли по оживленным улицам, отовсюду звучали разные голоса, смех и ароматы свежей еды. Витрины лавок блестели на солнце, люди спешили по своим делам, и всё казалось таким ярким и шумным — совсем другим, чем тихие, белые стены моей прежней тюрьмы. Потом мы свернули в парк. Там было спокойно и уютно — зелёные деревья тихо шуршали на ветру, птицы пели свои песни, а мягкий травяной запах окутывал всё вокруг. Мне понравилась эта свежесть и тепло природы. Я наблюдал за качающимися листьями, и что-то внутри меня успокаивалось. Когда мы вышли из парка, перед нами возвышалась гора с вырезанными на ней тремя огромными лицами. Суровые, спокойные, сильные — они словно наблюдали за всем, что происходит внизу. Их каменные глаза смотрели прямо в сердце деревни, словно охраняли её. — Это Монумент Хокаге, — тихо сказал отец, улыбаясь. — Три великих ниндзя, которые защищают нашу деревню. Их лица высечены в камне, чтобы о них всегда помнили. И однажды… — он посмотрел вперед, с гордостью в голосе, — я тоже стану одним из них, и мое лицо так же будет на этой горе. Я почувствовал серьезность и уверенность в его голосе, хотя сам ещё не понимал всей важности этих слов. В этот момент я услышал лёгкий смешок со стороны мамы. Она посмотрела на Минато с улыбкой и ласково произнесла: — Только бы твои волосы на скале поместились, — сказала она весело радостно улыбаясь. Отец улыбнулся, слегка покачал головой и с такой же ласковой улыбкой ответил: — Ну, Кушина… волосы — это мелочи. Главное, чтобы меня запомнили, а не мою причёску. Мы продолжили прогулку по солнечным улицам Конохи. Люди по-прежнему сновали туда-сюда, витрины переливались в лучах света, где-то вдалеке слышался звон колокольчика и лай собаки. Всё было живым и насыщенным, как будто сама деревня дышала. И вдруг рядом раздался звонкий девичий голос. — Ооой, кого я вижу! Я узнал этот голос ещё до того, как успел повернуть голову. Ханэми. Я помнил её. Она часто приходила в палату — громкая, живая, всегда с какими-то историями. Она приносила маме странные сладости и долго о чём-то с ней говорила. Она подскочила к нам, словно вихрь, её волосы затрепетали, как пламя, а глаза вспыхнули радостью. — Устроили семейный выходной? — воскликнула она, заглянув мне в лицо и подмигнув. — Привет, Кай! Узнаёшь меня? А? А? Я смотрел на неё с радостной улыбкой, чувствуя её запах — пряный, живой, чуть терпкий, как специи, которые мама иногда прятала в дальнем ящике. Он был знакомым и... тёплым. Чуть позади неё шёл юноша. Спокойный, сдержанный, с горделивой осанкой. Его волосы были аккуратно уложены, взгляд — прямой, почти взрослый. Он напоминал мне чётко очерченную линию на белом листе — всё в нём было ровным, выверенным. От него пахло холодом, металлом и чем-то… правильным. Не жестким — а просто чем-то твёрдым, словно земля. — Минато. Кушина, — вежливо кивнул он. — Добрый день. — Привет, Хиаши, — ответила мама, усмехнувшись. — Всё ещё терпишь Ханэми? — Не терплю, а сопровождаю, — спокойно сказал он, глядя куда-то мимо. — Сопровождает он меня, слышал? — фыркнула Ханэми. — Будто я не справлюсь одна! А вот если он потеряется — кто его вытащит, а? Я! Вот кто! Она сунула локоть в бок Хиаши, отчего тот едва заметно поморщился, но ничего не ответил. — Её сложно не заметить, — тихо заметил папа, улыбаясь. — Так что потеряться будет тяжело. Мама хихикнула, прикрывая рот рукой, а я следил за ними, чувствуя, как с каждой секундой мир за пределами больницы становится всё более... настоящим. — А чем вы занимаетесь с малышом? — спросила Ханэми, склонив голову к плечу и глядя на нас с любопытством. — Неужели вытащили этого сладкого комочка на прогулку? — Решили показать ему деревню, — ответила мама, мило мне улыбаясь. В ее голосе звучала мягкость. — Пора уже видеть что-то кроме белых стен и капельниц. — Вот это правильно, — довольно кивнула Ханэми, одобрительно глядя на меня. — Пусть с детства знает, что Коноха — не только палаты и скука, но ещё и веселье, шум и красота! Тот, кого назвали Хиаши, глядя на Ханэми, лишь тяжело, выразительно вздохнул и беспомощно покачал головой. — Что? Я же права! — рассмеялась она и снова повернулась ко мне. — Смотри в оба, Кай! Тут столько интересного, только успевай всё запоминать. И если что — зови, я экскурсию устрою, только с шутками и прыжками! Ну ладно, тогда не будем вам мешать наслаждаться семейной идиллией, — подмигнула она. — А мы с этим каменным изваянием, пожалуй, пойдём. — Каменным? — переспросил Хиаши с приподнятой бровью. — А что, неправда? — фыркнула она, толкнув его плечом. — Удачной прогулки! — До встречи, — сказал Хиаши, отвесив нам вежливый кивок. Я ответил ему своей беззубой улыбкой и проводил их взглядом, пока они не скрылись за поворотом улицы. Родители же снова пошли вперёд. Папа что-то рассказывал маме вполголоса, она посмеивалась, держа меня на руках. А я, укутанный в их тепло, продолжал смотреть по сторонам — на шумную, живую деревню, в которой всё было новым и удивительным. Вскоре мы свернули с шумных улиц, и стало тише. Дома вокруг становились уютнее, ниже, тени от деревьев ложились на дорожки мягкими полосами. Мы подошли к одному из них — аккуратный, светлый дом с крыльцом, на котором стоял цветочный горшок. — Ну вот, Кай, — сказал отец, открывая дверь. — Добро пожаловать домой. Мама улыбнулась и склонилась ко мне. — Это теперь твой дом, малыш. Здесь будет всё самое важное. Мы вошли внутрь. Там пахло деревом, солнцем и чем-то родным — будто это место уже ждало меня. В доме было тихо и уютно. Мы прошли через гостиную — просторное помещение с деревянными балками на потолке. По бокам стояли мягкие диваны с подушками, а в центре — низкий стол. Через большие стеклянные окна внутрь проникал мягкий солнечный свет. Рядом была кухня со множеством шкафов с какими-то непонятными мне штуками деревянным столом и парой стульев. Всё было аккуратно и просто, но уютно, с ароматом свежести. меня отнесли в одну из комнат где в углу стояла колыбель — крепкая и удобная. Мама осторожно уложила меня в неё и нежно погладила по голове. Жизнь в доме почти не отличалась от больничной, только здесь не было тех людей в белых одеждах с их мерзким запахом гнили. Вместо холодных стен — деревянные, тёплые поверхности. Тишина была мягче, а воздух — наполнен чем-то живым, и настоящим. В комнате, где я жил были игрушки — яркие кубики, мягкий плюшевые звери и деревянные четырехконечные звездочки. Мне особенно нравились кубики — можно было строить башни и потом радостно их разрушать. Плюшевые зверьки были мягкими и тёплыми. А деревянные звездочки были такими прикольными, их можно было бросать и они так красиво летели, прям глаз не оторвать. Также я любил ползать по дому, изучая каждый уголок. Всё было новое и такое интересное — гладкие полы, тёплый солнечный свет, лёгкий шум за окнами. Иногда я останавливался, чтобы потрогать что-то или послушать звуки, а потом снова ползал дальше, словно исследователь, я открывал целый мир. Потом появилось что-то новое. Неприятное. Во рту. Будто там всё зудело, тянуло, пульсировало изнутри. Я не понимал, что это — только знал что, что-то стало не так. Было больно, невыносимо больно от чего я не мог нормально спать. Я часто просыпался, сжимал кулачки и тянулся к чему угодно — лишь бы отвлечься. в такие моменты мама прижимала меня к себе, укачивала, шептала что-то нежное, а папа носил на руках по тёмной комнате. Иногда становилось легче. Но потом снова возвращалось. Щекотало и жгло под языком, где-то глубоко, и не давало уснуть. Потом боль ушла. Вместо неё — что-то новое. Во рту появилось странное… твердое, и очень острое. Я не знал, что это, но чувствовал, как они торчат из десен и тянут, чешутся внутри. Это было неприятно. Не больно — просто невыносимо хотелось тереть, давить, грызть. ооо да грызть мне больше всего нравилось и жевал я всё, до чего мог дотянуться. Игрушки — деревянные кубики, мишку за лапу, деревянный сюрикен. Ножки столов, края подушек, даже угол двери. Особенно нравился край низкого столика в гостиной — он был как раз под размер моих зубов. Мама в эти моменты часто хваталась за голову и вздыхала. Она пыталась меня оттаскивать, отвлекать, подсовывала другие игрушки. Но я всё равно тянулся обратно — туда, где зуд отступал хоть на немного. пару раз она пыталась мне объяснить что грызть всё подряд нельзя. Я слушал — честно слушал, кивал головой и продолжал грызть дальше такой приятный предмет интерьера. Со временем я начал вставать. Сначала это было странно — ноги дрожали, тело шаталось, и казалось, что пол вдруг стал гораздо дальше, чем раньше. Я цеплялся за всё подряд: за мамины колени, за подушки, за край стола. Поднимался, падал, снова вставал. Иногда больно ударялся, и тогда начинал хныкать, а мама поднимала меня, гладила по спине и говорила что-то ласковое. Но я упорно пробовал снова. Я видел, как ходят мама с папой, и мне тоже хотелось. Не ползти, а идти — прямо, уверенно, как они. С каждым днём получалось чуть лучше: сначала пару шажков, потом чуть больше, пока я вдруг не понял, что могу дойти до другой комнаты без помощи. И тогда я рассмеялся. Это было невероятно — стоять, шагать, самому добираться туда, куда хочется. Мир стал ещё больше. Ещё интереснее. И я пошёл дальше — исследовать его на двух ногах. Однажды утром я проснулся, потянулся — и, как всегда, выбрался из своей кроватки. Ползком, как маленький беглец, на мягких ладошках и царапающихся коленках. И вдруг — мама позвала меня. Голос у неё был другой, как будто она сама чему-то удивилась: — Кай, иди скорее! Смотри! Папа уже стоял у окна, а мама присела и подхватила меня на руки. Я ещё не понимал, зачем всё это… пока не увидел. Снаружи всё было белым. Совсем белым. Деревья, крыши, улица — будто кто-то укрыл всё огромным одеялом. А с неба — падало. Медленно, тихо, легко — что-то. Снег. Он был везде. Он кружился и опускался на стекло, и я смотрел, не моргая. Словно впервые понял, что мир может быть другим — не только зелёным, не только мокрым после дождя, но таким… волшебным. Я прижался лбом к холодному стеклу. За ним был снег. Первый в моей жизни. Однажды я решил взобраться на подоконник. Это было сложно — ноги скользили, руки дрожали, но внутри жило упрямство, не отпускавшее. Я цеплялся за всё, что мог, карабкался, пыхтел… и наконец оказался там — высоко, прямо у окна. За стеклом на ветвях дерево что росло прямо под окном сидело маленькое рыжое существо с пушистым хвостом почти больше, чем всё его тело, с быстрыми лапками и мордочкой, которая дёргалась туда-сюда. Оно что-то грызло и постоянно оглядывалось, словно всё время было настороже.. Я смотрел на неё не моргая, затаив дыхание. Где-то глубоко внутри я будто почувствовал что мне надо делать. Я не понимал, но что-то словно меня нашептывала — это добыча она слаба я сильнее. словно инстинктивно мне хотелось следить за ней, двигаться так же тихо, как она. Я не двигался совсем — только глаза, только взгляд, цепкий, сосредоточенный подмечающий каждую мелочь её поведение. незаметно для меня сзади подошла моя мама, она явно заметила, как я застыл у окна, и улыбнулась. Она подошла, приоткрыла окно и высыпала на подоконник горсть орешков: — Кай это белка, вот, смотри… ей тоже хочется кушать. Белка не испугалась. Она подошла ближе, схватила один орешек и начала его грызть, деловито и ловко. Мы с мамой сидели рядом, я — как заворожённый, она — с тихой улыбкой, поглаживая меня по спине. Где-то за спиной зашипел чайник. — Ой! — воскликнула мама и метнулась в соседнюю комнату. Прошло несколько мгновений — я даже осознать не успел как что-то приятное и теплое разливалось по моему телу насыщая его, спустя пару секунд из соседней комнаты тут же послышался вскрик от моей мамы. — окно! Она вернулась почти мгновено и заметив меня на том же месте облегченно выдохнула — но я был на всё том же месте. Только белки уже не было. Я просто смотрел туда, где секунду ранее сидела то маленькое рыжее существо. Тихо, но все так же сосредоточенно. — Ушла? — удивилась мама, заглянув наружу. — Но… она даже не доела орешки… Я ничего не ответил. Только смотрел — в то самое место. Словно всё ещё ждал. мама же взяла меня на руки и унесла от окна направляясь в мою комнату я тепло прижался к ней гадая что это было за странное чувство наслаждение.