2—12. Цель всей жизни — смерть

***

Тишина после угасания лезвия тьмы была звенящей, наполненной треском остывающего дерева щита и тяжёлым, яростным дыханием двух бойцов. Удивление Марка длилось лишь мгновение, сменившись холодным, расчётливым бешенством. Игру в перетягивание тактического каната он считал оконченной. Он сделал шаг назад, и его плащ из вороньих крыльев, до этого лишь безжизненно свисавший, взметнулся. Тёмные, лощёные перья зашелестели, будто под порывом невидимого урагана. Крылья не были декорацией — они были инструментом, сплетённым из теней и некротической энергии. С коротким, резким хлопком, Марк взорвался с места. Он не побежал. Он взлетел. Невысоко, всего на полтора метра от земли, но с чудовищным, стремительным ускорением, которое превратило его в размытый, чёрный снаряд, направленный прямо на Кая. Расстояние между ними исчезло в мгновение ока. Кай, всё ещё опираясь на дымящийся скутум, не имел ни секунды на раздумье. Его разум, заточенный на выживание, сработал быстрее страха. Он не стал подставлять щит — против такой скорости и массы удар косы снес бы его вместе с защитой. Его левая рука разжалась, и массивный щит исчез в зияющей пасти Сумки Бездны. В тот же миг, пока Марк уже замахивался своей костяной косой, описывающей смертельную дугу, правая рука Кая выхватила из сумки новый клинок. Вакидзаси. Короткий японский меч, почти кинжал. Его лакированные ножны были просты, но само лезвие, когда Кай извлёк его одним плавным движением, оказалось залито светом. Не пульсирующим, как у сагариса, и не ровным, как у алебарды, а яростным, ослепительно-белым сиянием, сконцентрированным на острие, будто здесь собрали всю ярость солнца, чтобы проткнуть тьму. Коса Марка, с тихим свистом рассекающая воздух, целясь в шею Кая, встретила не цель, а пустоту. Кай склонился, уйдя всем телом влево. Уклон был на грани возможного, коса просвистела в миллиметре от его воротника, обжигая кожу ледяным холодом смерти. Но этого мгновения ему хватило. Его левая рука, только что отпустившая щит, взметнулась вверх, схватив Марка за горло под подбородком — не чтобы задушить, а чтобы зафиксировать, удержать на нужной дистанции. А правая, с вакидзаси, описала короткую, молниеносную дугу снизу вверх. Клинок не целился в броню, в рёбра, в сердце. Он целился прямо в тот самый мертвенно-белый глаз с чёрным зрачком, из которого всего минуту назад бил луч аннигиляции. Кай не колол и не рубил. Он вонзил лезвие, заряженное всей мощью священного света, прямо в центр зрачка. Не было звука удара по плоти. Был звук, похожий на лопнувший пузырь с тьмой. Ярко-белое лезвие вошло по самую гарду. И глаз Марка... взорвался. Не кровью. Из орбиты выплеснулась густая, чёрная, как жидкий асфальт, субстанция, смешанная с осколками чего-то хрупкого и тёмного. Она брызнула на лицо Кая, обожгла кожу, но он даже не моргнул. Пустая глазница задымилась, а по её краям поползли тонкие, светящиеся трещины — магия света яростно пожирала остатки некротической энергии, не давая ране затянуться. ААААААААААААРГХХХХ! Крик Марка не был человеческим. Это был рёв раненого зверя, смешанный со скрежетом ломающейся магии и чистейшей, невыразимой агонией. Даже для древней нежити, чьи боли были давно забыты, потеря органа, пронзённого абсолютной противоположностью его сущности, была пыткой. Тело его на мгновение обмякло в хватке Кая. Но ярость, рождённая этой болью, была слепой и всесокрушающей. Забыв про технику, про расчёт, про всё, Марк инстинктивно дёрнулся, вырвавшись из захвата, и в той же непрерывной, безумной движении обрушил на Кая свою костяную косу. Уже не лезвием. Тростевой частью, тяжёлой и монолитной. Кай, всё ещё находясь в инерции от своего удара, не успел отпрыгнуть или поднять клинок. Он лишь успел слегка сместить голову. Древко из сплетённых человеческих костей с глухим, кошмарным туком ударило его в левый висок. Мир для Кая взорвался белой вспышкой боли, а затем погрузился в оглушительный рёв. Он не почувствовал, как оторвался от земли. Он просто осознал, что летит. Камни, дым, небо — всё смешалось в калейдоскопе. Потом — удар о землю, выбивающий из лёгких последний воздух, и скольжение по щебню. Он остановился, откатившись на семь метров, его тело прочертило в пыли глубокую борозду. Он лежал на спине, мир вокруг него плыл и двоился. В ушах стоял непрерывный звон, а в виске пульсировала тупая, сокрушительная боль, обещающая жестокую гематому, а возможно, и трещину в черепе. Его вакидзаси, выбитый из руки, лежал где-то в стороне, его свет почти угас. Вдалеке, сквозь расплывчатое зрение, он видел фигуру Марка. Князь Некромантии стоял, согнувшись, одной рукой сжимая пустую, дымящуюся глазницу, из которой всё ещё сочилась чёрная жижа. Его второй, уцелевший глаз, был залит тем самым багровым безумием, которое теперь не имело ничего общего ни с холодным расчётом, ни со зловещим юмором. Это была ярость раненого зверя, готового растерзать всё вокруг.

***

Боль в виске была тупым молотом, отбивающим такт агонии. Мир плыл, звуки доносились сквозь вату, а фигура Марка, сжимающего дымящуюся глазницу, двоилась и расплывалась. Кай видел, как Марк, преодолевая боль, выпрямляется. Как его единственный оставшийся глаз наливается подобием крови и безумием. Как пальцы судорожно сжимают древко косы, и на лезвии начинают пульсировать те самые чёрные руны. Следующий удар будет не на отчаянии, а на слепой, всесокрушающей ярости. И он будет нацелен не просто убить, а стереть Кая с лица земли. У Кая не было времени подняться. Не было времени на поиск оружия. Его левая рука, всё ещё функционировавшая, хоть и с раздробленным мизинцем, рванулась не к поясу, а в складки плаща у груди. Пальцы нашли знакомый, жёсткий край пергамента. Он выдернул свиток, и даже не глядя, со всей силы разорвал его печать. — Вей’Транзишн! — мысль была быстрее голоса. Пространство вокруг него сжалось, вывернулось и выплюнуло его за спину Марка, в двух метрах от яростного князя. Кай приземлился на одно колено, едва удержав равновесие от головокружения. А там, где он только что лежал, чёрная коса Марка с рёвом врезалась в землю, оставляя после себя не разрез, а провал — круглую яму, где камень и почва просто испарились. Это было заклинание “Сан’Люмен“ — исцеляющий свет. Но без произнесённой командной фразы, без направляющего намерения заклинателя, оно было подобно разлитому лекарству — действенным, но хаотичным. Ярко-белый свет хлынул из свитка, окутав Кая. Он почувствовал, как волна тепла проходит через тело. Острая боль в виске притупилась, превратившись в тупую пульсацию. Головокружение отступило, зрение стало чётче, силы вернулись в мышцы. Раны, ссадины, внутренние ушибы — всё затянулось, зажило, восстановилось. Кроме мизинца. Культя на левой руке осталась такой же, обугленной и уродливой. Свиток не мог восстановить то, что было полностью уничтожено магией распада. Но он вернул Каю способность сражаться. И Кай немедленно этим воспользовался. Едва свет погас, а клочки пергамента упали на землю, он снова рванулся в сторону, уворачиваясь от нового, горизонтального взмаха косы, который срезал верхушки камней там, где только что была его голова. На ходу его рука снова потянулась к плащу. Ещё один свиток. Последний из этой серии. Тот, на который он делал самую большую ставку. Марк, видя эту бесконечную пляску со свитками, наконец издал хриплый, полный ненависти смех. — Так вот в чём дело! — проревел он, продолжая наседать. — Я понял! Ты используешь свитки вместо того, чтобы произносить свои заклинания, потому что У ТЕБЯ СЛОМАНА ДВЕРЬ! Он выкрикнул это как обвинение, как разгадку величайшей тайны. Дверь — магический орган, источник и проводник эфаса. Сломанная дверь означала инвалидность, невозможность колдовать. Это объясняло всё: арсенал зачарованных предметов, бесконечные свитки, отсутствие собственных заклинаний. И в этот момент, когда Марк уже торжествовал, раскрыв "слабость" противника, Кай… улыбнулся. Это была не улыбка победы. Это была странная, почти печальная улыбка человека, которого в корне неправильно поняли. Пока Марк заносил косу для решающего удара, уверенный, что загнал свою добычу в угол, Кай развернул последний свиток. На этот раз он не просто порвал печать. Он произнёс слова, вырезанные на пергаменте. Его голос, хриплый от боли и напряжения, прозвучал чётко и неумолимо: — Люмен’Лок. Свиток вспыхнул не белым, а золотым светом, ослепительным и чистым. Этот свет не исцелял и не защищал. Он сконцентрировался в тонкий луч и пронзил Марка, не оставляя физических повреждений, а проходя сквозь него, как призрак. Для Марка мир на мгновение просто оглох. Не в ушах. Внутри. Он замер, коса в его руках вдруг ставшая невероятно тяжёлой. Он попытался сфокусироваться, чтобы высвободить некротическую энергию через лезвие, создать то самое стирающее лезвие… И ничего не произошло. Руны на косе не зажглись. Тьма в его груди не откликнулась на зов. Он ощутил пустоту. Не отсутствие силы — сила-то была, он чувствовал её, бушующую, яростную. Но он не мог до неё дотянуться. Как будто между его волей и источником его мощи опустился непроницаемый, светящийся золотом заслон. Он не слышал названия заклинания из-за звона в ушах и боли в глазнице. Он просто ощутил блокировку. И затем, медленно, с леденящим душу осознанием, понял. Его взгляд первобытного ужаса, устремился на Кая. — Ты… — прошипел Марк. — Закрыл… мою Дверь? Его Дверь, древний, невероятно мощный орган, который копил и выпускал эфас полторы тысячи лет, была заперта. Магия света создала вокруг неё абсолютный, непроницаемый замок. Он был могущественным некромантом, но теперь не мог высвободить ни крупицы своей магии. Он был загнан в клетку собственного тела.

***

Ощущение, что его собственная сила, его сущность, заперта в темнице его же тела, было для Марка хуже любой физической боли. Две тысячи лет он был повелителем смерти, дирижёром разложения. А теперь был лишь сильным, но обычным уродцем с косой. Он видел, как Кай, не теряя ни секунды, снова достал из своей проклятой сумки позолоченную алебарду. Теперь в её свете не было ничего умиротворяющего — только холодная, методичная решимость мясника, приступающего к работе. Кай не стал подходить вплотную. Он начал атаковать с дистанции. Длинное древко алебарды описывало смертельные дуги, заставляя Марка отскакивать. Удары были мощными, но не сумасшедшими. Они были выверенными, каждое принуждение князя на блок или уклонение, отрезая пути к отступлению, загоняя его в угол разрушенной колоннады. Марк метался, его крылатый плащ взметался за ним, как тень падающей птицы. Он парировал косой, костяное древко звенело от ударов по освящённой стали. Но каждый блок отдавался огненной болью в ладонях — святая энергия жгла его мёртвую плоть. Он не мог контратаковать магией. Его физические удары были грубы и предсказуемы для Кая. Какого хрена?! — бешено стучала мысль в его черепе, пульсируя в пустой глазнице. Я — князь нежити, проживший более полутора тысяч лет! А он просто инвалид со сломанной дверью... Нет... Я не чувствую в нём эфас. ОН РОДИЛСЯ БЕЗ ДВЕРИ?! Этот инвалид довольствуется лишь свитками и всё равно... Но в этой ярости прорвалась и горькая правда, которую он так долго подавлял. Марк — великолепный некромант и заклинатель. Он не профессиональный фехтовальщик. Да и не фехтовальщик в целом. Его единственное преимущество — огромная физическая сила. Осознание было пугающим и унизительным. Его загнали в ту самую нишу, где он был слабейшим. Мысль о бегстве, некогда немыслимая, вдруг стала единственной логичной. Нужно переждать. Дождаться, пока замок на его Двери рассосётся. А потом вернуться и стереть этого упрямого волка вместе со всем городом! Он отпрыгнул от очередного сокрушительного удара алебарды, которая врезалась в землю, взметая фонтан искр и дыма. И в этот миг, используя импульс от прыжка, он расправил крылья своего плаща до предела. Чёрные, лощёные перья забили по воздуху с громким хлопаньем, поднимая вихрь пыли и праха. Марк оттолкнулся от земли, рванувшись вверх, к задымлённому небу. Страх, чистейший и животный, гнал его прочь от этого места. Пока Марк набирал высоту, Кай, не меняя положения, одним плавным движением опустил алебарду, упёр её древко в землю и достал из сумки бездны короткий, мощный композитный лук. Он не был позолочен. Он был тёмным, лаконичным, смертоносным. И на тетиве уже лежала стрела с магией света. Кай не целился долго. Взлётная траектория Марка была предсказуема. Он натянул тетиву, почувствовав знакомое напряжение в мышцах плеча, и отпустил. ВЖЖЖЖУУУУХ! Стрела света, оставляя за собой тонкий светящийся шлейф, пронзила воздух. Она не летела — она исчезла в одной точке и появилась в другой, прямо между лопаток Марка. Не было времени на реакцию, на попытку увернуться в воздухе. ЧВУК! Тупой, влажный звук пронзённой плоти. Огненная агония, в тысячу раз острее, чем от вакидзаси, разорвала спину Марка. Светящийся наконечник вышел из его груди, пробив насквозь, чуть левее центра. Важные, по меркам нежити, органы не были затронуты. Но магия света, впрыснутая прямо в его некротическое ядро, была как серная кислота, вылитая в бочку с маслом. Марк взвыл. Концентрация на полёте рассыпалась. Его крылья беспомощно захлопали, потеряв ритм. Он почувствовал, как мир начал кружиться, небо смешалось с землёй, а затем — удар. Не о камни, а о мягкую, поднятую взрывом землю. Темнота нахлынула на глаза, сознание поплыло, наполненное звоном, болью и паническим, едва уловимым ощущением… ослабления хватки. Замок на его Двери, под воздействием чудовищного стресса и нового проникающего удара светом, начал трескаться. Не распадаться, а ослабевать. Он смог, через туман боли, почувствовать слабый, едва заметный ручеёк своего эфаса. Его хватило лишь на одно: инстинктивно, как животное напрягающее мускулы перед ударом, он укрепил свою плоть вокруг сердца и жизненных центров. Это был не щит, а просто сгусток некротической массы, уродливая внутренняя броня. И это спасло ему жизнь. В следующее мгновение прямо над ним возникла тень. Кай, не тративший времени, уже был тут. Позолоченная алебарда со свистом опустилась прямо на грудь, устремляясь к сердцу. Вместо того чтобы пройти насквозь, лезвие, излучающее священный жар, встретило неожиданное сопротивление. Оно вонзилось лишь на пару миллиметров в чёрную, внезапно загустевшую плоть, оставив длинную, дымящуюся царапину, из которой хлынула струя густой, чёрной жидкости. Боль была огненной, но не смертельной. Кай, ничуть не удивлённый, выдернул алебарду. Его жёлтые глаза, холодные и безжалостные, скользнули по конвульсиям Марка. Князь лежал, его сознание метались между болью, страхом и нарождающейся, дикой надеждой — замок слабеет! Но Кай не дал этой надежде расцвести. Он бросил алебарду — она была слишком громоздкой для следующего. Его рука скользнула по земле и подняла валявшийся неподалёку вакидзаси. Короткий клинок, свет на котором почти угас, вспыхнул снова при прикосновении руки хозяина, заливаясь тусклым, но ядовито-белым светом. Кай не стал искать смертельный удар. Он опустился на колено рядом с Марком и начал наносить удары. Быстрые, точные, безжалостные. Десятки ударов. Вакидзаси вонзался в плечи, бёдра, предплечья, живот, избегая укреплённого центра. Каждый удар не был смертельным, но впрыскивал в мёртвую плоть каплю чистого света. Он не рубил, а отравлял. Марк бился в немых судорогах. Его тело, некогда бывшее оружием, теперь было полем боя, где яростно сражались свет и тьма. С каждым новым уколом светлая зараза расползалась по его каналам, выжигая некротические связи, ослабляя мускулы, гася внутренние источники силы. Он был полностью изранен, опустошён, обессилен. Смертельная угроза отступила, сменившись мучительным, невыносимым угасанием.

***

Кай перестал считать удары. Их точно больше пары сотен. Его рука двигалась автоматически, вгоняя потускневший, но всё ещё ядовитый свет вакидзаси в чёрную, корчащуюся плоть Марка. Каждая точка входа была тщательно выбрана — не для убийства, а для системного отравления. И вдруг — щелчок. Не слышный ушам, но ощутимый на каком-то глубинном, магическом уровне. Точно так же, как когда-то закрылась, теперь раскрылась. Дверь Марка, долго сдавленная золочёным замком света, под напором внутренней ярости и внешнего разрушения, наконец вырвалась на свободу. Всё его тело вздрогнуло, как от удара током. Из сотен ран одновременно вырвались клубы чёрного пара. Земля под Каем вздыбилась. Не стеной, а внезапным, коническим выбросом спрессованных костей и грязи, точно под его ногами. Это не было изящным заклинанием — это был инстинктивный, отчаянный рефлекс. Кай, всё ещё находившийся в ритме добивания, не ожидал такого. Костяная колонна ударила ему под колени, сбивая с ног, заставляя отлететь на пару метров и грубо приземлиться на спину. Марк, истекая чёрным соком, с хрустом встал на ноги. Его фигура была жалкой — изрешечённая, дымящаяся, с пустой глазницей и торчащей из груди стрелой. Но в его единственном глазу горел не свет разума, а тлеющий уголь последней надежды. Он поднял руку, и его голос, полный хрипа и скрежета, вырвался не криком, а декларацией, финальным аккордом его бессмертной оперы: — Цель всей жизни — смерть! — проревел он, и слова висели в воздухе, тяжёлые и окончательные. Это было не просто заклинание. Это был принцип, воплощённый в магию. Идея Зигмунда Фрейда, подхваченная и извращённая на тысячелетия, — фундаментальное влечение к небытию, к концу. Волна невидимой, незвуковой энергии, чистого концепта завершения, рванула от него во все стороны. Её радиус — десять километров. В её эпицентре не было взрыва. Трава не вяла — она проживала свои месяцы жизни за секунду, от зелёного ростка до сухого, рассыпающегося праха. Деревья росли, цвели, плодоносили и обращались в труху. Птица в небе успевала вылупиться, возмужать, состариться и упасть мёртвым комком перьев, не успев издать крика. Микроорганизмы в почве и воздухе проходили миллионы поколений за мгновение, истощая ресурсы и вымирая. Это был апокалипсис не разрушения, а исчерпанности. Всё живое в радиусе десяти километров должно было дойти до своего логического, биологического конца. Марк, выдыхая остатки эфаса в это чудовищное заклинание, уже строил следующий план. Оно должно было убить Кая, чьё тело, хоть и полуволчье, всё же подчинялось биологии. А сам он, используя оставшийся эфас, создаст из свежеумершей органики вокруг новую нежить — пусть слабую, но хоть какую-то защиту — и сбежит. Выжжет землю и скроется в пепле. Волна уже накрыла Кая. Марк видел, как охотник, только что поднимавшийся с земли, вдруг замер. Его плечи сгорбились, на лице проступила мгновенная усталость, когтистая рука потянулась к сердцу. И тогда Кай сделал то, чего Марк не мог даже предположить. Его левая рука, та самая, с обрубком мизинца, рванулась не к оружию, а к последнему, самому маленькому и незаметному свитку, пришитому к внутренней стороне обшлага его плаща. Он разорвал его почти незаметным движением. Свиток не вспыхнул ослепительно. Он растворился в воздухе, оставив после себя лишь слабое, радужное мерцание, словно мыльный пузырь, лопнувший в ином измерении. И в этом мерцании, на миг, проступило название. Не рунами, а самим понятием, впитанным в сознание Марка: "Эн-Соф’Аур." Слияние шести элементов. Вода, Огонь, Земля, Воздух, Свет, Тьма. Не их разрушительная мощь, а их первозданное, хаотическое единство, состояние мира до его упорядочивания, до разделения, до… жизни и смерти. Заклинание Марка не отразилась, не рассеялось. Оно просто перестало иметь значение. Как закон природы, внезапно отменённый в локальной точке пространства. Жизненный цикл, который только что был сжат в долю секунды, снова растянулся, вернулся в своё естественное течение. Трава не воскресла — она просто перестала умирать с неестественной скоростью. Эффект заклинания Марка был аннулирован на корню, как будто его никогда и не было. Марк замер. Его единственный глаз, полный безумия и торжества, остекленел. Он не слышал этого названия. Он никогда его не слышал. Ни в древних гримуарах, ни в шепотах демонов, ни в своих исследованиях смерти. Это было нечто из другой, высшей лиги магии. Он не успел ничего проанализировать, не успел даже ужаснуться. Потому что в следующий миг он почувствовал страшный, рвущий холод в центре того, что когда-то было его сердцем. Кай, не теряя темпа, воспользовавшись секундной прострацией князя, уже был рядом. Его позолоченная алебарда, поднятая в мощном броске, прошла сквозь остатки брони, через грудь, и вышла со спины, подняв Марка с земли. Князь Некромантии повис на древке, как жуткая кукла, его ноги беспомощно задергались в воздухе. Чёрная жидкость медленно стекала по позолоте. Он захрипел, пытаясь вдохнуть, но у него не было лёгких, которые могли бы наполниться воздухом. Его взгляд, полный последнего, отчаянного непонимания, уставился на бесстрастное лицо Кая. — К-а-а-к...? — выдавил он, и это было не слово, а звук ломающейся магии. Кай, державший алебарду с насаженным на неё князем, посмотрел на него. В его жёлтых глазах не было ни злорадства, ни ненависти. Только усталость и холодная констатация факта. — Император, — коротко бросил он. Это было всё. Объяснение. Источник свитка, знание, сила, способная отменить саму смерть. Воля того, кто построил эту империю и кто, как оказалось, предусмотрел всё, вплоть до последнего, отчаянного трюка павшего князя. Осознание, последнее и самое горькое, мелькнуло в угасающем сознании Марка. Его победила не ярость охотника, не его арсенал, не его воля. Его победила система. Прогресс. Логика того, кто мыслил на шаг впереди. Всего на один шаг. И тогда не стало сил даже на мысль. Тело Марка, лишённое последней воли, пронзённое священной сталью и отравленное изнутри светом, начало рассыпаться. Плоть обратилась в серый пепел, кости — в мелкую пыль. Через несколько секунд на острие алебарды Кая не было ничего. На землю с тихим стуком упали лишь несколько предметов: изогнутая титановая коса с костяным древком, плащ из вороньих крыльев, пробитый насквозь, кожаная броня, да перчатки с костяными когтями. Вещественные доказательства того, что князь Некромантии, Марк, повелитель смерти, когда-то существовал. Кай опустил алебарду, воткнул её в землю и тяжело облокотился на древко. Его дыхание было прерывистым, тело кричало от боли и истощения. Он смотрел на трофеи, а потом его взгляд ушёл в сторону дворца, туда, где, должно быть, находился кабинет императора. Его губы, покрытые пылью и кровью, дрогнули в подобии чего-то, что можно было бы с натяжкой назвать уважением.