Глава 11. Гостеприимство гилликанов

Айрон Я иду замыкающим, и каждый шаг дается мне с трудом. Не от усталости. С этим у меня никогда не было проблем — мое тело, усиленное сталью и привыкшее к работе, редко подводит. Дело в другом. Где-то глубоко под ребрами скребется странное, липкое ощущение. Раздражение. Я сверлю взглядом затылок Дороти. Она снова о чем-то увлеченно спорит со Скайером, активно размахивая руками, и её звонкий голос, чистый и искренний, вязнет в густой тишине этого мертвого леса. — ...и представь себе, он терпеть не может брокколи! — смеется она, оборачиваясь к Скайеру. — Стоит ему увидеть хоть один зеленый соцветик в тарелке, он делает такое лицо, будто я предлагаю ему съесть лягушку. Приходится идти на хитрости. — На хитрости? — Скайер приподнимает бровь, его глаза светятся любопытством. — Ты используешь магию, чтобы накормить ребенка? — О нет, никакой магии. Просто дипломатия. Я перетираю овощи в пюре и прячу их в соус для пасты. Лаймен обожает спагетти с сыром. Огромная гора сыра, которая тянется нитями, когда берешь ее вилкой... А еще по воскресеньям я всегда пеку яблочный пирог. С корицей. Весь дом пропитывается этим запахом — сладким, уютным. Муж говорит, что это запах счастья. — Не помню, когда в последний раз ел по-настоящему вкусный яблочный пирог,  — Лайон говорит так, будто пробует слова на вкус. — Я бы сейчас не отказалась от кусочка, — Дороти мечтательно прикрывает глаза, продолжая идти. — Нежное тесто, которое тает во рту, и много-много сочных яблок. Мы едим его теплым, запивая холодным молоком. Лаймен всегда оставляет самый зажаристый кусочек корочки на потом. Он называет это призом за чистую тарелку. Дороти бросает взгляд на меня и я тут же отвожу глаза в другую сторону. Меня бесит, как легко она вписалась в нашу компанию. Скайер и Лайон ведут себя как прирученные псы: один скалится в ответ на её шутки, другой смотрит с таким почтением, будто она святая. Они забывают, кто она. Чужачка. Случайный элемент в задаче, ответ на которую и так непросто найти. Я хочу избавиться от нее. Не из злости, а из инстинкта самосохранения. Чем дольше она здесь, тем больше трещин появляется в той броне, которую мы выстраивали десятилетиями. Она слишком любопытна. Она задает вопросы, на которые у нас нет ответов, или, что еще хуже, ответы на которые слишком болезненны. Моя рука непроизвольно ныряет под рубашку на груди. Теплое дерево приятно щекочет кожу. Половина медальона — мое проклятие и моя единственная связь с тем, кем я был. Откуда у нее вторая часть? Эта мысль крутится в голове, как заведенный механизм. Связано ли это с Тиндой? Связана ли с Тиндой Дороти? Или… нет, я запрещаю себе думать об этом. — Н-е-е-е-т, — вновь доносится до меня её голос, наполненный смехом. — Самолеты летают по небу, как птицы, но при этом не машут крыльями. Они сделаны из железа и перемещаются с помощью специальных двигателей… Я не знаю, как объяснить точнее. Сама не очень понимаю, как они устроены. Но на них можно покорять большие расстояния очень быстро. И они вмещают много людей. Мой муж работает на одном из заводов по их производству. Вроде коммерческого директора. Очень высокая должность. — Это что-то вроде управляющего? — уточняет Лайон. — Владельца? — Нет, он не совсем владелец, но он принимает много важных решений, которые касаются развития завода. Я ускоряю шаг, вклиниваясь в их беседу. Пора прекратить этот сеанс ностальгии по миру, которого мы никогда не увидим. — А каким великим ремеслом ты занималась среди птиц, на которых летают люди? — мой голос звучит резче, чем я планировал. Дороти замирает на полуслове и оборачивается. В её глазах мелькает тень обиды, но она быстро гаснет, сменяясь чем-то мягким и обезоруживающим. — Я всего лишь мама. И домохозяйка. Я уже слышал, что у Дороти есть ребенок. Но мало уделял этому внимания. А еще у нее есть муж. Человек, которого она любит и который любит её. Наверное, ее семья ищет ее и очень скучает. Вначале я хотел ответить что-то колкое или спровоцировать ее, но теперь я думаю о маленьком мальчике, который лишился мамы, и слова застревают в горле. Что-то я совсем расклеился. Надо что-то ответить. Но Лайон опережает меня. Он останавливается и поворачивается к ней, слегка склонив голову. — Вы зря используете слово «всего лишь», Дороти, — произносит он своим глубоким, бархатным баритоном. — Мамы – это те, кто буквально формирует новую личность. Вы вкладываете в ребенка основы того, каким он станет, когда повзрослеет. Судя по Вашим рассказам, Лаймен вырастет прекрасным человеком. В нем будет Ваша стойкость и… — он бросает быстрый взгляд на меня, — …Ваше милосердие. — О да! — Скайер тут же вставляет свои пять копеек, сверкнув глазами. — Судя по всему, парень будет еще и покорителем дамских сердец. С такой-то матерью и её умением забалтывать даже самых суровых лесных воинов! Я лишь про себя отмечаю — подлизы. Что и требовалось доказать. Она уже опутала их своими историями о пирогах и железных птицах. Нам нужно выпытывать у нее секреты её появления, а не обсуждать воспитание детей. Лес впереди начинает редеть. Деревья расступаются. В нос ударяет сладкий, тяжелый аромат. От него мгновенно начинает кружиться голова. Мы выходим на опушку, и перед нами расстилается бескрайнее алое море. Маки. Огромные алые цветы. Их головки лениво раскачиваются под порывами ветра, приглашая нас в объятия. Это поле кажется живым существом, которое только и ждет момента, чтобы сомкнуть над нами свои лепестки. — Проклятье, — глухо рычит Лайон, прикрывая нос сгибом локтя. — Поле слишком широкое, чтобы его обойти. С севера скалы, с юга — непроходимые топи, кишащие Асмоделами. Придется идти насквозь. — Дышите неглубоко, — командует Скайер, его обычная веселость мгновенно испаряется. — И не смейте останавливаться. Если задержитесь даже на несколько лишних секунд, уже вряд ли отсюда выйдете. — Вы уверены, что другой дороги нет? — спрашивает Дороти, расширив глаза от ужаса. В её голосе впервые за утро слышится настоящая тревога. — Нет, — отрезаю я и делаю уверенный шаг вперед, перед этим сделав глубокий глоток воздуха. Мы входим в бескрайние ряды цветов. Двигаемся быстро, почти бегом. Я наслышан о действии этих ядовитых растений, но сам на себе его раньше не испытывал. Сначала кажется, что всё под контролем, но через сотню ярдов реальность начинает плыть. Краски становятся неестественно яркими, очертания друзей размываются. Теперь я осознаю, что это была ошибка. Мое опрометчивое решение, принятое в порыве раздражения, погубит нас. Сладкий запах забивается в легкие, обволакивает мозг ватой. Я чувствую, как мои мысли замедляются. Гнев на Дороти, планы восстания, холод в груди — всё это становится неважным. Хочется просто лечь прямо здесь, в удобную алую постель, закрыть глаза и задремать под шепот ветра. Зачем бороться? Зачем куда-то идти? Я вижу, как Скайер начинает спотыкаться. Его движения становятся дергаными, как у сломанной марионетки. Он делает шаг, другой, и его взгляд становится пустым, направленным в никуда. Дороти идет, низко опустив голову, её плечи дрожат, она всхлипывает, но у нее уже нет сил на крик. — Не спать! — кричу я, но голос кажется мне чужим, словно он доносится со дна глубокого колодца. Нужно развернуться, но мы уже прошли больше половины. Какая же глупая была идея. Лайон падает первым. Он заваливается в траву с тихим вздохом облегчения. Скайер пытается схватить его за плечо, хочет вытащить, но сам делает неловкий шаг, заплетается в стеблях и рушится следом. Тьма подступает к моим глазам. Мое тело больше не слушается команд. Механизмы внутри меня словно забились песком. Я замечаю, что собаки не чувствуют усталости и все еще бодро скачут вокруг нас, не понимая, почему хозяева решили прилечь. Таги тоже сохраняет ясность, но издает недовольное, волнительное ржание. Конь бешено прядает ушами, бьет копытом, пытаясь поднять нас. Видимо, маки не действуют на животных. Я вижу, что Дороти уже теряет сознание. Её колени подкашиваются, она медленно оседает вниз, прямо на спящего Лайона. В её глазах гаснет последний огонек разума. Я могу спастись. Мой организм борется дольше других. Или спасу ее. Черт. Почему я вообще об этом думаю? Собрав последние крохи воли, я делаю рывок. Мои пальцы впиваются в её пояс, я чувствую тепло её тела сквозь ткань. Резко, едва не вывернув себе плечо от нахлынувшей слабости, я закидываю её на спину Таги. — Беги, мальчик! — хриплю я, хлопая коня по крупу. — Спасай её! Таги вскидывается на дыбы, издает приглушенное ржание и несется вперед, сминая алые головки маков, превращая их в кровавое месиво под копытами. Я смотрю вслед улетающему коню, пока мои ноги не подкашиваются окончательно. Сопротивляться больше нет смысла. Я падаю лицом в цветы. Аромат теперь не кажется враждебным — он окутывает меня, как уютное одеяло. Последняя мысль, прежде чем сознание окончательно гаснет: «Хотя бы она...». Дороти Холодный, резкий ветер бьет в лицо, вырывая меня из вязкого, дурманящего марева. Я судорожно вдыхаю воздух, который больше не пахнет приторной сладостью. Я всё еще на спине Таги, мои пальцы намертво вцепились в его гриву. — Таги… стой… — шепчу я, с трудом разжимая онемевшие руки. Конь останавливается на каменистой насыпи, далеко за пределами алого поля. Рядом крутятся Тото и Ролла. Бедный Тото жалобно скулит, заглядывая мне в глаза и преданно виляя хвостом. Должно быть, он чувствует мой страх. Я сползаю на землю, ноги кажутся ватными, в голове всё еще стоит тяжелый гул, словно внутри кто-то бьет в огромный медный колокол. Я приседаю и дрожащими руками глажу собак, пытаясь успокоить их и, честно говоря, саму себя. Я смотрю назад. Там, за зловещей полосой тумана, колышется алое море. Красивое. Смертоносное. Все трое остались там. — О боже… — я вскакиваю, пытаясь бежать обратно, но Таги преграждает мне путь, мягко, но настойчиво толкая мордой в грудь. Он как будто понимает то, чего не хочу понимать я: я не дойду. Я усну через несколько шагов, и тогда спасать моих спутников будет некому. Паника накрывает меня ледяной волной. Я чувствую себя такой маленькой и беспомощной в этом огромном, жестоком мире. Если они погибнут, я останусь здесь одна. Совсем одна. Но пугает не только одиночество. Я вдруг с пугающей ясностью осознаю, что дело не только в моем билете домой. Я действительно волнуюсь за них. За угрюмого Айрона, который за секунду до падения подумал о моем спасении. За мудрого Лайона, чье благородство кажется чуждым в этом мире. За веселого Скайера, чьи шутки теперь кажутся мне самым ценным звуком в этом мрачном мире. Что будет с ними, если их легкие пропитаются этим ядом окончательно? Станут ли они удобрением для этих проклятых цветов? — Помогите! Кто-нибудь! — кричу я в пустоту, и мой голос срывается на хрип. — Пожалуйста! Но никто не приходит. Только эхо моего собственного голоса возвращается, насмехаясь надо мной. Я бессильно опускаюсь на холодную землю, и к глазам подступают слезы. Как же глупо всё заканчивается. Мы прошли через столько опасностей, чтобы просто уснуть в цветах? Внезапно Ролла встает в стойку, низко и угрожающе рыча в сторону скал. Тото заходится в заливистом лае. Я оборачиваюсь, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Из тени заросших мхом валунов выходит фигура. Она кажется призрачной, порожденной этим туманом. Серый балахон, голова обмотана плотным платком так, что видны только глаза. На лице — странное приспособление, напоминающее маску, из которой торчит длинная трубка, уходящая под одежду. В руке у незнакомца короткий арбалет, но он направлен в землю. — Не бойся, чужачка, — голос мужчины звучит глухо, искаженно. — Мы не причиним тебе вреда. «Мы?» Больше я никого не вижу, но по тому, как уверенно он себя чувствует, я понимаю, что в тумане прячутся другие. — Кто вы и что забыли у наших границ? — спрашивает он, сужая ярко-голубые глаза. Я не вижу смысла лгать. Мое положение итак слишком отчаянно для игр в шпионов. У меня нет никакого преимущества. — Мы идем из Блю Ривер. Ищем путь к Пещере Правды. — У вас есть Ключ? — в его голосе проскальзывает удивление. — Да! — я делаю шаг к нему, умоляюще сложив руки. — Пожалуйста, там мои друзья. Они в поле. Они погибнут, если их не вытащить прямо сейчас! Незнакомец переводит взгляд на Таги. Его глаза расширяются, когда он замечает старинную уздечку с гравировкой.  — Таги… — в его голосе будто проскальзывает веселье и он переводит взгляд на Роллу. — И его собака здесь. Значит этот сукин сын всё-таки нашел нас. Он издает резкий, птичий свист, и из-за валунов мгновенно выныривают еще трое. Они действуют пугающе слаженно. Не задавая лишних вопросов они проверяют свои трубки, а затем растворяются в алом тумане. Я мерею шагами каменистую площадку, кусая губы, пока спустя бесконечно долгие минуты они не возвращаются. Каждый тащит на плечах одного из моих спутников. Я не сдерживаю своей радости и подбегаю к ним. Айрон приходит в себя почти мгновенно. Он вскакивает, и его рука в перчатке тут же находит топор. Но яд еще действует — его ведет в сторону, и он едва не падает снова, борясь с тошнотой. — Гилликины… — выдыхает он, узнавая серые одежды. — Райкер, это ты? Предводитель отряда медленно разматывает платок и снимает маску. Под ней показывается смуглое лицо, пересеченное глубокими шрамами, но живые глаза скрашивают общий мрачный вид мужчины. — Живой, Вуд. До меня доходили слухи, но я сомневался. Что ты здесь забыл?  — Я озвучу свои планы, но только не здесь, — Айрон обводит взглядом туманную низину.  — Ты прав. Людоборы рыщут совсем рядом, хотя сюда они не заходят. Никто не знает, что с этой стороны поля есть жизнь. – Он прищуривается. – Если бы не Ключ, вы бы вряд ли сюда добрались. Райкер на несколько секунд делает паузу, глядя на приходящих в себя Лайона и Скайера. Лайон тяжело дышит, пытаясь сбросить остатки дурмана, а Скайер просто лежит на спине, глядя в небо и что-то несвязно бормоча о розовых лошадях. — Ладно, Вуд. Будьте нашими гостями. Следуйте за мной, если еще можете переставлять ноги. Скайер, встает на ноги, потирая виски. Вуд делает шаг за Райкером, но Скайер останавливает его за плечо. Он словно задает немой вопрос: «Стоит ли нам доверять им?» Айрон коротко, почти незаметно кивает. Мы карабкаемся по узким расщелинам, где приходится идти боком, прижимаясь к холодным, влажным скалам. Гилликины двигаются ловко и бесшумно, словно тени. Воздух здесь кажется другим — разреженным и пахнущим аммиаком. Таги идет за нами, на удивление ловко переставляя копыта по острым выступам. — Это ваше поле — отличная защита, — подает голос Лайон, оглядываясь на алое море, оставшееся далеко внизу. — Это не наше поле, — не оборачиваясь, отвечает Райкер. — Это часть проклятия Тинды. Но мы научились использовать его в своих целях. Те трубки, что вы видели — внутри них особый уголь и мох, который нейтрализует пыльцу. Без них здесь не выжить. Мы ныряем в узкий, совершенно темный туннель, где приходится идти, касаясь плечом плеча товарища. Я чувствую тяжелое дыхание Айрона позади себя и это почему-то придает мне уверенности. Внезапно впереди проступают отблески света, и мы входим в огромную пещеру. Я невольно ахаю, и мой голос эхом разнесся под высокими сводами. Это не просто пещера. Это настоящий город в скале. По стенам, переливаясь в свете фосфоресцирующих грибов, стекают хрустальные струи воды. В центре с грохотом обрушивается мощный водопад, впадая в глубокое прозрачное озеро, от которого поднимается легкий пар. Повсюду вырублены в камне террасы, на которых горят костры и сушатся сети. Воздух наполнен ароматами хвои и жареного мяса. — Добро пожаловать в наш дом, — бросает Райкер, указывая на мягкие подстилки из шкур у воды. — Конь и псы могут отдохнуть здесь. А вам стоит помыться с дороги, о деле поговорим за едой. Он подзывает кого-то жестом руки. – Сандра проводит девушку в купальню, а остальные пусть следуют за мной.  Я замираю. Мне страшно расставаться с единственными людьми, которым я доверяю. Пусть даже и на время. Я смотрю на Лайона. Почему-то именно его поддержка действует на меня максимально успокаивающе. Возможно из-за его мягкого характера. В отличии от холодного Айрона и вечно подшучивающего Скайера, он является островком спокойствия. – Могу я пойти вместе с Дороти? – выпаливает Лайон, прочитав у меня на лице немую просьбу. Я выдыхаю от облегчения. Райкер хмурится лишь мгновение. – Как пожелаешь. – Он отводит взгляд в сторону. – Сандра, принеси нашему гостю чистую одежду к женской купели. Щеки Лайона краснеют. – Но я, я не… – начинает оправдываться он. – Сейчас там никого нет. Она полностью в вашем распоряжении. К нам подходит женщина, должно быть та самая Сандра, и жестом приглашает нас следовать за ней. Видимо слова у них тут не в ходу. – Спасибо тебе, – шепчу я Лайону и мягко улыбаюсь. – Мне было немного страшно оставаться совсем одной среди чужаков. Лайон тоже улыбается и кивает в ответ. – Лучше я, чем Скайер. – Не доверяешь ему? – пытаюсь пошутить я. – Когда дело касается девушек – никогда! – с уверенностью отвечает он, и я издаю смешок. Мы проходим по узкому мостику над бурлящим потоком воды, я подскальзываюсь, но Лайон придерживает меня за талию.  Сандра заводит нас в отдельную нишу, скрытую за переливающейся стеной водопада. Грохот здесь становится глухим, уютным рокотом. В нише устроена природная купальня: небольшая каменная чаша, в которую по бамбуковым желобам из термального источника стекает горячая вода. Над поверхностью поднимается густой молочный пар. После бесконечных дней пути, после пыли дорог, копоти костров и приторности макового поля, это место кажется мне раем. — Мыло, — коротко бросает женщина, протягивая мне грубый серый брусок, а после кладет на выступ чистую стопку одежды. Вторую стопку она кладет рядом и смотрит на Лайона, поджав губы. – Спасибо, – говорит Лайон. Сандра не удостаивает его ответом, кивает мне и исчезает среди камней. Мы остаемся вдвоем. Грохот водопада за стеной ниши создает ощущение полной изоляции от остального мира, словно мы в коконе. – Вы первая, Дороти! Я посижу тут, с-спиной к вам. Н-ичего? — Лайон нервничает настолько сильно, что начинает заикаться. Он поспешно отворачивается и усаживается на плоский валун у самого входа, уставившись в стену воды. Его широкие плечи напряжены, а уши, выглядывающие из-под гривы спутанных волос, кажутся пунцовыми. Он такой милый в этой своей неловкости. Я вспомнила, как уже несколько раз слышала намеки, что у Лайона никогда не было женщины. В его мире, полном войн и проклятий, он умудрился сохранить какую-то почти детскую чистоту. Видимо такая близость его пугает и смущает. — Всё хорошо, Лайон, спасибо, — тихо отвечаю я. Я быстро снимаю грязную одежду. Ткань пропиталась пылью, потом и едким запахом маков. С тихим шорохом штаны и рубашка падают на камни. Я остаюсь полностью обнаженной в облаке пара. Мои мысли невольно уносятся домой, к Ремфри. До мужа у меня было всего двое парней — школьные увлечения, неловкие поцелуи на заднем сиденье старого форда и клятвы в вечной любви, которые забывались к утру. Мой первый настоящий опыт случился именно с Ремфри. Всё было правильно – белые простыни, запах дорогого парфюма, его уверенные руки. Он знал, что делал. Это было хорошо. Спокойно. Приятно. Но, признаться честно, в нашей близости никогда не было фейерверков. Не было того первобытного трепета, который заставляет землю уходить из-под ног. Не было той необъятной страсти, о которой я читала в книгах. Я осторожно ступаю в каменную чашу. Горячая вода обволакивает бедра, живот, грудь. Я издаю невольный стон наслаждения и тут же прикусываю язык, заметив, как вздрогнула спина Лайона. Бедный парень, он, кажется, даже дышать перестал. Стоит завязывать с воспоминаниями. Беру грубый брусок мыла. Оно пахнет хвоей и содой, щиплет мелкие царапины на коже, но это очищение приносит почти физический экстаз. Я намыливаю плечи, глядя на силуэт Лайона через пелену пара. Он сидит неподвижно, как изваяние. Интересно, о чем он думает? Ощущает ли он такое же смущение, что и я? Думает ли он обо мне? Я тру кожу до красноты, а затем еще несколько минут наслаждаюсь горячей водой и паром, прежде чем вылезти из купели. — Я закончила, Лайон. Можешь поворачиваться... то есть, нет, подожди, я одеваюсь! — спохватываюсь я, вызывая новый приступ красноты на его шее. Я быстро натягиваю серое хлопковое платье. Оно приятно ласкает чистую кожу. Руками я начинаю распутывать волосы. — Твоя очередь. Вода просто чудесная. Я меняюсь с ним местами. Теперь я сижу спиной к купальне, глядя на колышущуюся стену водопада. Слышу всплеск воды — Лайон зашел в чашу. Слышу его прерывистый вздох. Он видимо тоже наслаждается процессом. Проходит минут десять. Тишина становится почти осязаемой. — Дороти, я... я почти всё, — доносится его голос, в котором всё еще дрожит смущение. Оборачиваюсь чуть раньше времени и замираю, забыв, как дышать. Лайон стоит ко мне полубоком, только собираясь набросить на плечи чистую рубаху. На нем лишь свободные серые штаны гилликинов. Я всегда считала его просто худым, даже хрупким по сравнению с массивным Айроном, но под его кожей перекатываются сухие, жесткие мышцы. Его спина и руки покрыты сетью мелких шрамов, а кожа кажется бронзовой в свете светящихся грибов. В нем нет грубости, но есть скрытая, колоссальная сила. Лайон замечает мой взгляд и застывает, прижимая рубаху к груди. Его глаза расширяются. — Ой! — я резко отворачиваюсь обратно, чувствуя, как лицо заливает жар. — Прости, я думала... я не хотела…  — Ничего, Дороти, — его голос звучит теперь тише и как-то глубже. — Я уже… всё. Через минуту он подходит и встает рядом. Его влажные волосы пахнут тем же горьким мылом, что и мои. — Идем? — спрашивает он, протягивая мне руку, чтобы помочь перейти скользкий мостик. — Да, идем, — я вкладываю свою ладонь в его. Его рука теплая и мозолистая. Мы выходим к общему костру, где Скайер уже заканчивает похлебку. Тарелка Айрона остается полной. Когда мы подходим ближе, он поднимает голову. Его взгляд проходится по моему лицу, по влажным волосам, задерживается на наших с Лайоном соединенных руках. Я тут же убираю ладонь, спохватившись, что это выглядит странно. Он ничего не говорит, но я вижу, как желваки на его лице на мгновение сжимаются. — Нам нужны ваши люди, Райкер, — Айрон резко возвращаяется к переговорам, словно пытаясь заглушить какую-то внутреннюю вспышку. — Вы говорите, что Тинда даже не подозревает о вашем существовании. Что для нее вы давно погибли. В этом ваша сила. Вы знаете горы. Вы знаете тайные тропы, которые не нанесены ни на одну карту её шпионов. Вы — глаза и уши этой земли. — А зачем нам раскрываться, Вуд? — старый гилликин с длинной седой косой, сидевший по правую руку от Райкера, скептически прикрывает глаза. Его лицо испещрено морщинами, как кора древнего дуба. — Мы здесь в безопасности. Маковое поле — наш верный щит, оно кормит Тинду иллюзиями, а нас покоем. У нас есть еда, есть чистая вода, есть этот надежный свод над головой. Зачем нам проливать кровь за твое восстание? Неужели есть кто-то, кто может занять ее место? – Такой человек появится в свое время. По вашему лучше жить в вечном страхе? – Страх существует лишь в головах. Мы живем в безопасности, – отвечает Райкер. — Это не безопасность, — Айрон хмурится. Его брови сошлись у переносицы, а в голосе кипит холодная ярость. — Это медленное, трусливое угасание в норе. Вы живете как кроты, пока наверху гниет всё, что вам когда-то было дорого. Вы думаете, стена воды и поле маков будут защищать вас вечно? Голод Тинды неутолим. Она доберется и до вас. – Тогда мы и вступим в войну, – заключает старик. Я вижу, что они не слушают его. Айрон говорит на языке воина, но эти люди уже не помнят как воевать. Они слишком долго жили в покое, они полюбили свои цепи. Я хочу как-то помочь Айрону. Но что я могу? Я не знаю этот мир и его законов. Даже в Канзасе я никогда не высказывала своего мнения вслух. За зваными ужинами с партнерами Ремфри я была идеальной декорацией. Молчала, улыбалась и слушала разговоры о прибыли, акциях и самолетостроении. Умом я понимаю, что происходящее здесь меня не касается. Что я должна просто сидеть и ждать, пока мужчины договорятся. И все же, повинуясь какому-то внутреннему порыву, я неожиданно делаю шаг ближе и сажусь на холодный камень рядом с Айроном. Он вздрагивает. Я чувствую, как его тело напрягается, он бросает на меня свой привычный взгляд. Гремучая смесь раздражения и предупреждения. «Уйди, не мешай», — читаю я в его глазах. Но я не ухожу. Я смотрю прямо на Райкера, а затем на старика с седой косой. — Вы говорите, что вы в безопасности? — мой голос звучит неожиданно твердо. Он вибрирует, отражаясь от высоких сводов, и я сама удивляюсь его силе. — Но посмотрите на себя. Вы не вольные люди, вы — узники собственного страха. Вы закрываете глаза на то, что происходит снаружи, надеясь, что мир забудет о вас, если вы забудете о нем. Вы похожи на маленьких детей, которые играют в прятки. Они закрывают лицо ладошками и искренне верят, что раз они никого не видят, то и их не видно. Айрон закрывает глаза и мучительно медленно потирает переносицу двумя пальцами, делая глубокий, тяжелый вдох. Я кожей чувствую его скепсис. Он не воспринимает мои слова всерьез, для него я сейчас помеха, затягивающая безнадежный спор. — То, что я успела увидеть и услышать за эти дни, — продолжаю я, не давая старику вставить слово, — наталкивает меня на мысль, что Тинда не так глупа, как вам хочется верить. Вполне возможно, что она уже знает о каждом вашем шаге. Просто сейчас вы ей неинтересны. Вы ей не мешаете, пока сидите тихо. Но если она решит — а она решит, — что вы можете быть полезны или опасны, она придет. И тогда у вас не будет выбора. Неужели вы предпочтете умереть в одиночку, вместо того чтобы иметь рядом верных союзников? Райкер смотрит на меня в упор. В его глазах отражается ледяное спокойствие, за которым скрывается усталость.  — Красивые слова, чужачка, — подает голос старик, и его губы кривятся в горькой усмешке. — Но слова несут за собой последствия.  Мы сохранили здесь самое ценное. Жизни наших детей. Мы не воюем не потому, что трусливы, а потому, что цена победы — полное истребление тех, кто нам дорог. Разве это не мудрость? Сохранить то малое, что осталось? Я качаю головой. — Мудрость — это знать, когда бездействие превращается в самоубийство. Я чужая здесь. Я попала сюда случайно, по ошибке судьбы. У меня дома, в Канзасе, остался пятилетний сын, который, я верю, ждет меня каждый вечер у окна. У меня остался муж, чья жизнь сейчас, вероятно, превратилась в кошмар. Я больше всех на свете хочу сейчас оказаться в нашей тихой гостиной, укрыть Лаймена одеялом и читать ему сказки, в которых добро всегда побеждает зло. Я делаю паузу, переводя взгляд на Айрона, Лайона и Скайера.  — Эти люди ничего мне не должны. Я для них лишь обуза. Но они решили помочь мне вернуться домой. Рискуя собой, вступая в схватки, от которых вы бежите. Почему? Потому что они храбрые, участливые и верные своему слову воины. Они понимают, что мир не заканчивается у входа в их собственную пещеру. Они — ваш единственный шанс. Не просто доживать свой век в темноте, а снова увидеть рассвет под открытым, свободным небом. Свобода — это единственное, что оправдывает саму жизнь. Свобода – единственное, за что стоит бороться. Старик медленно наклоняется вперед, его лицо оказывается совсем рядом с моим. — А что ты скажешь про любовь, Дороти из Канзаса? — спрашивает он тихо, и в его голосе больше нет насмешки, только глубокая печаль. — Разве не за любовь борешься ты, пытаясь вернуться к сыну? Если мы пойдем на войну, мы поставим любовь под удар. Мы можем потерять тех, кого любим. Стоит ли свобода того, чтобы разрушить любовь? Я замираю. Этот вопрос бьет под дых. Я вспоминаю теплые ладошки Лаймена и спокойный взгляд Ремфри. — Любовь тоже стоит борьбы, — отвечаю я, и мой голос дрожит. — Но любовь без свободы рано или поздно превращается в клетку. Сначала это золотая клетка, как ваша гора, где тепло и сытно. Но потом прутья начинают сжиматься. Вы не сможете по-настоящему любить своих детей, если не сможете гарантировать им мир, в котором они будут вольны выбирать свою судьбу. Свобода — это почва. Любовь — это цветок. На мертвой, отравленной страхом почве ничего не вырастет, кроме сорняков и боли. Начинать нужно с фундамента. С самого права жить. В пещере воцаряется такая пронзительная тишина, что кажется, будто само время остановилось. Слышно только мерное, гипнотическое падение капель воды где-то в глубине озера. Райкер долго смотрит на меня, его глаза изучают каждую черточку моего лица, каждую морщинку, словно он пытается прочесть мою историю по глазам. Затем он медленно, почти торжественно переводит взгляд на Айрона. — У этой женщины слова острее, чем твой топор, Вуд, — произносит он низким, вибрирующим голосом. — Давно я не слышал такой горькой и честной правды от тех, кто не принадлежит к нашим горам. Айрон медленно поворачивает голову ко мне. И в этот момент я вижу то, чего подсознательно ждала с самой первой нашей встречи. В его серых глазах больше нет льда, нет того колючего холода, который заставлял меня съеживаться. Там горит что-то новое. Уважение. Глубокое, почти осязаемое уважение воина, который внезапно увидел равную себе силу. Он смотрит на меня так, будто я только что в одиночку, без оружия, взяла неприступную крепость. — Мы готовы обсудить условия союза завтра утром, — наконец произносит Райкер, и в его голосе больше нет сомнений. — Но, кажется, твоя спутница только что сделала то, что не удавалось тебе годами — она перевесила чашу весов. Он встает и хлопает ладонью по столу. – Переночуйте здесь. А завтра продолжите путь.  – Он удаляется на несколько шагов, но потом оборачивается и как бы невзначай добавляет. – Хотя на твоем месте, Вуд, я бы несколько раз подумал, возвращать ли такого отличного дипломата домой. Он уходит, а мы остаемся сидеть еще немного. Айрон, Скайер и Лайон о чем-то тихо переговариваются, то и дело поглядывая на меня. Но я не вступаю в разговор. Я думаю о том, что только что произошло. О том, как я не побоялась высказать свое мнение и это принесло плоды. Я испытываю гордость и азарт, и желание повторить свой успех. Этой ночью, устроившись на мягких шкурах в маленькой каменной каморке, я слушаю гул водопада и чувствую, как в груди разливается странное, щемящее тепло. Я не знаю, что принесет нам утро и какие ужасы ждут меня впереди. Но я точно знаю одно: что-то начинает меняться. Мне кажется, что Айрон больше не считает меня обузой. Или хотя бы не думает, что я совсем бесполезна. Эта маленькая победа сегодня делает меня частью истории этой необычной страны. И мое сердце сжимается от осознания, что скоро мне придется покинуть ее. Навсегда.