Глава 2 Метод отрицания

В кабинет всегда пахло одинаково: кофе, пыльные бумаги и остатки дорогого парфюма, который он уже не чувствовал. Даниил Анатольевич Кравец положил тетрадь на край стола и уставился в монитор. Но не видел там ничего. Глупо улыбается. Как будто её это веселит. Как будто она не понимает, куда лезет. Она же девчонка. Только первый курс. Только-только оторвалась от школьных парт. А он… Он десять лет держал себя в руках, не позволяя себе даже мысли. Никогда — никогда! — не интересовался студентками. Ему хватало коллег. Женщин с опытом, амбициями, харизмой. Женщин, у которых были границы. А у неё? У Валерии? Вместо границ — блестящие глаза. И то самое "простите", брошенное с такой… странной мягкостью. Как будто она не сопротивляется, а сдаёт оружие. Он должен остановить это. Немедленно. Если сейчас не выровняет дистанцию — она разобьётся. А он... он сломается. Он знал, как такие истории заканчиваются. Видел. И сам себе пообещал — никогда. В университете всё стало раздражать. Слишком шумные студенты. Слишком яркий свет в коридоре. Слишком тихий голос Леры, когда она отвечала у доски. Словно всё в ней было слишком. Не подходило. Неуместно. И хуже всего — она не отступала. Не устраивала сцен. Не бегала за ним. Просто была. В аудитории, в списке, в голове. Он пытался быть строже. Колючее. Холоднее. — Ваши формулировки — как беззубые котята, — бросил он ей на семинаре. Она вздрогнула, но не отвернулась. Только немного сильнее сжала ручку. Почему-то это бесило ещё больше. Вечером Кравец сидел в машине перед домом. Смотрел на сжатый в пальцах руль. И вспоминал, как у него самого была влюблённость. Такая же — в преподавателя. Когда ему было двадцать. Он тогда думал, что умрёт от этого чувства. Что оно — на века. А потом прошло. Просто... прошло. Если бы кто-то вылечил его тогда — избавил бы от стольких бессонных ночей, бессмысленных фантазий, горьких унижений. Он бы сказал спасибо. И он сделает это для неё. Потому что он взрослый. А она — всего лишь юная девочка с улыбающимися глазами. Он не имеет права быть ещё одной травмой.

***

— Валерия, задержитесь на минуту, — сказал он, не глядя. Голоса студентов еще не успели стихнуть в коридоре, а она уже застыла с приоткрытым ртом. Словно всё, что её держало — ускользнуло. Она медленно подошла к столу, прижав к груди тетрадь. Он всё так же не смотрел. Сидел, склонившись к журналу, с пальцами на висках, будто боролся с мигренью. Зато напряжение в воздухе — оно было очень даже зримым. — Присаживайтесь. Она послушно села. Деревянный стул скрипнул, и этот звук отчего-то показался ей предательским. Пожалуйста, пусть он просто скажет, что она ошиблась в теме. Или допустила грубую орфографическую ошибку. Или хоть что-то нормальное... Он наконец посмотрел на неё. Спокойно. Но в этих глазах что-то было не так. Слишком пристально. Слишком явно. — Скажите честно, вы на что-то рассчитываете? Она не сразу поняла, что он сказал. Мозг отказывался складывать эти слова в осмысленное предложение. — Что? — На что вы надеетесь? — повторил он ровнее. — Когда... глядите вот так. Когда задерживаетесь после пары, чтобы задать вопрос, который могли бы задать по почте. Когда стоите под кабинетом, хотя я точно знаю, что у вас нет следующей пары. Она молчала. Челюсть будто заблокировалась, и даже воздух не хотел проходить в лёгкие. — Мне не семнадцать, Валерия. Я не мальчик из общежития, которому можно улыбнуться — и он побежит за вами до конца недели. Он встал. Обошёл стол и встал рядом. Не прикасался. Но стоял слишком близко. — Вы влюбились, — сказал он беззвучно. Как приговор. Как диагноз. Она выдохнула. — Я… нет, — начала было, но он перебил. — Не лгите. Не мне. Пауза. — И не себе. Он подался чуть ближе. И этого было достаточно, чтобы её сердце буквально задрожало. — Это пройдет, — добавил он уже тише. — Обязательно пройдет. Глупо, да? Вы даже не знаете меня. Я вам кажусь особенным. Вы придумали человека, в которого можно влюбиться. Но я — не он. И вам будет больно. Пока не пройдет. Её глаза были широко распахнуты, будто она попала под холодный дождь, и не знала — бежать или стоять. — А если не пройдёт? — вырвалось из неё. Он усмехнулся. Усталой, хищной усмешкой, будто именно этого и ждал. — Тогда я помогу.

***

Он закрыл за ней дверь. И только тогда позволил себе выдохнуть. Очень медленно. Словно выпускал не воздух — а всё, что нельзя было чувствовать. Она сказала: а если не пройдёт. Сказала это не девчачьим голосом, а тем тоном, от которого ломаются и взрослые. Он должен остаться взрослым. И он сделает то, что обязан. Поможет ей "вылечиться". Ведь это — всё, что он может себе позволить.