Глава 3 Побочные эффекты

Она не помнила, как вышла из кабинета. Просто оказалась в коридоре. Люди ходили, кто-то звал на кофе, кто-то смеялся, а она стояла у стены и держалась за папку, как за спасательный круг. "Тогда я помогу". Эти слова всё ещё звучали внутри, гулко, как если бы в голове стучали по пустому ведру. Он всё понял. Он сказал это вслух. Теперь это — реальность. Она не могла понять, стало ли легче. Наверное, нет. Раньше это было тайной. Мечтой. Смешной болезнью, которую можно было скрыть под шутками и выдуманными вопросами про лекции. Теперь это диагноз. И доктор решил лечить. — Лер, ты чего такая? — подскочила одногруппница, Алиса. — Снова завалила вопрос на паре? Лера с трудом вспомнила, что надо как-то двигать губами. — Да нет. Всё норм. Просто... не выспалась. Она даже попыталась улыбнуться, но на лице вышло нечто неловкое. Алиса пожала плечами, привычно: — Ну, пойдём кофе купим. Ты как призрак. — Я… сейчас догоню, — выдавила Лера. Когда та ушла, Лера подошла к окну. Сквозь мутное стекло светило солнце, совсем сентябрьское. Ни яркое, ни тёплое, просто было. Она смотрела в него и думала о нём. О Даниле Анатольевиче. О том, как он говорил это слишком спокойно. О том, как был близко. И, чёрт возьми, это было ужасно — потому что где-то в глубине она даже хотела, чтобы он это заметил. Чтобы он увидел, насколько далеко это зашло. И он увидел. И теперь...

***

Урок №1: игнор. Он вошёл в аудиторию и не посмотрел в её сторону. Вообще. Обошёл их, что-то объяснял, записывал, отшучивался — как всегда. Только будто в этом "как всегда" появилась дистанция. Чуть холоднее. Чуть строже. Когда она задала вопрос — вполне реальный, между прочим, — он ответил через стол, даже не приблизившись. Словно каждый сантиметр между ними теперь защищён колючей проволокой. Он начинает лечить, — подумала она. И почему-то это было так больно, будто он забрал не только взгляд, но и воздух. Словно его присутствие рядом раньше успокаивало, и только теперь она поняла, насколько. Урок №2: насмешка. Через пару дней она услышала, как он бросил фразу одному из преподавателей в коридоре: — ...первокурсницы вечно в кого-то влюбляются. Проходит. Гормоны. Лера проходила мимо. Он знал. Он точно знал, что она рядом. И это было хуже, чем если бы он закричал ей в лицо. Потому что с презрением справиться легче, чем с иронией. Урок №3: игнор повторный, усиленный дозой равнодушия. Он стал будто бы вообще не замечать её. Говорил с остальными, отвечал на вопросы, шутил. Но когда дело доходило до неё — сухо, строго, без капли человеческого. Так, как будто они никогда не оставались вдвоём в тишине кабинета. Как будто её слов «а если не пройдёт?» не было. Но они были. И эти слова теперь болели. Глупо болели. Не из-за того, что он отказал. А из-за того, как. Вечером она смотрела в потолок, лёжа на кровати в общаге. Над ней кто-то громко слушал музыку. Где-то хлопали двери. Она держала в руках блокнот. И снова рисовала. Он выходил у неё разным. Иногда просто силуэт. Иногда — взгляд, который невозможно было передать. Иногда — спина, уходящая от неё прочь. Побочные эффекты лечения? Она начинала скучать. По игнорированию. По насмешке. По его взгляду. И это было страшнее влюблённости. Она перестала рисовать его лицо. Слишком живое. Слишком реальное. Руки — пожалуйста. Силуэты — сколько угодно. Но глаза… Каждый раз, когда она пыталась прорисовать взгляд — выходило не то. Или, наоборот, слишком то, и она рвала лист. Не потому что плохо. А потому что больно. Иногда она задавалась вопросом: а может, он прав? Может, всё это просто временное помешательство? Очередная романтическая ошибка, на которой она потом посмеётся? Только почему тогда всё в груди жалось, стоило ему появиться в поле зрения? Почему её пальцы сжимались, когда он проходил мимо — как будто организм хотел ухватиться за этот миг, за запах его пальто, за складку на рукаве? Почему даже его голос, спокойный, сдержанный, отстранённый — цеплял её больше, чем любые комплименты? Она не знала, как разлюбить. Как будто он стал частью какого-то внутреннего языка. Немного раздражающего, немного жгущего, но... родного.

***

На четвёртую неделю его "лечения" она случайно столкнулась с ним в коридоре, уже вечером. Университет почти пустой, коридоры полумрачные. Она несла книги — настоящая первокурсница, уставшая, сонная, с хвостиком и в тёплом свитере, который растянулся на локтях. Он вышел из угла, глянул мельком и — ничего. Прошёл мимо. Она осталась стоять. И вдруг, откуда-то глубоко — почти бессознательно — вырвалось: — А если не помогает? Он остановился. Медленно обернулся. Смотрел в неё секунду, две. Что-то в этом взгляде было невыносимо честным. — Что именно? — сухо. — Лечение, — сказала она. — Ну… то, что вы делаете. Он шагнул ближе. Только один. Её сердце стукнуло громче. — Тогда будем искать другой метод, — тихо. — Почему вы так стараетесь? — спросила она. Голос у неё чуть дрогнул, но она не отвела взгляд. — Вам что, всё равно? Он посмотрел на неё долго. И в этом взгляде было слишком много того, что она не умела читать. А потом сказал: — Потому что не хочу, чтобы ты себе навредила. Ты себе, — а не мне. Он снова отгородился. Как будто она — ребёнок с температурой, и его долг — сбить жар, а не разбираться, откуда боль. — Знаете, иногда я думаю, — выдохнула Лера. — Что если бы вы просто разозлились, накричали, посмеялись даже... — она сжала руки. — Было бы проще. А вы — как ледяная ванна. Противная, полезная, и тебя никто не спрашивает. Он усмехнулся. Тихо. Беззлобно. — Зато эффективно. — Нет, — сказала она. — Ни капли. Он смотрел в неё. А потом шагнул ближе. — Лера, — голос стал ниже, — ты всё ещё уверена, что это чувство — реальное? — А вы всё ещё уверены, что оно временное? Он остановился на расстоянии полуметра. И она поняла — сейчас он не преподаватель. Сейчас он — просто человек. Молодой, уставший, не до конца равнодушный, как хочет казаться. — Ты хочешь честно? — спросил он. Она кивнула. Он наклонился чуть ближе, голос опустился до шёпота: — Я надеюсь, что оно временное. Потому что если нет — нам обоим будет чертовски тяжело.